Глава 18

Наконец, насыщенный треволнениями день закончился, и на Ла-Манш опустилась ночная тьма. Мне не спалось. Перед глазами всё еще стояли черные, наведенные на нас чугунные рыла британских пушек.

Выбравшись на палубу, чтобы остудить кипящие в голове схемы, я стоял у грот-мачты, закутавшись в плащ от пронизывающего сырого ветра. Небо над покачивающимися мачтами, на удивление, расчистилось, искрясь мириадами холодных звезд.

Два унизительных досмотра за один световой день — это был явный перебор даже для моего, закаленного в разборках девяностых, терпения. Чувствуя себя абсолютными хозяевами мирового океана, англичане вели себя как типичная глобальная братва, подмявшая под себя весь международный трафик. Вспоминая их снисходительные, высокомерные улыбки, невольно скрипел зубами от злости.

Они качали из этой морской монополии чудовищные, немыслимые сверхприбыли, легализовав банальное крышевание на государственном уровне. Логистика и контроль торговых путей — вот их нефть, их золотая жила в этом девятнадцатом веке. И чтобы выжить, чтобы реально поднять экономику Русской Америки, с этими чопорными лордами нельзя было играть в благородство. Их следовало бить на их же коммерческом поле, используя их жадность против них самих, вырывая маржу прямо из-под носа.

Для этого требовались дерзость, удача… и крапленые карты. Всего этого у меня в избытке!

Тут вдруг я заметил, что у фальшборта, неподвижно замерев с каким-то мудреным латунным секстантом в руках и сверяясь с небосводом, стоял одинокий силуэт. Это был явно не вахтовый матрос. Похоже, кто-то из пассажиров решил размяться.

Подобравшись поближе, я деликатно кашлянул, привлекая внимание.

— Прекрасная ночь для наблюдения за светилами, не правда ли, мсье? — начал я светскую беседу, перейдя сразу на французский.

Силуэт вздрогнул, бережно опуская свой прибор, и вежливо поклонился. Это был один из ученых — худощавый, еще довольно молодой господин.

— Истинно так, сударь. Воздух вдали от берегов поразительно чист, — ответил он также по-французски с приятным, мягким акцентом. — Иоганн Горнер, к вашим услугам. Кажется, в той суете при посадке мы так и не были представлены должным образом?

— Граф Толстой, — ответил я, обмениваясь с ним крепким рукопожатием. — Искренне восхищаюсь вашей преданностью науке, мсье Горнер.

Швейцарец польщенно улыбнулся. Флотские офицеры обычно игнорировали ученых, считая их путающимся под ногами балластом, поэтому капля изящной лести сработала безотказно.

— Благодарю, граф. Мои инструменты требуют постоянной заботы и калибровки, — с готовностью поддержал разговор астроном. — Точность в нашем деле — это основа всего мироздания.

— Вот именно о высочайшей швейцарской точности я и хотел с вами поговорить, дорогой друг, — плавно перевел я тему в нужное русло. — У меня к вам есть одна весьма деликатная просьба технического свойства. Сугубо в интересах… прикладной баллистики. Можете ли вы на своем станке улучшить мое оружие?

Астроном с любопытством уставился на меня.

— Оружие? Но чем я могу здесь помочь? Мой токарный станок предназначен для тончайшей оптики и хронометров, а не для пушек.

— В том-то и дело, мсье Горнер, что работа предстоит поистине ювелирная, — закинул я наживку, зная, как сильно швейцарские мастера гордятся своей механической школой. — Речь о моих пистолетах «Лепаж». Мне необходимо нанести внутри одну-единственную, очень тонкую спиральную риску. Эрзац-нарезку. Гладкий ствол не дает должной стабильности полета пули. Но задать правильный шаг резьбы и выверить угол резца сможет только истинный гений с вашим глазомером и вашим потрясающим станком!

Астроном задумчиво потер подбородок. Зерно упало на благодатную почву: он был явно заинтригован столь нестандартной механической головоломкой.

— Хм… Спиральная риска внутри закрытого цилиндра… Технически это вполне осуществимо на моем оборудовании. Резцы по металлу у меня найдутся. Но, признаться, крутить педаль станка при такой вязкой выборке стали будет весьма утомительно…

— Об этом даже не беспокойтесь! — радостно перебил его, чувствуя, что «клиент» окончательно созрел. — Всю черновую тягловую работу мы берем на себя. Мой слуга Архипыч и давеча спасенный матрос Ефимка будут качать вашу педаль хоть до самого экватора, не пролив ни единой капли вашего пота. От вас требуется только настройка инструмента и мудрое руководство процессом.

Швейцарец еще раз посмотрел на пистолетный ствол, затем бросил взгляд на звездное небо и, окончательно сдавшись перед искушением решить сложную инженерную задачу, кивнул:

— Что ж… Несите ствол в мою каюту завтра поутру, граф. Она по левому борту, у юта. Наука требует смелых экспериментов!

* * *

Утром, едва продрав глаза, я вышел на палубу. Когда склянки пробили шесть часов. Сквозь утреннюю дымку на горизонте отчетливо белели знаменитые меловые утесы Англии. Ла-Манш кипел деловой жизнью, повсюду шныряли рыбацкие лодки и пузатые купеческие транспорты. Вернувшись в каюту, застал там Архипыча, уже деловито разводящего мыльную пену в фарфоровой чашке.

— Отставь бритву, старый, — скомандовал я, бросая на койку тяжелые стволы разобранных «Лепажей». — Физиономия подождет. Дело есть куда более срочное. Дуй на палубу и найди-ка моего крестника.

— Ефимку-то, батюшка? — удивился денщик, вытирая руки о передник. — Никак опять тонул?

— Типун тебе на язык. Здоровый парень нужен, с дурной силой. Бери его в охапку и дуйте в каюту к швейцарцу Горнеру. Будем из этих гладких дудок снайперский инструмент делать.

К счастью, Ефимка был свободен от вахты. Вскоре он, смущаясь. Уже стоял у порога моей с Левенштерном каюты. Увидев, что все в сборе, я пошел к швейцарцу.

Горнер уже хлопотал вокруг своего хваленого токарного станка.

— Доброе утро, мсье, — поприветствовал я ученого, выкладывая стволы. — Мои люди полностью в вашем распоряжении. Готовы приступить к эксперименту?

— Доброе, граф, — швейцарец с профессиональным интересом ощупал вороненую сталь. — Я всё рассчитал. Нам нужно сделать всего пол-оборота резьбы на всю длину канала. Но сталь вязкая. Придется не столько точить вращением, сколько с силой строгать металл изнутри, протаскивая резец.

— Вот для этого я и привел тягловую силу, — усмехнулся, поворачиваясь к мужикам. — Знач так, братва. Архипыч, садишься за педаль. Твоя задача — крутить маховик, чтобы патрон медленно поворачивался. Плавно, без рывков.

— Сделаем, Ваше Сиятельство, — степенно кивнул старик, присаживаясь к приводу. — Чай, не сложнее чем серебро чистить!

— А ты, Ефимка, слушай сюда, — похлопал молодого матроса по широкому плечу. — Берись за рукоять суппорта. Как только мсье Горнер даст отмашку и резец войдет в ствол, тяни каретку на себя. Тяни ровно, как брам-шкот в шторм тянул! Понял?

— Так точно, Ваше Сиятельство! — гаркнул парень, радостно багровея от оказанного доверия и хватаясь за рычаги. — Потянем, не извольте сумлеваться!

Процесс пошел с противным, зубовным скрежетом. Каленый резец, вгрызаясь в оружейную сталь, издавал такой визг, что закладывало уши. Ефимка пыхтел, вздув жилы на шее и наваливаясь всем весом на суппорт, Архипыч мерно давил на педаль, а швейцарец с маниакальным блеском в глазах контролировал глубину пропила.

Спустя изрядное время из дула наконец-то показалась блестящая, извивающаяся стружка. Внутри каждого ствола теперь хищно змеилась одинокая, глубокая канавка.

Процесс был долгим, ведь нужно было сделать не менее десятка нарезов на ствол. К тому времени, когда оба пистолета были готовы, мы уже входили в гавань Плимута.

— Идеально, — удовлетворенно произнес я, забирая еще теплый металл. — Ювелирная работа, мсье Горнер. Век не забуду.

Повернувшись к слуге, протянул ему готовые «Лепажи».

— Забирай, Архипыч. Как будем на берегу, зарядишь оба. Пороху сыпь по мерке, пулю забивай шомполом так плотно, чтобы свинец прямо в эту резьбу впрессовался. Намертво. У меня будет только один точный выстрел, и он должен быть идеальным.

Во второй половине дня мы швартовались в Плимуте. Главный порт Англии встретил нас лесом мачт, криками чаек и густым запахом каменного угля, дегтя и больших денег. После сонной, патриархальной Балтики и диких штормов Северного моря мы словно вынырнули из прошлого века и оказались в самом центре мясорубки.

Плимутская военно-морская база и прилегающие к ней коммерческие доки напомнили мне гигантскую товарно-сырьевую биржу из середины девяностых. Здесь всё двигалось, грузилось, покупалось и продавалось. Каменные набережные были завалены тюками, бочками и корабельным лесом. Вокруг сновали солидные джентльмены в цилиндрах, приказчики с конторскими книгами и грузчики со всего света.

Настоящий мировой, мать его, гипермаркет.

Едва «Надежда» ошвартовалась у причала, Крузенштерн развернул бурную деятельность. Чтобы найти и заделать течь, шлюп нужно было максимально облегчить, выгрузив товары и даже часть балласта. Затем — вытащить на киленблок или хотя бы оголить днище. После этого надо было снять листовую медь, проконопатить щели в корпусе, и вернуть «как было».

В общем, дел дохрена.

Пассажиры, понятное дело, быстро смекнули, что жить на накренившемся корабле — удовольствие ниже плинтуса, и дружно свалили в гостиницы Плимута. Мы с Архипычем поселились в гостинице «Голубой Якорь» невдалеке от порта.

Офицеры, как водится, нашли себе самое правильное занятие — с утра пораньше оккупировали ближайшие пабы, пробовали местный эль, громко ржали и травили байки про шторма и французских корсаров.

Учёные сразу полезли на прибрежные белые утёсы. Лазали там с сачками наперевес, ловили бабочек, ковырялись в глине в поисках каких-то загадочных «трилобитов» и вообще вели себя как стая пацанов на каникулах.

А приказчик Шемелин целыми днями болтался по окрестным лавкам: приценивался ко всему подряд, торговался до хрипоты, морщил нос, качал головой… но так ничего и не купил. Видно, очень берег казённые деньги — аж до скрипа в карманах.

На другой день поутру, стоя на пирсе с трубкой в зубах, я наблюдал, как матросы надрываются у лебедок, вытягивая из трюма ящики, бочки с солониной и тюки с товарами Русско-Американской компании. Вытащив ящики и выкатив бочки, матросы начали выгружать наш балласт — уральское полосовое железо.

Гроздья ржавеющих, мокрых от трюмной воды металлических полос с грохотом валились на каменный пирс, постепенно вырастая в внушительную рыжую гору. Флотские офицеры посматривали на нее с презрением. Для Крузенштерна и его офицеров это был просто грязный, тяжелый хлам, который обеспечивал судну остойчивость и который после ремонта предстояло с таким же потом и матом запихивать обратно. А вот местные торговцы смотрели на металл совершенно иначе.

Вокруг нашей стоянки уже начали кружить местные хищники — английские купцы и корабельные агенты. Они принюхивались к новому судну, оценивая, на чем тут можно нагреть руки: продать ли провиант, всучить ли парусину по завышенной цене или предложить услуги своих плотников. У них были цепкие, оценивающие взгляды людей, которые делают деньги из воздуха и морской воды.

Наконец, матросы освободили корабль от медной обшивки. Подойдя ближе, я с интересом осмотрел днище. Зрелище было, мягко говоря, удручающим. Никаким английским дубом тут и не пахло. Дерево было темным, рыхлым, местами изъеденным морским червем-древоточцем до состояния губки.

Ковырнул доску щепкой, и она легко вошла на полдюйма. Сомнений не оставалось. Этом судну не три года, а гораздо больше. Или Лисянскому впарили неликвид, слегка подшаманили, подкрасили, подчистили документы и сбыли доверчивым русским по цене эксклюзивного океанского шлюпа. Или Лисянский в этом участвовал. Причем второе наиболее вероятно… Не мог же он не видеть того же, что и я?

И, что особенно удивительно — медная обшивка, сделанная всего несколько месяцев назад, тоже была повреждена. Тут и там на ней зияли сквозные дыры, как будто медь просто растворилась в воде. Черт, он что, и медный лист купил какой-то паленый?

— Поразительно изящные обводы, не находите, сэр? — раздался рядом спокойный голос с безупречным английским прононсом.

Я обернулся. В паре шагов от меня стоял солидный джентльмен в дорогом суконном сюртуке и безукоризненном цилиндре. Он опирался на трость с набалдашником красного дерева и с профессиональным интересом разглядывал оголенное днище «Надежды».

— Граф Толстой, — представился я, переходя на английский. — А обводы и впрямь… специфические.

— Ричард Фокс, коммерсант и корабельный агент к вашим услугам, — джентльмен слегка приподнял цилиндр. — Клянусь Святым Георгием, граф, этот форштевень и наклон мачт проектировали на верфях Тулона, а не на Темзе. У французов всегда получались отличные бегуны, хоть и хлипкие.

— Ошибаетесь, мистер Фокс, — усмехнулся я. — Это наш шлюп «Надежда», ранее — английский корабль «Леандр».

— Возможно! — не стал спорить англичанин. — В конце концов, я коммерсант, а не арматор!

Так-так. Похоже, рыбак рыбака видит издалека. Передо мной стоял не просто зевака, а местный делец. Такие всегда крутятся в порту, выискивая, где бы что стыр… заработать.

Торговец перевел взгляд на гору полосового железа, которую наши матросы с таким трудом вывалили на пирс. Подойдя поближе, брезгливо ткнул тростью в ржавую, сочащуюся трюмной водой металлическую полосу.

— Простите мое любопытство, граф, но это ваш балласт?

— Он самый. Груз для русских колоний в Америке.

Мистер Фокс покачал головой с выражением искреннего сочувствия, пополам с чисто британским снобизмом.

— Сомнительная затея, сэр. Возить полосовой прокат на самом дне, в льяле! Там всегда полно соленой воды. Ваше железо умрет и превратится в рыжую труху раньше, чем вы пересечете экватор. Мы, британцы, для остойчивости используем только литые чугунные чушки. Чугун почти не гниет в рассоле и дает идеальный вес. А это… — он снова пренебрежительно стукнул тростью по железу. — Это перевод ценного продукта.

Он посмотрел на меня с характерным прищуром.

— Это железо, случайно, не продается? Здешние кузнецы оторвали бы его с руками, мне как раз нужна партия такого проката для мелких заказов.

И тут мне пришла в голову интереснейшая мысль. А что если продать нахрен это железо, а затем прикупить на эти деньги нормальные, нужные на Аляске грузы? Что там говорили промышленники — якоря, такелаж для кораблей, порох, ружья… А еще деньги, вырученные от продажи железа, можно ловко прокрутить!

Воображение тут же разыгралось, внутренний кассовый аппарат издал радостный «дзинь». Даже не моргнув глазом и забив на то, что где-то в Лондоне сейчас пьет портвейн официальный распорядитель этого груза, я ответил:

— Разумеется, мистер Фокс. Мы как раз планировали избавиться от этого мусора и заменить балласт. Думаю, мы сможем обсудить цену за пинтой эля?

— Буду счастлив, граф, — Фокс улыбнулся одними губами. — Завтра в полдень в конторе на Саутсайд-стрит.

Как только англичанин удалился, я взлетел по скользким ступеням дока на пирс. Понятно, что надо обсудить все с Шемелиным. Где этот чертов приказчик… Вечно его нет, когда он нужен!

Шемелина я нашел в ближайшем пабе. Он сидел у окна и грустно смотрел, как плимутская морось добивает выгруженные у пирса активы Русско-Американской компании.

— Федор! — я схватил приказчика за плечо так, что он вздрогнул. — Хватит хандрить. Хочешь, мы сделаем компании такую прибыль, что тебе в Петербурге орден дадут?

Шемелин вытаращил глаза. — Какую прибыль, батюшка Фёдор Иванович? Как это возможно?

— Вот именно! — я понизил голос, переходя на интимный полушепот. — Слушай сюда и запоминай. Мы продаем это полосовое железо местным барыгам. Дорого. Оно им нужно прямо сейчас. У них война, железо в цене!

— Продать компанейское железо⁈ — Шемелин побледнел. — Да нас же…

— Не перебивай! — рыкнул я. — Дай договорить! На эти деньги мы покупаем то, что реально нужно колониям. Готовые якоря. Инструмент. Пилы для лесопилок. Гвозди! И ящики иголок, Федя! Тех самых иголок, за которые твои дикари отдают каланий мех! Мы меняем ржавую губку на высоколиквидный товар.

Я видел, как в глазах Шемелина ужас борется с жадностью. Жадность купца, чующего верную, космическую маржу, побеждала.

— Заманчиво, Федор Иванович, — наконец, признался он, утирая пот со лба. — Да только Николай Петрович… Он же в Лондон уехал. Как без его подписи компанейское имущество сбывать?

— Камергер в Лондоне решает вопросы государственной важности, — я цинично усмехнулся. — Не будем отвлекать его такими мелочами. Мы провернем сделку, загрузим трюм полезным товаром, а когда он вернется — выкатим ему готовый финансовый отчет с дикой прибылью. Победителей не судят, Федя. Особенно тех, кто приносит деньги!

Но бородатый тезка только грустно покачал головой.

— Увольте меня от этого дела, ваше сиятельство! Не просите взять грех на душу. Не могу! Никак не могу! Чужое же, не мое!

— Но ты же комиссионер! Груз в твоем ведении! — удивился я. — Сам видишь — все ржавеет, хорошо, если до Камчатки половину довезем!

— Ну так одно дело если соржавеет, а другое — если самовольно продавать! Никак нельзя, никак!

Так и не удалось его уговорить.

Плюнув, вышел из кабака. Ну вот что за нахрен — вокруг одни бюрократы! Резанов, может быть, и решил бы вопрос — но он далеко. Когда приедет — железо уже погрузят обратно, и корабль вновь будет покачиваться на волнах. И будут русские промышленники плавать на кораблях с разрезанными канатами и склепанными из нескольких кусков якорями.

Да ну нахрен. Не видят своей выгоды — я им покажу. Сам все проверну. Резанов только ахнет!