Глава 24

— Переоценил я местный климат, — вздохнул я, спускаясь по трапу прибывшего в Одессу самолета, глядя в черное (потому что облачность) беззвездное небо и поправив ветровку. — Плюс двенадцать — какое уж тут купание?

— Не хотела расстраивать тебя раньше времени, — улыбнулась Вилка.

— Мне тоже купаться нельзя? — расстроенно спросил отца сын Велтистова.

— Холодно, — мягко улыбнулся ему Евгений Серафимович и пообещал. — Следующим летом приедем, всей семьей.

Мадам Велтистова поехать не смогла — нормальные люди в СССР вообще-то работают, им разъезжать некогда, но сыну отгул выбили — пусть развеется.

Погрузились в выделенный киностудией транспорт в виде двух «Москвичей», нас довезли до гостиницы, где пришлось попрощаться с Велтистовыми, а потом заселиться в двухместный номер с двуспальной кроватью вместе с Виталиной. Вот такие командировки прямо по мне! Скоротав время до рассвета и немножко вздремнув, позавтракали, покинули гостиницу, и, все еще на киностудийном транспорте, нас с Велтистовым-старшим повезли на прославленную на весь СССР Одесскую киностудию.

— Вроде почище стало, — по пути поделился я впечатлениями с Вилкой.

— Третьего дня на внеплановый субботник весь город выводили, — пояснил водитель.

Понимаю — новый градоправитель испугался, и теперь очень старается произвести хорошее впечатление. В том числе — эксплуатируя горожан.

— Уже бывал в Одессе? — с улыбкой спросил писатель.

Неплохое подтверждение того, что какая-то секретность в СССР еще осталась.

— Проездом, на день, — честно ответил я.

Приятно, что Вилка не вмешивается — знает, что лишнее я говорю только тем, кому можно.

— А как тут вообще, Михаил Сергеевич, — обратился я к водителю. — При новом градоправителе?

Лицо Велтистова стало задумчивым.

— Да как? — пожал он плечами. — Поначалу чистота была, в магазинах изобилие, силовикам хвост накрутил — месяц зашивались. У меня друг в милиции работает, — объяснил он собственную осведомленность.

Ну классика — немножко посуетились и нормально, авось пронесет. Но, раз ради меня выгоняли людей на внеплановый субботник, «потемкинская деревня» активно строилась и продолжает это делать прямо сейчас. Ну посмотрим, что у них получится — полученный мной сигнал сверху «градоправителя не трогать, политически плохо снимать через полгода после назначения» я впитал, так что придется перевоспитывать. Вот сегодня-завтра кинодела утрясем — благо их немного, снимать раньше весны все равно никто не начнет, зима близко же — и сразу возьмусь.

Молча ткнул пальцем в идущего по тротуару очень бородатого армянина из списка, Виталина заметила и подтвердила. Винтилова мы не увидели, поэтому товарищ Велтистов ничего не заподозрил.

— Евгений Серафимович, а вы на нормальной работе еще работаете? — спросил я его.

— Писатель — вполне нормальная работа, — успокаивающе улыбнулся он.

— Ничего не делаешь — и все есть, — горячо закивал я.

Поржали с коллегой по цеху.

— Третьего дня наткнулся на ваше интервью с начальником американского уголовного розыска, — добавил я. — Я не журналист, но, чисто с обывательской точки зрения, интервью получилось жутко интересным.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил Велтистов и поморщился. — Наврал он, конечно…

— Это уж как водится! — подключился к беседе водитель. — У них все на вранье и держится!

— База, — кивнул я.

— Какая «база»? — не понял он.

— Базовые знания, которыми обладают просвещенные люди, — пояснил я.

Водитель от комплимента немножко покраснел. Извини, мужики милахами в моих глазах не бывают.

Въехали в ворота студии, потаращились на павильоны и суету — вон макет печки куда-то потащили — и добрались до крылечка главного здания, на котором нас встретил лично Геннадий Пантелеевич Збандут — нынешний директор. Поздоровались-познакомились, и я понял, что Геннадий Пантелеевич чисто по-человечески мне симпатичен полным отсутствием подхалимажа, которого с каждым днем вокруг меня все больше и больше. А еще — кандидат философских наук, и в интернете про написано него много хорошего.

По пути высказал пяток комплиментов его диссертации, задал пару вопросов, получил ответные комплименты и вопросы, которые Геннадий Пантелеевич масштабировал и на Евгения Серафимовича.

Последний меня и спросил:

— Ты и в философии разбираешься, Сережа?

— Поверхностно, — признался я, скромно шаркнув ножкой. — Разумеется, за исключением Гегеля, учение которого каждый считающий себя приверженцем коммунистических идей должен освоить хотя бы на минимальном уровне. Но стараюсь следить и за современным положением дел — мы входим в совершенно новую эпоху — так называемую эпоху постмодернизма. И, увы, СССР тоже её тлетворного влияния лишен не будет, потому что при постмодерне реальность становится копией самой себя, теряя свое первоначальное значение и смысл. Для обозначения таких явлений французский философ Жан Бодрийяр взял еще античный Платоновский термин «симулякр», изначально означавший…

— Нисходящую деградацию двойного искажения: вещи относительно ее истинного бытия, то есть Идеи, и образа вещи относительно самой вещи, — вставил ремарку Геннадий Пантелеевич и спросил. — То есть, Сергей, ты считаешь, что рано или поздно идея построения коммунизма станет симулякром?

— Если ничего не делать — симулякром станет вся наша страна, — развел я руками. — Я не провоцирую на антисоветчину, но все же прекрасно видят, как много в Партии и других структурах приспособленцев. Они говорят правильные слова, верноподданически таращат глаза на начальство, но истинности в их словах ни на грош. Словом — настоящую Идею уже потихоньку подменяет система устойчивых ритуалов, лишенных глубинного смысла. Этих симулякр коммунизма уже сожрал полностью. Еще один ярко выраженный симулякр — выданный не так много лет назад с самого верха тезис: «Коммунизм — это когда у всех есть квартира, машина и полный холодильник». Разве коммунизм об этом?

— Совершенно не об этом, — кивнул Геннадий Пантелеевич.

— Папа, я ничего не понял, — шепотом пожаловался отцу Велтистов-младший.

Пока Евгений Серафимович успокаивал сына тем, что все еще впереди, я предложил:

— Геннадий Пантелеевич, мне старшие товарищи весь философский зарубежный «свежак» дают читать, могу поделиться с вами, если хотите. Но там на оригинальных языках, на наш не переводят.

Пока.

Геннадий Пантелеевич немного поскучнел.

— Понимаю, — вздохнул я. — Мало ли как чтение такого самиздата воспримут старшие товарищи.

— Просто у меня из языков только немецкий, — покачав головой, смущенно признался директор киностудии.

— Значит Бодрийяра вам присылать не станем, — хохотнул я и вопросительно посмотрел на Вилку.

— Послезавтра вам прямо сюда привезут, Геннадий Пантелеевич, — пообещала она.

— Спасибо, — поблагодарил он.

В режиссеры баба Катя, ничтоже сумняшеся, выдала мне целого Георгия Николаевича Данелию, который в данный момент времени ничего не делает, но, возможно, уже потихоньку пишет сценарий «Джентльменов удачи». Познакомились, обменялись комплиментами. Тоже не волнуется — он уже большой, а фильм «Тридцать три» из широкого проката выпиливал лично покойный товарищ Суслов, причем по совершенно дебильному поводу. Какая тут боязнь мальчика после такого мастодонта? Кстати о фильме!

— Мы с Виталиной Петровной на «Тридцать три» недавно в кино ходили, — похвастался я Георгию Николаевичу. — Здорово, что такой хороший фильм вернули народу.

— Говоря откровенно, — Данелия с улыбкой подмигнул. — Фильм особо и не исчезал — мне рассказали, что его смотрели в воинских частях, клубах и даже парочке окраинных московских кинотеатров.

— Песню не задушишь, не убьешь! — улыбнулся я в ответ.

Перешли к делу, и, при помощи художника, следующие шесть часов, с перерывом на обед в весьма хорошем местном буфете, просидели над раскадровками — я старался лезть как можно меньше, зато Евгений Серафимович не стеснялся. Максим начал клевать носом, и, под виноватым взглядом Велтистова, решили на сегодня сворачиваться.

* * *

Если чиновник худой, это не значит, что он не ворует — именно этим принципом я решил руководствоваться, увидев Бутенко Леонида Яковлевича, нынешнего Одесского градоправителя, когда мы с Вилкой и прибывшим дядей Витей — просто для солидности, у нас сегодня типа-мирная акция — прибыли в Горком, не забыв предварительно согласовать визит. Вот Леонид Яковлевич меня прямо боялся, потому что был бледным и потел, но чаем с сушками угостил образцово-показательно.

— Как обыватель, я сужу о муниципальных властях так — если в городе поддерживается чистота, оберегается инфраструктура и строится что-то новое — значит власть работает. Но, помимо этого, существует и «теневая» сторона работы, заключающаяся в тесном взаимодействии с силовыми структурами. Обеспечение монополии на насилие — сама главная задача любого государства. У нас, помимо нее, страна так же имеет монополию на экономическую деятельность. Бываете на УПК, Леонид Яковлевич?

— Проводим ежемесячные проверки на предмет нарушений, нейтрализовали три подпольных цеха, посадили столько же директоров УПК, а еще двенадцать пришлось уволить из-за злоупотребления служебным положением, — с горестным вздохом пожаловался на нехороших дяденек Леонид Яковлевич.

— Очень здорово! — одобрил я. — У меня к вам предложение, Леонид Яковлевич — давайте в ближайшие дни пару часиков погуляем пешком по разным районам Одессы, поговорим с людьми, оценим инфраструктуру и качество питания в номерных столовых.

Градоправитель аж посинел.

— Я — реалист, и прекрасно понимаю, что заделать каждую яму и осушить каждую лужу просто невозможно, — успокоил его я. — Цель — выявить по-настоящему серьезные проблемы, если таковые есть. Так же я понимаю, что вы крайне занятой человек, но, боюсь, выбора у вас нет, — с вежливой улыбкой развел руками.

Шумно сглотнув, товарищ Бутенко конечно же согласился, надел пиджак, сказал секретарше, что отправляется на внеплановую инспекцию, и мы покинули Горком. Усевшись в машину, попросил дядю Витю доставить нас на окраины.

— Центр везде более-менее, — пояснил я градоправителю. — Там же административные здания, а огребать никто не хочет — вот и стараются образцовый порядок по мере возможности поддерживать. Окраины при этом предоставлены сами себе, раз в пятилетку обретая, например, асфальтированную дорогу или пяток фонарных столбов. Я понимаю, Леонид Яковлевич, что выделяемые городу средства ограничены, поэтому идеал недостижим. А еще на окраинах оседают те, кому рядом с власть имущими находиться совершенно нельзя.

— Борьба с преступностью ведется в ежедневном режиме, соответствующие отчеты поступают наверх ежемесячно, в соответствии с установленным регламентом, — на всякий случай оправдался Буденко.

— Грустно, — признался я ему. — Сбиваются люди с пути истинного, начинают подрывать стабильность в обществе. Особенно плохи так называемые «воры в законе» — их закон, они же «понятия», очень удобны, потому что основаны на двойных стандартах и зашкаливающем лицемерии — примерно как политика нашего стратегического противника. Тем не менее, еще с девятнадцатого века — тогда ворье звалось «Иванами» — немалая часть нашей проникшейся фрондерством интеллигенции почему-то замирает от их вида восхищенным сусликом. Вот это человечище — двадцать лет по лагерям, кого-нибудь зарезать ничего не сто́ит, не говоря уже про банальный обман с целью получения материальной выгоды. Мы в их глазах — «фраера» и «овцы», то есть не сильно-то и люди. Так, кормовая база.

Асфальтовая дорога закончилась, и мы медленно и печально, подпрыгивая на колдобинах, попылили по грунтовке.

— Какого года бараки? — спросил я, указав на деревянные двухэтажки за окном.

— Это не бараки, — покачал головой Леонид Яковлевич. — То есть изначально они ими были, но теперь там квартиры.

— Я понимаю, — улыбнулся я ему. — Но как барак не назови, жильем мечты он от этого не станет. Так какой год?

— Начало тридцатых, — поморщился Леонид Яковлевич.

— Мне просто для общего развития, — развел я руками. — Дома из ничего не берутся, и, опять же, все завязано на выделяемые фонды. Даже будь на вашем месте товарищ Сталин, он бы все равно за столь короткий срок не успел бы расселить это все, — обвел руками окружающие бараки.

Почти уверен, что немалая их часть благополучно доживет до XXI века — в моем родном городе по крайней мере сохранились. Дожила бы, если бы не попаданец — вот мне цель: к двухтысячному году ни одного барачного жителя в СССР остаться не должно. Увидев, как из деревянной будки, поправляя штаны, вышел пацан лет пятнадцати (либо прогульщик, либо на больничном), добавил цель посложнее — к двухтысячному году хотя бы в городах не должно остаться уличных туалетов, за исключением специально выстроенных общественных. Империя — это в первую очередь дороги, и, внезапно, наличие бесплатных мест для отправления естественных потребностей, иначе народ будет ссать в кусты и подворотни, и будет в этом совершенно прав — почему родная власть не построила толчок?

Леонид Яковлевич оживился:

— Если на следующем перекрестке повернуть налево, можно будет увидеть сквер, который мы обустроили в прошлом месяце.

— Давайте посмотрим, — одобрил я.

Сквер хороший — лавочки, урны, деревья, плитка. Поговорили с присутствующими здесь пенсионерами — остальные на работе — которые рассказали, что сквер им нравится, но лучше бы сделали нормальную дорогу, а еще лучше — водопровод.

Леонид Яковлевич, которого пенсионеры не узнали, демонстративно записал в блокнотик, я раздал карточки с автографом, и мы отправились дальше.

— Пойдемте по тому вон гастроному погуляем, — указал я на номерной магазин. — «Буратины» купим. Мне сладкое очень нравится! — со счастливой улыбкой признался я товарищу Бутенко.

— Мне тоже, — покивал он. — Но стараюсь себя ограничивать, врачи советуют.

— Самоограничения — важная часть духовного роста, — одобрил я.

Зашли в гастроном — изобилие в наличии. Не черная икра с осетриной, конечно, но глаз все равно радует. Взяли бутылку «Буратины», и хитрый мальчик отправился проверять правильность работы весов в отделе сладостей. Тетенька получила автограф, отвесила запрошенные триста граммов «Мишек на Севере»…

— Тетенька продавщица, а зачем вы меня обманываете? — обиженно насупившись, спросил точно знающий, сколько должно быть конфет в трехстах граммов я неожиданно стройную для работника Советской торговли темноволосую даму лет тридцати.

Не хватает одной конфетки.

Побледнев, она отшатнулась, рухнула на стул, и, начиная плакать, выдала легендарное:

— Я не виновата!

— Леонид Яковлевич, нужно закрыть магазин и поместить сотрудников под наблюдение, чтобы не успели замести следы, — выдал я опешившему от такой занятной сценки градоправителю.

— Это не в моих полномочиях, — проявил он кретинизм, получил в ответ поднятую бровь дяди Вити и пошел звонить сразу начальнику местного БХСС.

Товарищ полковник, тем временем, прожестикулировал в витрину, и к нам присоединилась сборная из сотрудников БХСС и КГБ — местные. Двое встали у входа с приказом выпускать только клиентов и никого не впускать. Для солидности повесили на дверь табличку «учет». Клиенты, впрочем, уходить и не спешили — нифига себе суета началась, любопытно же!

Еще двое с возглавившим их дядей Витей пошли к директору, и через полминуты по громкой связи раздался дрожащий женский голос, поведавший, что магазин закрывается на тот самый учет. Пришлось народу с недовольным бурчанием уйти. Нервничающих продавщиц тем временем рассадили на стулья в центре зала, чтобы ничего не трогали.

Директор гастронома в виде полной, стервозного вида женщины лет сорока пяти с прической «бублик» и в очках с импортной оправой на вопросы отвечать отказалась совсем, но вот ее персонал в круговую поруку играть не стал, сдав начальницу с потрохами: и из подполы черной икоркой приторговывает, и гири в магазине специальные, на двадцать-тридцать граммов легче положенного. Покупатель и внимания не обратит, но граммы складываются в килограммы, и директор с этого имеет больше положенного.

— Сучки! — прошипела та. — А вы чистенькие, значит? Да вы мне руки целовали за премиальные в конвертике! «Спасибо, Любочка Петровна!», — передразнила она.

— Труден путь строителя коммунизма, — со вздохом подвел я итоги.