Глава 15

Благополучное разрешение истории с «пересолкой» окончательно сделало меня на «Надежде» крайне уважаемой личностью. Матросы теперь встречали меня такими взглядами, словно я не сухопутный граф-пассажир, а как минимум воплощение морского бога, ведающий вопросами спасения на морях, сбережения сил от бесполезной работы, а заодно и добычей качественной жратвы. Вся команда, даже боцман и подшкипер, люди суровые и на поклоны скупые, при моем появлении на палубе лихо заламывали шляпы. Ратманов за завтраком тоже сменил гнев на милость.

— А вы, Фёдор Иванович, оказывается, не только в дуэлях сильны, но и в интендантских хитростях, — хмыкнул он, пододвигая мне тарелку с нормальной, не гнилой ветчиной. — Лисаневич в посольстве, небось, до сих пор локти кусает. Такой куш сорвался.

Но настоящий триумф ждал меня, когда к борту «Надежды» подошел вельбот с «Невы». Петр Повалишин, мой старый однокашник по Морскому кадетскому корпусу, взобрался на палубу с таким видом, будто пришел приглашать меня на коронацию.

— Федька! — заорал он, сгребая меня в охапку. — Ну ты и артист! У нас на «Неве» только и разговоров, что о твоей «пересолке». Лисянский хохотал до икоты, когда узнал, как вы Лисаневича обставили.

— Главное, чтобы до Крузенштерна не дошло! — недовольно ответил я.

— Да не беспокойся ты! Флотские своих не выдают! Пошли лучше к нам, я упросил капитана отпустить меня за тобой. Баркас ждет. Устроим сабантуй, пока датский берег не скрылся!

Я с удовольствием принял приглашение. Мне давно хотелось посмотреть на второй корабль нашей экспедиции. Вместе со мной поехали и множество офицеров с Надежды — и лейтенант Ратманов, любивший побуянить, и Ромберг, очень любивший выпить, и мой «однокашник» Беллинсгаузен.

Едва я ступил на палубу «Невы», мой внутренний «перекуп» из девяностых мгновенно сделал стойку. Оба судна покупал в Лондоне капитан Лисянский, оба стоили бешеных денег, но разница… Разница бросалась в глаза сразу.

— Пойдем, проведу тебя по хозяйству, — Повалишин, гордый своим кораблем, потащил меня вниз.

Мы спустились в трюм, и я начал внимательно приглядываться к «железу». «Нева», бывшая английская «Темза», казалась настоящим танком. Шпангоуты стояли густо, один к одному, массивные, из тяжелого темного дуба. Всё судно дышало надежностью и какой-то коммерческой честностью. Это был небольшой, но мощный грузовоз, рассчитанный на то, чтобы годами возить тонны товаров через штормовые океаны.

Незаметно достав нож, я ковырнул дерево в темном углу. Лезвие едва вошло, наткнувшись на плотную, звенящую как кость древесину. В общем, «Нева» была реально стоящей вещью. А вот «Надежду», вполне возможно, просто подшаманили перед продажей, навели марафет, а внутри — гниль. Надо будет при случае пошариться и там в трюме…

Но делиться этими мыслями с радостным Повалишиным я не стал. Не время портить людям праздник.

Когда мы вернулись в кают-компанию «Невы», тут дым стоял коромыслом. Офицеры принимали меня как героя. Портер лился рекой, на столе появились закуски, а следом — и засаленные карты.

— По маленькой, господа? — предложил Головачев, потирая руки.

Мы сели играть в макао. Я видел, что у ребят денег не густо — жалованье на флоте всегда было слезным, а экспедиция только началась. Но азарт горел в глазах у всех.

И я решил их немного «поучить». Пусть запомнят на всю жизнь: в любом порту, в любой таверне может сидеть такой вот «художник», который за пять минут обчистит их до исподнего. Лучше пусть научатся у меня, чем у настоящего каталы в Лондоне или Рио.

Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.

Через пару часов передо мной высилась внушительная стопка серебра и медных грошей. Лица офицеров помрачнели. Особенно досталось Беллинсгаузену — я не только обобрал его до копейки, но и вогнал в долги. Бедняге пришлось написать расписку на четыреста пятьдесят рублей — очень большие деньги для морского офицера, вынужденного рассчитывать только на собственное жалование.

— Ну, Толстой, — вздохнул Повалишин, отодвигая пустой кошелёк. — Ты и в картах такой же везучий, как в жизни. Обобрал ты нас, Федя, до нитки.

В кают-компании повисло то самое неловкое молчание, которое бывает, когда гости проигрывают хозяевам всё до копейки.

Тут я решил, что время пришло.

Откинувшись на стуле, я выдержал паузу и вдруг широко, по-доброму ухмыльнулся.

— Господа, — сказал я, собирая выигрыш в кучу, — признаюсь откровенно, я играл не совсем чисто. Но в благородных целях. Просто решил продемонстрировать, как не самый опытный шулер может надуть целую компанию. В любом порту, куда мы зайдём, найдётся такой же «художник», как я. Только он не будет вашим старым однокашником. И отдавать долг он не станет.

Затем я продемонстрировал ложные тасовки, вольты и технику с полированной крышкой часов. Затем показал перстень-печатку и крошечный, почти невидимый стальной шип.

— Вот этим колю. Один лёгкий нажим — и я уже знаю, где девятка, а где восьмёрка. А вы даже не заметите.

Офицеры замерли, глядя на перстень как на змею.

— Запомните этот урок, — я подмигнул. — И в следующий раз, когда в порту к вам подсядет улыбчивый «друг», сначала посмотрите ему на руки. А лучше — вообще не садитесь играть с незнакомыми.

В довершение разговора я швырнул весь выигрыш обратно на стол.

— А теперь, господа, — я хлопнул ладонью по сукну, — гуляем на мои! Вестовой! Тащи всё вино, что найдёшь!

Мой каминг-аут встретили с шумным восторгом. Особенно поразился Фаддей Беллинсгаузен. Кажется, он не мог даже поверить, что счастливо избежал катастрофы.

— Пойдем-ка, потолкуем! — позвал я его на палубу. Лейтенант послушно вышел за мной.

Когда мы остались одни, пришло время потолковать по душам.

— Не тушуйся, приятель! — приободрил его я. — Ты человек умный и уже понял, что я давно не тот дурной Федька-шут, с которым ты учился в корпусе. Я изменился. И у меня в этой экспедиции свои, очень серьезные дела, в которые тебе лучше не вникать.

Многозначительно заглянув прямо в его расширенные от потрясения глаза, подавляя волю жестким немигающим взглядом, я продолжил.

— С этой минуты ты забываешь о том, что я числюсь здесь каким-то там пассажиром-художником. И намертво забываешь абсолютно все странности, которые за мной замечаешь. Твой рот на замке. А я со своей стороны тебе помогу. Более того, если будешь держать язык за зубами и помогать, когда попрошу, из этого плавания ты вернешься богатым человеком, и с отличной протекцией. Договорились?

Беллинсгаузен медленно кивнул, всё еще не веря в свое внезапное спасение. Кажется, мы поняли друг друга. Во взгляде бывшего однокашника больше не было ни снисхождения к бывшему хулигану, ни опасных подозрений — только жесткое, холодное понимание того, что перед ним сидит совершенно другой, пугающий и влиятельный человек.

Вербовка прошла безупречно: вместо потенциального доносчика, способного рассказать Крузенштерну, какой я на самом деле «художник», я только что получил самого преданного человека на всем русском флоте.

Когда мы вернулись в кают-компанию, тут уже стоял дым коромыслом. Вечер превратился в форменное безумие. Мы пили за флот, за «Неву», за «Надежду» и за мою «гусарскую душу». Получилось, что этим уроком я купил себе лояльность офицерского состава второго судна. Теперь, случись что в океане, на «Неве» за меня пойдут в огонь и в воду.

Доплыть бы только до Камчатки на этом гнилье!

Уже под утро, возвращаясь на баркасе к «Надежде», я смотрел на черную воду и думал о гнилых шпангоутах в нашем трюме.

— Плывем на честном слове и на одном крыле, — пробормотал я, глядя на звезды. — Ну ничего. Главное — команда теперь за меня. А со старым деревом мы как-нибудь разберемся.

* * *

Вынырнув поутру из тяжёлого, похмельного сна после знатной отвальной на «Неве», я только-только разлепил глаза, как в каюту протиснулся Архипыч с бритвенными принадлежностями.

— Батюшка Фёдор Иваныч, вставайте-ка! — заворчал старик, привычно усаживая меня на рундук. — С утра немчуру на борт грузят. Собачатся на всю Ивановскую, как будто не учёные, а базарные бабы за последнюю репу дерутся!

Он намылил мне щёку и ловко провёл бритвой, одновременно продолжая бурчать:

— Один орёт про свои колбы, второй — про пиявок, третий — про какой-то «хронометр», чтоб его… Лодка уже два раза чуть не перевернулась. Матросы матерятся, а эти «светила» друг друга по головам сачками лупят. Цирк, да и только!

Я хмыкнул, чувствуя, как холодная сталь скользит по коже. Голова ещё гудела после вчерашнего, но любопытство уже проснулось.

— Ну-ка, Архипыч, расскажи подробнее. Что там за зоопарк на борту?

Старик закатил глаза и продолжил бритьё, не забывая периодически креститься.

— Да три чудака каких-то. Один долговязый, как жердь, с банками полными пиявок. Второй — плешивый, с гербарием. Третий — швейцарец, сидит на ящике, как наседка на яйцах, и орёт, что у него там «точный механизм». А матросы их добро на палубу тащат и уже в открытую матерится: «Опять, мол, сухопутные чучела со своим барахлом лезут!»

Архипыч отёр лезвие и с ехидцей добавил:

— Одним словом, батюшка, к нам настоящие учёные прибыли. Теперь точно весело будет.

Я усмехнулся, чувствуя, как похмелье отступает под напором любопытства. Похоже, на борт «Надежды» только что загрузили целый плавучий цирк-шапито.

Закончив бритье, вышел на палубу, навстречу утреннему бризу. Действительно, тут стоял невообразимый гвалт. Глухие, ритмичные удары небольшого суденышка о смоленый борт «Надежды» щедро перемежались плеском воды и ожесточенной перебранкой на смеси ломаного русского и немецкого.

Перегнувшись через холодный фальшборт, я с любопытством уставился вниз, пытаясь сфокусировать зрение. Ба, да это же прибыли те самые заморские светила науки, ради комфорта которых мне пришлось накануне так изящно зачищать каюты от посольских мажоров! И, надо признать, зрелище их посадки оказалось презабавнейшим.

Прямо под нами, у самого штормтрапа, болталась здоровенная портовая лодка, забитая каким-то невообразимым научным хламом. Деревянные ящики, сачки для бабочек, стеклянные банки с мутной жидкостью, хитроумные медные приборы и здоровенные альбомы для гербариев громоздились друг на друге, грозя пробить дно утлой посудины. Посреди этого великолепия барахтались трое чудных господ, отчаянно мешая друг другу подобраться к веревочной лестнице.

— Пфуй, коллега! Ви раздавильт майн инструментен! — верещал высокий, нелепый в своей долговязости немец, прижимая к груди хрупкую стеклянную трубку. — Ви убиральт ваш гадкий банка с пиявка, она мешайт мне ставиль ногу!

— Дас ист не пиявки, уважаемый герр Тилезиус, дас ист редчайший образцы датский морской фауна! — огрызался его более плотный оппонент, агрессивно работая локтями. — Майн коллекция имейт первейший значение для Академия! Уступить дорогу!

Разумеется, уступать никто не собирался. Лодка опасно накренилась, зачерпнув бортом серую балтийскую воду. Третий пассажир, спокойный как удав швейцарец, сидел на корме, намертво вцепившись в объемистый ящик из красного дерева.

— Майн Готт, господа, умоляйт, не раскачивальт лодка! — страдальчески просил он, прижимая ящик к животу. — Майн Хронометр собьется! Точность цюрихский механизм не выносить ваш гадкий суета!

Естественно, глас разума напрочь потонул в академическом споре. Плешивый Тилезиус сделал героический рывок к штормтрапу, зацепился сапогом за рукоятку чужого сачка и с истошным воплем выронил толстенный кожаный фолиант. Книга с сочным плюхом рухнула в грязную портовую воду и стремительно пошла ко дну.

— Ага! Вот видит! Scientia sacrificium exige! Наука требовать жертв! — мстительно констатировал его оппонент, стройный, остроносый господин, проворно отпихивая поверженного конкурента и мертвой хваткой вцепляясь в смоленые канаты трапа.

— Тойфель вась поберайль, герр Лангсдорф! — напутствовал его Тилезиус.

Наблюдая за этим плавучим цирком-шапито, я искренне посочувствовал капитану Крузенштерну. Теперь понятно, почему суровый флотский ледокол так свирепел из-за нехватки кают. Эти бородатые чудаки не просто займут всё свободное место своими колбами, они же еще и передерутся насмерть из-за какой-нибудь заспиртованной ящерицы!

Дождавшись, пока пыхтящий натуралист одолеет последние ступени, я перегнулся через фальшборт, бесцеремонно ухватил его за шиворот дорогого сюртука и одним слитным рывком втащил на палубу, словно нашкодившего котенка.

— Добро пожаловать на борт «Надежды», господа ученые, — философски поприветствовал я ошарашенно хлопающего глазами ученого заботливо стряхивая пыль с его плеча. — Колбы свои только не побейте. Нам еще спирт из них пить долгими вечерами!

Потом на борт, ругаясь на латыни, влез герр Тилезиус — плешивый, сухопарый старик в съехавшем набекрень парике. А затем начался подъем багажа швейцарца.

Пятеро крепких матросов с отборной руганью пытались втащить на палубу здоровенный, невероятно тяжелый деревянный ящик, что вызвало бурю негодования со стороны немецких ученых.

— Ви есть наглец! — брызжа слюной, верещал Тилезиус, комично потрясая костлявыми кулаками. — Ваш проклятый ящик занимальт всё свободный место! Ви что, бральт с собой гигантский телескопен⁈ Мой гербарий из-за вас чуть не утонульт!

Спокойный швейцарец, брезгливо утерев лицо кружевным платком, с достоинством расправил плечи:

— Умоляю, держите себя в руках, уважаемый коллега. И это вовсе не телескоп. В ящике находится прецизионный токарный станок с ножным приводом.

Стоило мне услышать словосочетание «токарный станок», как в голове мгновенно, с громким щелчком, сработал невидимый тумблер. Токарный станок! Да еще и с ножным приводом, то есть не требующий ничего, кроме мускульной силы! Интересно… Может быть, поблема гладкого ствола моего дуэльного «Лепажа» еще найдет свое решение. Только надо будет подружиться с этим долговязым швейцарцем…

Пока швейцарец Горнер с помощью матросов бережно, словно хрустальную вазу, устанавливал на палубе свой драгоценный ящик со станком, к борту «Надежды» подошла еще одна, совсем крошечная портовая лодка.

Вахтенный принял с нее увесистую кожаную суму. Старший офицер Ратманов, стоявший неподалеку, по-хозяйски запустил туда руку, перебирая казенные пакеты, и вдруг победно ухмыльнулся, подняв взгляд на меня.

— Эй, граф! — Макар Иванович помахал в воздухе запечатанным конвертом. — Письмо касательно вашей светлости! С берега дослали!

Я неспешно подошел к фальшборту, сохраняя на лице абсолютную, непроницаемую скуку столичного аристократа, хотя мозг мгновенно перешел в турбо-режим.

«Ответ Крузенштерну из Академии Художеств? Неужели так быстро? — пронеслась в голове холодная мысль. — Черт. Не ожидал такой прыти от местной датской почты».

И что делать? Черт, он же сейчас узнает что я не художник!