Глава 14

На другой день я отправился в кают-компанию с парой исписанных листов — отчетом о сэкономленных на «пересолке» мяса казенных деньгах. И оказался в самом эпицентре новой бури.

Крузенштерн резкими, рублеными шагами мерил тесное пространство палубы. Резанов сидел за столом, нервно барабаня пальцами по столешнице.

— Иван Федорович, я понимаю вашу тревогу, но скупать сейчас свежую датскую капусту — чистое безумие! Бюджет и так трещит! — вещал камергер.

— Безумие, Николай Петрович, это идти в океан без единого бочонка кислой капусты! — рявкнул капитан, резко обернувшись. — Свою мы выбросили за борт. Без противоцинготных средств матросы сгниют заживо! Болезнь выкосит половину экипажа еще до экватора. Я прикажу закупить зелень сегодня же и засолить прямо в порту!

Я деликатно кашлянул, привлекая внимание.

— Позвольте вмешаться, господа начальники.

Оба разом замолчали, уставившись на меня.

— Иван Федорович, — я положил бумаги на стол. — На дворе конец августа. Капуста еще осенний сок не набрала. Лист сухой, жесткий. Если мы ее сейчас в бочки закатаем, да в теплый трюм спустим — она у нас аккурат к Канарским островам в чистый навоз превратится. Капусту по первому заморозку солят, в ноябре или декабре.

Крузенштерн замер. Как опытный моряк, он в земледелии смыслил мало, но логику уловил правильно.

— И с чем же мы пойдем? С молитвами⁈ — в отчаянии всплеснул руками капитан.

— С шиповником, — спокойно ответил я. — В Копенгагене полно дешевого сиропа из шиповника и черной смородины. Сибирские промышленники только им от гниения десен и спасаются. До Бразилии нам этого зелья хватит за глаза. А там, или на худой конец на Мадейре, забьем трюмы дешевыми лимонами. Англичане так делают.

Крузенштерн недоверчиво нахмурился. — Позовите Эспенберга! — бросил он вестовому за дверью.

Судовой лекарь явился быстро. Выслушав суть спора, доктор поправил очки. Про сибирский шиповник он, будучи адептом академической науки, дипломатично промолчал, зато идею с цитрусовыми поддержал со всем пылом.

— Истинно так, господин капитан. Британское адмиралтейство недавно начало выдавать матросам лимонный сок вместе с грогом. Весьма действенное средство для очищения крови и восстановления баланса гуморов. Я настоятельно рекомендую этот путь. Благо в Копенгагене их вполне можно купить.

— Лимоны не сохранить так долго, как нужно для кругосветного плавания! — заметил капитан.

— Нам достаточно доплыть до Мадейры, там можно закупить еще лимонов. А затем пополним запасы в Бразилии! — заметил я.

После долгой дискуссии Крузенштерн все-таки сдался.

Закупка бесполезной августовской капусты отменялась. Бюджет экспедиции избежал очередной пробоины. Я, вполне довольный собой, коротко поклонился и вышел за дверь, оставив начальство обсуждать дальнейшие планы.

Вышел — и остановился.

Тонкая дощатая переборка звук не держала от слова «совсем». И то, что я услышал в следующую секунду, заставило меня прирасти к палубе.

— С провиантом решили, Николай Петрович. А теперь извольте решить главную проблему! — голос Крузенштерна звенел от сдерживаемой ярости. — Водоизмещение моего шлюпа — всего четыреста пятьдесят регистровых тонн. Корабль перегружен чудовищно! А завтра в Копенгагене на борт поднимаются астроном Горнер и естествоиспытатель Тилезиус с научным оборудованием. Куда прикажете их подселить⁈ К пуделю князя Ухтомского⁈

— Иван Федорович, каюты давно распределены… — примирительно начал Резанов.

— Я настоятельно требую оставить на берегу бесполезный балласт! — отрезал капитан. — Ваша свита, эти так называемые кавалеры посольства — абсолютно бесполезные на море люди! Они не умеют работать с парусами. Занимают дефицитное место и путаются под ногами. Я ставлю условие, господин камергер: либо вы списываете эту золотую молодежь на берег здесь, в Дании, либо я применяю власть командира военного судна. И лично вышвырну всех волонтеров, включая этого чересчур самостоятельного графа Толстого!

Повисла тяжелая тишина.

Я медленно, стараясь не скрипеть половицами, отошел от переборки. Холодок пробежал между лопаток.

Кажется, резко запахло паленым. Крузенштерн — мужик упертый, настоящий флотский ледокол. Он этот вопрос дожмет. А Резанов, при всем своем высоком статусе, защитить меня не сможет, если дело дойдет до прямого бунта команды и капитана. Я для них обоих — всего лишь один из пассажиров. Полезный, забавный, но заменимый.

«Так, чувак, отставить мандраж», — холодно приказал я себе. «Ситуация ясна. Кораблю требуется жесткая оптимизация штатного расписания. Квадратных метров мало, претендентов много. Значит, конкуренты должны уйти. Сами. Добровольно, быстро и с песней. Чтобы капитан получил свои каюты, посол сохранил лицо, а я — остался единственным незаменимым членом свиты».

Кажется, пришло время открыть небольшой филиал ада в нашей тесной плавучей общаге.

Дождавшись, пока Левенштерн уйдет на вахту, я организовал в нашей тесной каюте внеочередное собрание акционеров. Пригласил всю посольскую молодость: Соймонова, Ливена, Козицкого, Тургенева и князя Ухтомского, который притащился вместе со своим неразлучным пуделем.

На столе тускло горел масляный фонарь, легла колода карт, булькнул по кружкам крепчайший ямайский ром. Атмосфера царила расслабленная. Мажоры предвкушали легкую игру, выпивку и романтические байки о заморских странах.

Тут я включил режим «бывалого». Сдал карты, пригубил ром и тяжело, сокрушенно вздохнул.

— Видали, господа, как мы намедни тухлую капусту за борт метали? — бросил я как бы между делом, разглядывая свои карты.

— Видали, Фёдор Иванович. Смердело изрядно, — поморщился изнеженный Ливен.

— Смердело — это полбеды. Беда в том, что другой-то капусты у нас нет. И Крузенштерн новую закупать не стал. Сказал, дескать, не сезон, сгниет в тропиках.

Кавалеры непонимающе переглянулись.

— И что с того? — пожал плечами грузный Соймонов, уже успевший захмелеть. — Подумаешь, щей не похлебаем. Переживем как-нибудь!

— Щи тут ни при чем, сударь. Средств от цинги на корабле больше нет, — я понизил голос, заставив их придвинуться ближе. — Мы идем в океан голыми руками. Знаете, что такое скорбут, господа? Это когда у тебя сначала чернеют и опухают десны. Потом зубы начинают шататься и выпадать прямо в ладонь, стоит только сухарь куснуть. А потом отваливаются куски гниющего заживо мяса. И воняет от человека так, что его в лазарет не пускают. Оставляют на палубе помирать, чтоб остальных миазмами не заразил.

Ливен побледнел. Соймонов нервно сглотнул, отодвинув от себя кружку с ромом.

— Но цинга — это если сильно повезет, — философски продолжил я, тасуя колоду. — Если не повезет, дойдем до экватора. Жара такая, что смола в пазах кипит. Вода в бочках тухнет, заводится в ней мелкий такой, незаметный глазу червь. Выпьешь кружечку — и начнется кровавый понос. Или тропическая лихорадка. А если, не дай бог, за борт упадешь — там акулы. Твари размером с нашу шлюпку. Откусывают ногу играючи, вместе с костью.

В каюте повисла тяжелая тишина. Пудель Ухтомского тихо заскулил, словно почувствовав приближение проблем.

— Но самое интересное начнется на островах, — я добивал их психику методично, вспоминая все просмотренные в девяностые кассеты с документалками. — Полинезия. Дикари. Вы слышали, что стало с великим капитаном Куком? А с Лаперузом?

— И… и что с ними стало? — дрогнувшим голосом спросил Соймонов. На его пухлом лбу выступила обильная испарина.

— Сожрали, — буднично констатировал я. — Туземцы на Нуку-Хиве, куда мы держим путь, очень уважают белое мясо. У них там специальные земляные печи. Выкапывают яму, кладут раскаленные камни, оборачивают человека в банановые листья… и запекают. Особенно они любят в меру упитанных, с нежной кожей. Мясо тогда мягкое, сочное…

Я сделал паузу и очень выразительно, с ног до головы, оглядел пухлого Соймонова.

Тот пошел нездоровыми пятнами. Дыхание его участилось, глаза округлились от первобытного ужаса. Психика тепличного столичного мальчика лопнула с оглушительным треском. Ордена, слава и экзотика мгновенно померкли перед перспективой стать печеным окороком на туземном празднике.

— Вы… вы преувеличиваете, граф. Дикари, конечно, дикари, но…

— Преувеличиваю? — я наклонился ближе. — Спросите у тех, кто вернулся из предыдущих экспедиций. Например, из экспедиции Лаперуза.

Ухтомский первым отвёл взгляд. Козицкий побледнел. Все знали, что Лаперуз исчез вместе с кораблем, и судьба его была неизвестна.

Через несколько секунд Соймонов уже тяжело дышал, а Ливен начал ёрзать на стуле.

— Мне… мне дурно, — Соймонов тяжело поднялся, цепляясь за край стола. — Здешний климат определенно вредит моему здоровью, — Ливен тоже вскочил, белый как мел. Его руки откровенно тряслись.

— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им в глаза. — Геройство — это не только с шашкой наголо бегать. Истинное мужество — вовремя осознать слабость своего организма и не стать обузой для экспедиции. Никто вас не осудит, если вы останетесь в цивилизованной Дании. Лечиться.

Этого оказалось достаточно. Сломленные Соймонов и Ливен, едва не сбив друг друга в дверях, рванули из каюты. Я точно знал их маршрут: прямо к Резанову, в слезах умолять списать их на берег по причине внезапно открывшейся телесной немощи. Посланник с удовольствием разыграет благородство и отпустит «болящих», сохранив и свое, и их лицо.

Два дефицитных места на корабле только что освободились. Первый этап «оптимизации» прошел безупречно.

Проводив беглецов взглядом, я неспешно собрал со стола брошенные ими карты и плотоядно посмотрел на оставшуюся троицу. Козицкий, Ухтомский и Тургенев пока держались, хотя и сидели притихшие.

— Что ж, господа, — я ласково улыбнулся, а мой большой палец привычно лег на рубашку верхней карты, нащупывая крошечный металлический шип на перстне. — Слабые духом нас покинули. Продолжим игру? Ставки повышаются.

Дверь за малодушными беглецами скрипнула и плотно закрылась. Я перевел взгляд на оставшуюся троицу.

Тургенев к этому моменту уже окончательно потерял связь с реальностью. Он самозабвенно уничтожал ямайский ром, стеклянным взором наблюдая за пламенем фонаря. Я мысленно поставил на нем галочку — этот дозреет чуть позже. Моей главной целью сейчас были азартные и горячие Козицкий с князем Ухтомским.

Игра в макао возобновилась, но градус напряжения за столом взлетел до небес. Я отключил режим добродушного соседа и превратился в профессионального каталу из девяностых. Благо, хмель надежно притупил бдительность юных аристократов.

Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.

Наличные деньги у кавалеров закончились минут через сорок. Серебряные пиастры и золотые империалы перекочевали на мою половину стола. Но дворянский гонор и слепой азарт — страшная смесь.

— Отыграемся! — хрипло выдохнул Козицкий, расстегивая ворот мундира. — Безусловно, — я вежливо кивнул. — Наличных нет? Пустяки. Мы же благородные люди, господа. Пишите векселя. Слово чести — крепче стали.

Я пододвинул им бумагу и чернильницу.

Снежный ком покатился с горы. Долговые расписки ложились на стол одна за другой. Суммы росли в геометрической прогрессии. Хмель выветривался, сменяясь липким, холодным потом, но остановиться они уже не могли.

Раздача. Вскрытие.

— Девятка, — спокойно произнес я, переворачивая карты. — Банк мой.

Ухтомский глухо застонал и закрыл лицо руками. Козицкий сидел белый как мел, глядя на пустую столешницу.

Я быстро прикинул в уме сумму написанных ими векселей. Цифра получалась астрономическая — больше их годового содержания. В девятнадцатом веке карточный долг чести — это вам не банковский кредит в моем времени. Коллекторов тут не присылают. Тут либо плати, либо немедленно стреляйся, иначе — позор на всю жизнь, сломанная карьера и отлучение от приличного общества.

Юноши были раздавлены. Они только что проиграли не только деньги, но и собственные жизни.

Я неторопливо собрал со стола стопку их расписок. Выдержал долгую, звенящую паузу, наслаждаясь их животным ужасом.

А затем картинно, с громким треском, разорвал пачку векселей пополам.

Козицкий вздрогнул. Ухтомский убрал руки от лица, не веря собственным глазам.

— Мы же свои люди, господа, — я миролюбиво улыбнулся и бросил обрывки бумаги на пол. — Я прощаю вам долг. До последней копейки. Считайте это дружеским уроком.

— Фёдор… граф… — пролепетал Ухтомский, едва не плача от нахлынувшего облегчения. — Я век не забуду…

— Но есть одно малюсенькое условие, — мой голос лязгнул металлом, разом обрывая их восторги. — Завтра утром вас, господа, на этом корабле быть не должно. И вашей псины — тоже.

Пудель под лавкой испуганно тявкнул.

— Вы прямо сейчас идете к Николаю Петровичу, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И заявляете, что морская жизнь не для вас. Что вы страсть как желаете остаться в просвещенной Европе для изучения изящных искусств. Утром вы сходите на берег Копенгагена со всем своим багажом. Иначе склеенные векселя завтра же уйдут в полк и вашим семьям в Петербург. Я ясно излагаю?

Выбор между публичным позором, пулей в лоб и веселой жизнью в Европе был очевиден.

— Да! Да, разумеется! — Козицкий вскочил, горячо пожимая мне руку. — Искусства! Европа! Мы всё поняли, Фёдор Иванович! Спаситель вы наш!

Они вымелись из каюты быстрее, чем убегали испуганные цингой Соймонов и Ливен. Ухтомский даже пуделя подхватил на руки, чтобы тот не путался под ногами.

Второй этап оптимизации завершился полным триумфом. Четыре дефицитных места на корабле были свободны.

Я повернулся к единственному препятствию, отделявшему меня от абсолютной победы. Тургенев мирно пускал слюни на зеленое сукно, посапывая во сне в обнимку с пустой бутылкой из-под рома.

«Ну что ж, — подумал я, присаживаясь рядом и грубо тряся его за плечо. — Пора готовить нашу торпеду к запуску».

— Вальдема-ар! Подъем, труба зовет — ласково произнес я, похлопав его по щеке.

Он замычал, попытался отмахнуться, но я бесцеремонно вздернул его за воротник и плеснул в кружку остатки пойла. — Пей.

Тургенев на автомате глотнул, закашлялся и наконец разлепил мутные глаза.

— А? Где все? — он непонимающе оглядел пустую каюту.

— Сбежали, Володя, — я сокрушенно покачал головой, усаживаясь напротив. — Испугались моря. Струсили. Маменькины сынки. Но ты ведь не такой, верно? Ты кремень. Настоящая дворянская честь, белая кость!

Ямайский ром и дешевая лесть ударили в голову безотказным коктейлем. Тургенев приосанился, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд и пьяно ударил себя кулаком во впалую грудь.

— Я⁈ Да я… Я никого не боюсь, Фёдор! Ни черта, ни дьявола!

— Верю, брат. Вижу, — я проникновенно заглянул ему в глаза. — Только вот знаешь, что обидно? Мы, дворяне, элита империи, а нами на этом корыте помыкают, как матросней. Эти флотские совсем берега попутали.

Тургенев нахмурился, пытаясь уловить мысль.

— Взять хотя бы старпома, Ратманова, — я закинул крючок. — Ходит гоголем, на всех орет. Резанов, уж на что посланник, а и тот ему слова поперек сказать боится! А ведь кто такой Ратманов по сути? Моряк. Водила. Наняли его благородных господ через лужу перевезти, а он возомнил о себе невесть что. Тебя тоже недобрым словом поминал…

Глаза Тургенева мгновенно прояснились. Он медленно поставил кружку.

— Что… что он сказал?

— Козлы, говорил, все эти посольские кавалеры. Так и сказал, честное благородное слово!

Глаза «торпеды» начали наливаться дворянским праведным гневом.

— Я вот смотрю на тебя, Вальдемар, и думаю: а слабо тебе пойти и прямо в лицо ему правду бросить? Поставить зарвавшегося лакея на место? Сказать ему: «Сударь, вы всего лишь рыжий извозчик. И ваше место — на козлах». А? Или тоже спасуешь, как Николай Петрович?

Слово «слабо» для пьяного Тургенева работало надежнее ядерного детонатора.

— Да я ему сейчас!.. Я ему покажу, кто тут извозчик! — прорычал он, снося на ходу стул, и решительно вывалился из каюты.

— И земляным червяком его назови, Вальдемар! — с удовольствием крикнул я в спину смертнику. Внутренний Федя Толстой при этом где-то глубоко в подкорке головного мозга приплясывал и корчил рожицы. И недвусмысленно давал понять, что пропустить такое зрелище было бы преступлением.

Выждав полминуты, неслышной тенью я скользнул следом за смертником.

Ратманов обнаружился на шканцах. Старпом стоял, заложив руки за спину, и сурово наблюдал за погрузкой каких-то тюков с пирса. Тургенев, сметая всё на своем пути, словно пьяный носорог, приблизился к офицеру.

— Сударь! — гаркнул Вальдемар, должно быть, обдав старпома таким перегаром, что чайки над мачтой сбились с курса, а ко всему привычный Ратманов поморщился. — Имею честь сообщить вам… что вы… вы — рыжий извозчик! И должны знать свое…

Но договорить Тургенев не успел.

Рефлексы боевого офицера сработали быстрее мысли. Макар Иванович не стал тратить время на светские беседы. Пудовый кулак без замаха, коротко и страшно, впечатался прямо в челюсть зарвавшегося аристократишки. Хрустнуло так, что у меня самого зубы заныли.

Вальдемар оторвался от палубы и, описав красивую дугу, рухнул в бухту канатов, мгновенно отбыв в страну глубокого сна.

Ратманов невозмутимо потер побелевшие костяшки. Оскорбление старшего офицера при исполнении, да еще в присутствии команды — это гарантированное списание на берег с волчьим билетом. А то и военный трибунал. Утром Крузенштерн с превеликим удовольствием вышвырнет дебошира с корабля.

А я привалился спиной к мачте, удовлетворено улыбаясь.

Ну, вот и всё. Психологическая атака, экономическое принуждение и банальная провокация сработали как швейцарские часы. Все пятеро конкурентов устранены чисто и изящно. Каюты для ученых — тех самых заморских светил, чьих имен я пока даже не знал, — освобождены. Резанов спасет лицо, выгнав хулигана Тургенева. Крузенштерн получит свои заветные квадратные метры для этих самых неведомых мне ученых.

Ну а граф Фёдор Толстой только что доказал свою абсолютную полезность. И теперь я остался единственным пассажиром-волонтером, которого с этого корабля уже никто не посмеет списать.

По крайней мере, за здорово живешь.