Глава 16

Я тут же начал прикидывать, как буду отшивать взбешенного капитана, если тот начнет качать права. «Ошиблись писарчуки в Петербурге, с кем не бывает? Перепутали отчество, написали Иваныч вместо Петровича. Я граф? Граф. Толстой? Толстой. Чего вам еще надо, Иван Федорович? Что за канцелярские придирки перед выходом в океан?»

Однако, к моему удивлению, Ратманов вложил письмо мне в руку. Значит, не Крузенштерну, а лично мне! Таак… Никаких казенных штемпелей. На плотной бумаге красовалась знакомая до боли сургучная печать с родовым гербом Толстых. От отца!

— Благодарю, лейтенант, — сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.

Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.

Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), — теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский — фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.

«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, — негодовал в письме отец. — Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»

Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) — это уж, извините, форс-мажор.

'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, — усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. — Слугу царю, отца солдатам. Чтобы ходил по струнке и честь семьи блюл. Но, блин, идеального ничего в этом мире нет, граф Иван Андреич! Разве что идеальный газ у физиков, и еще этот, как его… сферический конь в вакууме, вот. А люди — они живые, с недостатками.

А вот Мещерский — та еще гнида! Решил, значит, от обиды удариться в интриги, чтобы выжать моего отца из Сената и обнулить влияние семьи. Хотя чего я? У него на морде все было написано.

Ничего, разберемся!

Ну-ну, князь, — я выпустил в серое балтийское небо струю густого табачного дыма. — Занимайся пока своими сенатскими крысиными бегами. Я в этой поездке сколочу такой капитал, что по возвращении в Петербург весь Сенат можно будет купить оптом, вместе со всеми швейцарами, лакеями и лепниной'.

* * *

Вскоре мы отчалили. Датские берега таяли в серой, промозглой дымке, и вместе с ними исчезало обманчивое спокойствие Балтики. Меня отплытие радовало особенно сильно — мы отчалили до того как Крузенштерн получил ответ из Академии Художеств в Петербурге. Конечно, письмо теперь последует за нами, на Мадейру, затем — в Бразилию, и так далее, передаваемое от корабля к кораблю. Но, даст бог, дорогой затеряется.

Как только мы миновали проливы и вышли в Северное море, природа словно решила показать нам, что всё предыдущее было лишь легкой разминкой перед настоящим делом.

Северное море встретило нас неласково. Очень быстро все поняли, почему моряки недолюбливают этот путь. Здесь не было длинных океанских валов, на которых судно плавно взлетает и падает, и которые так ценят серферы. Из-за малых глубин волна тут «короткая», рваная и невероятно частая. Корабль не качало, его колотило. «Надежда» превратилась в огромный барабан, по которому со всех сторон лупили кувалдами весом в несколько тонн.

Это была не качка, а какая-то дьявольская вибрация вперемешку с резкими провалами в бездну. Стоять на ногах без опоры стало невозможно. Мир сузился до поручня, за который ты держишься побелевшими пальцами, и свинцового горизонта, который то взлетал к самому зениту, то рушился куда-то под киль.

Хуже всех пришлось моему Архипычу. Если на Балтике он просто выглядел приболевшим, то теперь мой верный слуга перешел в разряд живых мертвецов. Он лежал в каюте на рундуке, вцепившись в него так, словно это был последний обломок суши во вселенной. Лицо его приобрело отчетливый оттенок лежалого лимона, а глаза выражали такую вселенскую скорбь, что на него больно было смотреть.

— Батюшка… Фёдор Иванович… — шептал он в те редкие моменты, когда желудок давал ему передышку. — За что ж мы… в ад-то при жизни попали? Лучше б меня в рекруты отдали, под пули… там хоть земля под ногами не елозит…

— Терпи, Архипыч, — подбадривал я его, хотя у самого внутри всё сжималось в тугой узел. — До Англии дойдем — твердую землю тебе куплю, хоть на час.

Я, как ни странно, держался. Тошнота подступала к горлу, но я давил её злостью и любопытством. Однако и меня прогнали с палубы. Макар Ратманов, заметив меня, тут же прислал мичмана Беллинсгаузена с настоятельной просьбой спуститься вниз.

Матросы у помп работали на износ. Все паруса были спущены, и теперь корабль дрейфовал по воле волн. Пассажиры старались сидеть в своих каютах, не выходя на палубу: одно неверное движение — и поминай, как звали. В мою «каюту» через щели орудийного порта вовсю хлестала вода. В кают-компании так и вообще, воды было чуть ли не по колено.

Шторм длился двое суток. Все краски исчезли. Мир стал монохромным: сто оттенков серого, от грязно-белой пены до чернильно-стальных провалов между волнами. Горячей еды не видели уже вторые сутки — огонь в камбузе разводить было просто опасно, всё заливало. Грызли сухари и холодную солонину, запивая это дело кислым вином, которое отдавало медью и плесенью.

Наконец, на третий день буря начала стихать, но работа помп не прекращалась. «Надежда» продолжала «пить» воду так, словно у неё трубы горели после недельного запоя. Звук помп стал фоновым шумом нашей жизни — хлюпающее напоминание о том, что между нами и морским дном стоит всего лишь несколько дюймов сомнительной древесины.

Иван Федорович Крузенштерн все это время пребывал в состоянии той высокой, аристократической меланхолии, которая бывает у владельца «Мерседеса», обнаружившего, что ему у официального дилера вместо первоклассного немецкого масла залили отработку из трактора. Всем стало понятно — на таком текущем корыте мы далеко не уплывем.

Улучив момент, я решил прощупать почву — что капитан думает о происходящем.

— Послушайте, Иван Федорович, вам не кажется, что для трехлетнего судна Надежда как-то слишком сильно протекает? Судя по всему, мы скоро сможем разводить в трюме рыбу и продавать ее туземцам Аляски!

Крузенштерн медленно поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым, как пушечное ядро.

— Граф, ваша ирония уместна в столичных гостиных, но не здесь. Корабль течет. Это… бывает. Дерево — живой материал. Оно дышит.

— Дышит? — я саркастично усмехнулся. — По-моему, оно уже хрипит и просит эвтаназии. Знаете, что любопытно? В Копенгагене я заглядывал на «Неву». Так вот, Юрий Федорович Лисянский, кажется, плавает на сухопутном судне. У него в трюме можно хранить порох, а у нас — только маринованные огурцы без бочек.

Я сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией.

— Не кажется ли вам, что наш уважаемый коллега, когда закупал эти плавсредства в Лондоне, проявил… гм… излишнюю доверчивость? Или, скажем так, его финансовое зрение резко упало при виде этой развалюхи?

В каюте похолодало. Крузенштерн выпрямился, а в его взгляде появилось столько льда, что мы могли бы утопить им с десяток Титаников.

— Фёдор Иванович, — голос его стал тихим и опасным. — Вы забываетесь! Юрий Федорович — безупречный офицер и мой товарищ. Если он выбрал этот шлюп, значит, на то были веские причины, скрытые от вашего… сухопутного взора. Флот — это не мясная лавка, где каждый пытается обвесить ближнего. Здесь правит честь!

Глядя на его железобетонную немецкую физиономию, я все понял. У флотских тут — лютая круговая порука. Для них признать, что коллега либо лох, которого развели английские маклеры, либо «в доле» — это как признаться в дезертирстве. Покрывают друг друга, горой стоят за своих против «сухопутных».

«Ну да, ну да, конечно же, — подумал я. — Такие все вокруг высокоморальные, куда деваться. Корпоративная солидарность во всей красе. Своих не сдаем, даже если идем ко дну на дырявом корыте».

— Ладно, честь так честь, — буркнул я, отходя.

Но желание разобраться никуда не делось. И я решил спуститься в трюм, проверить, как там поживает наш «честный» шпангоут.

В трюме воняло так, будто здесь сдохла целая цивилизация и её забыли вынести. Фонарь выхватывал из темноты потеки воды, сочащиеся сквозь пазы. Я подошел к борту и начал осмотр «активов».

Сразу стала видна разница между двумя кораблями. На «Неве» ребра — шпангоуты — стояли часто, как штрих-код на пачке сигарет. Здесь же… Ну, если это ребра, то у нашей «Надежды» явная анорексия. Они стояли так редко, словно строители считали каждую лишнюю доску личным оскорблением.

Достав нож, я и ковырнул дерево чуть выше ватерлинии. Слой свежей краски отвалился, обнажив темную, склизкую субстанцию. Лезвие глубоко ушло в гнилушку, даже не пискнув.

Даааа…. Кораблик прям — новье. Не бит, не крашен, пробег по Темзе — пятьсот миль, бабушка в церковь по воскресеньям плавала. Похоже, экспедицию не просто кинули! Нам впарили музейный экспонат времен очаковских и покорения Крыма, слегка подшаманенный краской.

Вдруг сквозь шум бури я услышал голоса. Зайдя за штабель ящиков и бочек, увидел приказчика Шемелина, отчаянно пытавшимся спасти от сырости какие-то тюки,. полосового железа. Рядом мрачно переговаривалась о чем-то группа суровых, заросших бородами мужиков.

Это были промышленные люди Российско-Американской компании: Воробьев, Монаков, Андреев, Зорин и Новоселов — тертые жизнью сибиряки, не раз бывавшие на Камчатке и в русских колониях. Взирая на казенное имущество, особенно — на полосовое железо, лежавшее в самом низу, матерились так, что крысы притихли.

— Здорово, ребята, — поприветствовал я честную компанию, прислонившись к мокрой стойке. — Чего кручинитесь? Железо — оно и на Аляске железо.

Промышленники тут же стали наперебой жаловаться на судьбу. Ко мне эти мужики относились с уважением — весть о том, как барин сиганул в штормовую Балтику за простым матросом, давно разошлась по всем палубам. Поэтому они рассказали все, как на духу, и в выражениях не стеснялись.

— Вот именно что железо, ваше сиятельство! — в сердцах сплюнул под ноги молодой промышленник Монаков. — Вы поглядите, что эти петербургские крысы канцелярские удумали! Железо! Уж лучше бы что полезное взяли! А то мы ведь припасы через всю Сибирь-матушку таскаем!

— Истинно так, — поддержал товарища авторитетный Воробьев, старший в артели. — Вон, извольте видеть, якоря. Ведь как их через всю тайгу до Охотска на санях тащить? Не лезут якоря на сани! Так интенданты велят кузнецам рубить их на пять частей! Тащим мы эти куски в Охотск, а там местные криворукие остолопы их обратно склепывают да сваривают. В первый же шторм такой якорь по шву лопается! Сколько судов компанейских через это потонуло, сколько народу погибло — страсть!

— А канаты? — подал голос светлобородый Андреев, пока Зорин с Новоселовым мрачно кивали. — Толстенный канат тоже резать кусками велят! На месте, мол, сплетете. Сплетаем, ясное дело, да только он потом гниет и рвется на стыках, как нитка. Чистое вредительство!

Слушая этот дикий бред, я едва не поперхнулся. Взять готовую, рабочую вещь, распилить ее на куски, протащить через весь континент и потом пытаться склеить соплями и молитвой в надежде, что оно удержит корабль в бурю! Казалось, только в лихие девяностые умели создавать трудности на пустом месте ради распила бюджета, ан нет — схема, оказывается, веками отработана.

Перебив горестный хор сибиряков, я решительно пнул железную полосу:

— Так, братцы. С гнилыми канатами и пилеными якорями всё понятно. А скажите-ка мне вот что… Что вообще там, на ваших северах — на Камчатке, на Чукотке, на Алеутах да на том же Кадьяке — больше всего в цене? Чего тамошнему люду и туземцам до зарезу не хватает?

Мужики переглянулись, словно оценивая, стоит ли откровенничать с гвардейцем. Первым оживился авторитетный Воробьев:

— Да почитай всего не хватает, ваше сиятельство! Железо, ясное дело, надобно, да только не эдаким мертвым грузом, а чтоб готовым струментом было! Топоры, пилы двуручные, ножи, гвозди кованые… За горсть добрых гвоздей там шкуру бобровую, не глядя, отдадут!

— А иголки! — горячо подхватил Монаков, возбужденно блеснув глазами из-под густых бровей. — Иголки швейные да шила — это ж первейший товар, золотой запас! За одну крепкую стальную иголку алеуты пушнины отвалят без счету. Медные котлы зело в цене, бисер, ружья, кремни ружейные, порох опять же…

Слушая этот озвученный прайс-лист, я мысленно уже потирал руки. Торговая схема вырисовывалась — просто загляденье! Возможная маржа от негоции зашкаливала все рамки.

— Значит так, мужики, — я обвел суровую артель веселым взглядом. — Мы скоро придем в Англию. А Англия нынче — это мировая кузница. Может, закупим там нормальные, цельные якоря и тросы, забьем трюмы английскими иголками, гвоздями, ножами да топорами. И привезем всё это на Аляску морем, целехоньким!

Промышленники тут же загомонили, переваривая ослепительную в своей простоте коммерческую многоходовочку.

Услышав столь крамольные речи, приказчик Шемелин испуганно замотал головой, вжав голову в плечи:

— Да как же можно-с, Фёдор Иваныч! У Николая Петровича Резанова по бумагам груз строго прописан! Он за каждую копейку перед Компанией дрожит. Не пойдет он супротив реестра!

— А если поговорить с ним?

— Да и то не выйдет. Оно, конечно, якоря на Камчатке сильно нужны. Да сами же видите — корабли перегружены. Не примет капитан на борт нового груза. Шибко они тяжелые, якоря эти.

— Ладно, поговорю. С обоими.

Оставив ошарашенных сибиряков и перепуганного приказчика переваривать услышанное, я направился к трапу. Реально — ну что за дебилизм? Вместо нужных товаров везем железо. Нет, оно, конечно, тоже пригодится. Если не сгниет дорогой. Но есть вещи, которые на Камчатке стократ нужнее! Что все так тупо-то, а?

Однако, когда я поднялся из трюма, оказалось, что разговор с Резановым придется отложить. Капитан и камергер вновь сошлись в клинче.

— Я не могу терять время, Николай Петрович! — Крузенштерн рубил воздух ладонью, лицо его пошло красными пятнами. — Скоро осень, нам нужно ловить пассаты в Атлантике. Каждый день задержки — это риск зазимовать у черта на куличках. Мы не можем себе позволить экскурсии!

Резанов, затянутый в камергерский сюртук, с анненской лентой и звездой, смотрел на капитана как на взбунтовавшегося таксиста.

— Иван Федорович, я напомню вам, что цель этой экспедиции — не только замер глубин и следование из пункта «А» в пункт «Б». У меня дипломатическое поручение. Мне нужны лондонские банкиры, мне нужен дом Берингов и переговоры в Сент-Джеймсе. Я посол, а не пассажир на барже!

Держась поодаль, я внимательно наблюдал за их ссорой. Понятно… Резанову хочется в Лондон. Может, реально переговоры вести, может, просто мужик задолбался, соскучился по бордо, хрустящим простыням в отеле, и симпатичным дамочкам в борделе. Тут я его понимал. Особенно — в последнем пункте.

А вот у капитана были свои соображения, чисто навигационные, морские. И они никак не могли прийти к одному знаменателю. Спор разгорался, и вот когда он уже грозил перейти в рукопашную, сквозь свист ветра раздался крик: вахтенного офицера

— Парус на горизонте!