Глава 5

Через час я триумфально ввалился в сверкающий хрусталем и позолотой зал модного ресторана «Талон». Меня встретили ревом, от которого задрожали подвески на люстрах.

Гуляла, казалось, вся гвардия. Кабинет отменили сразу — народу было до хрена. Столы сдвинули в одну длинную баррикаду посреди зала. Зелёные преображенцы, расшитые гусары, белые колеты конногвардейцев — всё смешалось в одну пёструю, звенящую шпорами толпу.

Вяземский с Мятлевым первыми бросились обниматься, едва не оторвав мне фалды свежего фрака.

— Ну, герой! — орал Мятлев, размахивая недопитым бокалом. — Вот же шельма ты, Федька! Мы-то думали, не миновать тебе Шлиссельбурга!

Я по-хозяйски рухнул во главе стола. Немедленно заказал устриц и шампанского — столько, чтобы в этой «Вдове Клико» можно было играючи утопить небольшой французский фрегат. А сверху велел заполировать всё это спаржей, стерлядью, трюфелями и свежими ананасами, которые в этом времени стоили как чугунный мост. Гулять так гулять!

Начался лютый кутеж. Вино лилось водопадом, звон разбитого на счастье хрусталя смешивался с лошадиным гоготом, звоном шпор и матерными тостами.

Вся гвардия охреневала с новости о моем плавании, будто я на Луну лечу. Три года на деревянной лоханке к дикарям? Для этих мажоров это было круче, чем попасть в ад живьём.

Все норовили выпить на брудершафт и расспросить, как же так получилось, что поручик Преображенского полка вдруг загремел в тур до Японии. Не раскрывая подробностей (это могло навредить кузену-эстету), я сообщил, что вызвался добровольно. Вся честна́я компания просто взвыла от изумления.

— Сам вызвался? На край света⁈ К дикарям⁈ — завопил Мятлев, хватаясь за голову. — Федька, да тебя же там сожрут живьем!

— Подавятся, — успокоил я его и залпом осушил бокал.

Наша шумная орда вскоре парализовала работу всего ресторана и притянула внимание прочих посетителей. Подходили солидные господа в штатском, подтягивались незнакомые офицеры других полков. Слушали, переспрашивали, смотрели на меня, как на говорящего динозавра, цокали языками и удивленно качали головами.

Именно тогда, сквозь сизый сигарный дым и частокол поднятых бокалов, я зацепился взглядом за соседний столик.

Там сидел старый князь. Обвисшие щеки, нос весь в бордовых прожилках, маленькие колючие глазки, звезда какого-то ордена. Смотрел он на наше буйство с брезгливым высокомерием, в котором читалась бессильная зависть увядающего импотента к чужой, бурлящей через край молодости.

Но куда интереснее была его спутница. Ослепительная брюнетка с чудесными локонами и глубоким, опасно притягивающим взгляд декольте. Пока князь брезгливо кривил тонкие бескровные губы, она смотрела прямо на меня. С тем самым специфическим женским интересом, который безошибочно пеленгует альфу в любой толпе.

Когда устрицы были уничтожены, а вторая дюжина «Вдовы Клико» прикончена, душа гвардии закономерно потребовала игры. Гулять просто так, без финансового риска и адреналина, в этой среде считалось дурным тоном.

Половой с почтительным поклоном приволок на серебряном подносе несколько запечатанных колод. Сдвинули тарелки, расчистили зеленое сукно ломберного стола. Первую талию вызвался метать корнет Вяземский.

— Банк — тысяча рублей, господа! — звонко объявил он, вываливая на сукно пухлую пачку ассигнаций.

К нашему столу тут же потянулись зеваки и любители легкой наживы со всего зала. Азарт — штука заразная. Вскоре старый князь, бросив свою ослепительную спутницу скучать в одиночестве, бочком-бочком подобрался к нашей компании. Глазки у деда загорелись алчным, нездоровым блеском.

— Князь Мещерский, Дмитрий Сергеевич! — расплылся в льстивой улыбке Вяземский. — Изволите понтировать?

— Отчего ж не поиграть, — просипел князь, усаживаясь с повадкой старого крокодила, заприметившего на водопое стаю антилоп. — Молодёжь нынче играет слабо. Надобно поучить!

«Щас поучишь ты у меня» — тут же подумал я, искоса взглянув на старого дегенерата. «Княгиню свою учи щи варить. Из ананасов»

— Господа, следующую талию позвольте метать мне, — небрежно бросил я, похлопав по внутреннему карману фрака, где вместе с авансом Резанова приятно грела грудь пачка ассигнаций Толстого-старшего. — Тоже тысяча в банк.

Вяземский одобрительно кивнул, сломал сургуч на колоде и начал метать. Откинувшись на спинку стула, я заказал еще вина и принялся наблюдать, делая копеечные ставки исключительно для вида.

Правила этой забавы, поразительно прямолинейны. Фараон — это чистая орлянка на минималках. Суть примитивна до одури: понтер выбирает карту и ставит на нее деньги. Банкомет берет свою колоду и начинает метать карты по одной: направо, налево, направо, налево. Ляжет карта понтера налево — выиграл игрок. Ляжет направо — банк забирает ставку. Шансы — пятьдесят на пятьдесят.

Глядя, как Вяземский спускает сотню за сотней под радостное кряхтение князя, и напряженно думал, как здесь вообще мухлевать. Присмотрелся повнимательнее к механике процесса. И открыл интересную вещь. Игроки обычно ставили на вид карты — «на фигуру» (валеты, дамы, короли, тузы) или «на фоску» (вся мелочь).

Схема наклевывалась сама собой. Во время предварительной тасовки я просто накалываю шипом рубашки всех шестнадцати фосок. Так я, меча банк, буду знать, какая карта у меня идет из колоды. Погладил верхнюю карту перед сдачей — и точно знаешь: пойдет фоска или фигура.

Тем временем талия Вяземского подошла к концу. Корнет со вздохом отодвинул пустой банк, а старый князь довольно сгреб к себе выигрыш.

— Ваша очередь, граф, — просипел князь, сгребая себе ворох ассигнаций. — Свежую колоду сюда!

Принесли новые колоды. Вскрыв обертку, я отпил вина и машинально начал тасовать плотный французский картон. Ну, давай, молодое графское тело. Посмотрим, вспомнят ли твои руки то, что забыла пропитая шампанским голова…

Компания за столом подобралась колоритная. Прямо-таки сборная солянка азартной столицы. Справа сопел Мятлев, уже изрядно окосевший, но готовый спускать состояние до последней рубахи. Напротив устроился тот самый старый князь Мещерский — глаза-буравчики, жадные, цепкие, старческие ручки так и дрожат. Слева присоседился некий лысеющий господин в вицмундире, судя по ухваткам и бегающему взгляду — из крупных таможенных чиновников. Эти обычно играют осторожно, но денег у них — куры не клюют.

Замыкал круг лихой ротмистр лейб-гусарского полка, чей расшитый золотом доломан буквально кричал о готовности идти ва-банк.

— Банк — тысяча четыреста рублей, господа, — небрежно бросил я, выкладывая в центр стола пачку ассигнаций. — Извольте понтировать.

Первые несколько талий (так здесь называли полный проход колоды) я откровенно сливал или играл в ноль. Мне не нужен был сиюминутный выигрыш. Я готовил поляну для грядущего реванша.

Проиграл двести. Потом еще сто. И еще. И еще. Черт побери, слишком быстро! Так я проиграюсь в ноль еще до того как прокроплю колоду!

Пока Мятлев радостно ухал, забирая мелкие ставки, а князь победно кряхтел, я, стиснув зубы, проигрывал, и при этом методично продолжал свое дело. Большой палец мягко скользил по рубашкам, и крошечный стальной шип на моем перстне оставлял микроскопические, невидимые глазу наколы на всех фосках[1]. Ногтем мизинца я чуть-чуть, на долю миллиметра, продавливал торцы у тузов и королей.

Каждое движение — на автомате. Федины шулерские навыки работали безупречно. Через пятнадцать минут слепая французская колода превратилась для моих пальцев в открытую книгу.

Ну что, я готов!

— Играем по-крупному, господа, — нарочно безразличным тоном кидаю я. — Не желаю тратить последний день в Петербурге на ерунду!

Глаза присутствующих загорелись. Князь подсел поближе, таможенник вытер лысину.

И пошло мясо.

Ротмистр-гусар сходу кинул на сукно пятьсот рублей, выбрав даму пик. Я погладил верхнюю карту — палец скользнул по гладкому картону. Фигура. Но, кажется, не дама.

Начал метать. Направо — король. Налево, гусару — десятка. Направо — семь. Налево…

И тут пальцы считали: следующая сверху — фигура. Торец чистый — значит, не король и не туз. Или дама, или валет. Велика вероятность, что это дама! Пятьсот рублей на кону! Проиграю их — и все, нищим выхожу из-за стола.

Так, а что снизу? Чтобы спасти банк, нужно сдать другую карту. Выдернуть ее откуда-то еще, снизу или из середины колоды, пока верхняя карта ждет своего часа, чтобы лечь направо. Идеально —понять, какая карта лежит снизу, и сдать ее.

Провожу пальцем по нижней карте. И ничего не чувствую! Карты лежат рубашками кверху, а значит, бугорки тоже идут вверх. А крошечную вмятинку я на ощупь могу и не заметить. Что там? Фигура? Фоска? Да черт его разберет?

Все это происходит в долю секунды. Сердце ухнуло. На кону пятьсот рублей — мои последние деньги. Князь смотрит на меня с торжествующей ухмылкой. Один неверный ход — и я сдам ему выигрышную карту. Всё. Конец. Фарт кончился, даже не начавшись..

Твою мать… Я не знал, что делать. И подвели не Федины пальцы, а мои мозги.

Так или иначе, надо сдать с низа. Верхняя карта — верный проигрыш. А внизу может быть и безобидная фоска. Только на мои руки сейчас все пялятся не отрываясь. Делать вольт при таком внимании — дело безнадежное. Спалят! Надо их отвлечь!

Краем глаза замечаю проходящего мимо с подносом полового. Вот оно!

Резко, со всей дури, бью ладонью по столу так, что бокалы подпрыгивают:

— Человек! Какого черта⁈ Я просил шампанского еще пять минут назад! Ты уснул на ходу, скотина⁈

От неожиданного рявканья все вздрогнули. Взгляды игроков рефлекторно метнулись к перепуганному слуге. Этого крошечного мгновения мне хватило. В этот самый миг я быстро сдвинул верхнюю карту и молниеносно выдернул нижнюю.

Ни звука, ни шороха. Карта легла налево. Девять треф. Отлично.

Следующая раздача. Беру верхнюю карту, и… тадамм! Дама! Не зря я насторожился! Не проверни я эту маленькую шалость, и стопроцентно бы погорел. А теперь дама благополучно легла направо, в банк.

Отыгрался. Ура, отыгрался!

Князь разве что не плюнул с досады. В его блеклых глазах мелькнула досада кухарки с ножом, от которой сбежал кролик.

Половой принес вино, и игра продолжалась. Но я понял свою уязвимость: хоть карты и крапленые, я все равно не знаю, какая карта находится снизу. А в случае крупной ставки полагаться на удачу нельзя!

И тут я вспомнил про отцовский Брегет. Вот оно!

Со скучающим видом достаю из кармана жилета массивные серебряные часы на цепочке. Щелкнув крышкой, сделал вид, что сверяю время, а затем с невинным видом положил их прямо на зеленое сукно перед собой, полированной серебряной крышкой вверх.

— Время — деньги, господа, — философски заметил я, поймав подозрительный взгляд таможенника. — Не хочу пропустить рассвет.

Тот хмыкнул, но промолчал. А я мысленно возликовал! Выпуклая, зеркально отполированная крышка брегета работала теперь как камера заднего вида. Стоило мне чуть приподнять колоду в левой руке, как в золотом овале отражалась нижняя карта. Деталей, конечно, было не разобрать, но отличить густо размалеванную красную или черную «фигуру» от полупустой белой «фоски» — запросто.

Дело пошло веселее. Ротмистр скрипел зубами — он крупно проигрался. Фарт есть фарт. Но я почувствовал, как у таможенника напротив чуть дрогнул взгляд. Он слишком внимательно следил за моими руками.

Игра набирала обороты. Ставки росли в геометрической прогрессии. Таможенник потел, протирая лысину платком. Он исправно ставил на «фигуру» и также исправно проигрывал.

Князь, выиграв у меня двести рублей на семерке, не стал забирать деньги. Вместо этого он взял свою семерку и дрожащими пальцами загнул ей правый верхний угол.

— Пароли, — просипел он.

В чужой, Федькиной памяти тут же всплыло: загнутый угол означал удвоение ставки. Азартный сукин сын!

— Как угодно вашему сиятельству, — улыбнулся я. Мягко, как касатка тюленю.

Алкоголь и драйв сделали свое дело. Колода в моих руках пела. Я чувствовал каждую карту. Когда нужно было отдать мелкий куш, чтобы усыпить бдительность, — метал честно. Но стоило на кону оказаться загнутому углу с серьезной суммой, как мои пальцы совершали невидимое колдовство. Верх — низ — низ — верх. Старательно начищенная Архипычем крышка часов исправно работала монитором слежения.

Чем дальше шла игра, тем смелее я выполнял вольты. Адреналин бил через край. Нечто подобное я чувствовал, когда мы с партнерами провели первую бартерную сделку, обменяв триста килограмм «красной ртути» на вагон компьютеров «Амиго-500».

Когда князь с нервным блеском в глазах загнул третий угол — руте, увеличивая ставку до двух тысяч рублей, я уже знал, что его туз треф лежит у меня второй картой сверху. И он ляжет направо. В мой карман.

Щелк. Налево летит нижняя девятка. Щелк. Направо, к банку, ложится княжеский туз.

— Убита, ваше сиятельство.

Князь выпучил глаза, его обрюзгшее лицо пошло нездоровыми багровыми пятнами.

— А вы, граф, я смотрю, не только везучий, но и… ловкий, — процедил он, и в голосе его явственно слышалась угроза. Потерять больше двух тысяч — это, знаете ли, удар даже для княжеского бюджета.

На это я ответил наглой безмятежной улыбкой. Не пойман — не вор, не так ли? Поди лучше своим крестьянам объясни, почему ты тратишь их оброки на карточные игры, старый идиот!

Судорожно сглотнув, его сиятельство сгреб трясущимися руками жалкие остатки своих ассигнаций, и тяжело поднялся с места.

— Нынче гвардейская молодёжь совсем разучилась держать себя в руках, — просипел он, отходя. — Пьют, орут, как в кабаке… А некоторые, я гляжу, ещё и подозрительно удачливы в картах.

Не отрывая глаз от колоды, я лениво улыбнулся.

— Да не говорите. А некоторым стариканам подозрительно сильно везёт в любви, — бросил я в ответ. — Хотя, судя по всему, только на словах.

Краем глаза заметил, как ослепительная брюнетка за соседним столиком резко повернула голову в мою сторону. На её губах медленно расцвела опасная, заинтересованная улыбка.

Ядовито ухмыльнувшись, князь поклонился и отошел, а я продолжил метать банк.

Игра шла как по маслу. Таможенник обильно потел и исправно сливал казенные (или благополучно уворованные — кто его разберет) бабки, гусар скрипел зубами и делал вид что ему все равно и, в общем, наплевать, а Мятлев просто утратил связь с реальностью. Мой банк пух на глазах, превращаясь из скромной заначки в солидный капитал для будущего покорения Тихого океана.

Нормальное наследие получил я от графа! Фёдор Толстой оставил мне не только тело и кольцо, но и способности и репутацию.

Продолжая игру, краем глаза я не переставал следить за столиком проигравшегося сиятельства.

Князь, вернувшись к своей ослепительной спутнице, решил немедленно залить финансовое горе. Причем в промышленных масштабах. Спустя полчаса интенсивной винной терапии дряхлый организм безоговорочно капитулировал: дед жалобно хрюкнул и величественно уронил лицо прямо в тарелку с трюфелями, пустив слюну на крахмальную скатерть.

Его дама даже не вздрогнула. На лице ее промелькнуло сложное выражение: презрение, скука и тихая, холодная ярость породистой женщины, которую привели в свет и банально бросили ради бутылки.

Как будто почувствовав мой взгляд, она подняла глаза и чуть заметно, с откровенным вызовом улыбнулась. Если я хоть что-то понимаю в жизни, эта улыбка означает ровно одно: «Мой кавалер — идиот. Ты — нет. Поболтаем?».

Не без сожаления я перевел взгляд на гору ассигнаций перед собой. Фарт пер с такой дурью, что сегодня можно было раздеть до исподнего половину завсегдатаев Талона. Но главное правило грамотного каталы гласит: умей вовремя соскочить. Вовремя — это до того, как клиенты начнут задавать неудобные вопросы. Тем более что прямо по курсу нарисовался джекпот куда интереснее этих кружочков и бумажек.

— На сегодня всё, господа, — я решительно накрыл колоду ладонью, игнорируя возмущенный гул Мятлева и разочарованный стон гусара. — Банк закрыт. Фортуна — дама капризная, и я предпочитаю не утомлять ее сверх меры. К тому же, меня ждут.

Методично рассовал хрустящий выигрыш по карманам фрака, оставив на сукне щедрые чаевые. Поднялся, подхватил со стола два чистых бокала и недопитую бутылку шампанского, и решительно (хоть и не очень твердо) направился к столику спящего князя. В конце концов — какого черта? Я уже видел смерть — и не раз. Чего мне стесняться? Здесь я просто живу. И, чёрт возьми, жить у меня получается куда лучше, чем у этого старого хрыча.

— Граф Толстой, — представился я, присаживаясь напротив красавицы и бесцеремонно отодвигая в сторону локоть храпящего сиятельства. — Честь имею.

— Мадемуазель Боденова, — она протянула руку для поцелуя. Пальцы — теплые, сильные, без перчатки. Неслыханная дерзость для здешних мест. Или прямое приглашение. — Луиза.