Глава 8

Потрепались с Виталиной еще десять минут, в процессе уничтожив пирожки, и она спросила:

— Значит, работать ты готов?

— Готов, — подтвердил я и спросил. — Как только будет куда. Но сегодня кроме пирожков у меня для тебя задач нет. У меня — траур, а ты выходной возьми, пробздись.

— А может я с тобой посидеть хочу? — с теплой улыбкой спросила Вилка.

— Приятно, — с благодарной улыбкой оценил я. — Но мне еще немножко поныть нужно, хорошо?

— Ной на здоровье! — щедро разрешила она, поднялась из-за стола и пошла в коридор с задумчивым. — И куда же мне податься?

— Это вы сами решите, товарищ лейтенант, — задавил я непрошенное «дома сиди!».

Генералов Говновых точно не будет.

— Придется решить самой, — смиренно вздохнула Вилка, забралась в сумочку, достала папку. — От Щелокова тебе подарок, «экономическое преступление среднего ранга». Ты же хотел в деревню?

— Далеко? — принимая папку с незаполненным «Делом», спросил я.

— На ТУ лететь не придется, — улыбнулась она. — Но и на «Запорожце» не доедем. Нам выделили УАЗ-«таблетку».

— И полковникам КГБ все-таким придется искать условную козу! — гоготнул я. — Состав же тот же?

— Закреплен за тобой, — подтвердила Виталина. — Желательно выехать завтра утром, — вопросительно посмотрела на меня.

— Нормально, — кивнул я. — Спасибо, что зашла. Немножко помогло.

— Угу! — с улыбкой кивнула она, пожелала. — Выздоравливай, Сережа, — и покинула квартиру.

Настроение сразу полетело в бездну, глаза подозрительно защипало. Зачем выставил? Показать какой ты стойкий Электроник? Дурак, что с меня взять.

Пошел в комнату, включил по телеку повтор Первомайского концерта — лишь бы шумовой фон был — сел на диван, посмотрел папочку. Дела пока не завели — в папке одни доносы и рекомендация БХССного полковника наконец-то сигналы проверить. Суть — верхушка одного из подмосковных колхозов охренела. Полный комплект: распил выделенных на ремонт ДК (без пяти минут аварийного!) материалов, в сельпо кроме соли и спичек нихера нет (немножко преувеличил, на самом деле отсутствуют только промтовары и высокоранговая Советская жратва), а самое скотское — получающие зарплату «мертвые души». Народ же не тупой — видит как машина из города регулярно приезжает к магазину, разгружается, но, увы, табличку «прием товара» в этот день уже не снимают, а наутро дефициты уже у тех, кому надо.

— Опять демонстративное возложение х*я на социалистическую справедливость, — вынес я грустный итог и аккуратно вывел на папке «Дело о падшем председателе №1».

Номер один — потому что падших председателей у нас полно, и этому выпала честь открыть счет.

И это у старших товарищей «среднего ранга»? Впрочем, некоторым сигналам с мест уже больше полугода, а толку нет, значит районный БХСС разрешается немножко перетряхнуть. С другой стороны, ущерб в полмиллиона рублей в СССР считается угрозой государственной безопасности. Следовательно «среднее» в глазах Щелокова — это тыщенка-другая в месяц. Пофигу, пробздеться годится.

Из телевизора зазвучала всю жизнь знакомая музыка, и я с невольной улыбкой начал подпевать артисту Моргунову:

— Без каких-нибудь особенных затрат создан этот самогонный аппарат…

Гайдай — гений блин, ну кто еще так может? Пойду-ка Фурцевой позвоню.

— Да, Сережа? — неведомым образом определила она позвонившего ей абонента.

Ей там протоопределитель номера поставили чтоли? А такие вообще есть?

— Здравствуйте, Екатерина Алексеевна.

— Как ты? — полным заботы голосом спросила она.

— Уже лучше, спасибо, тут по телевизору «Самогонщиков» показывают…

Баба Катя поняла неправильно:

— Это — сатира, очень нужная, Сережа.

Типа я ей за пропаганду алкоголизма выговор хотел сделать.

— Я с вами полностью согласен, Екатерина Алексеевна. Мне товарищи рассказали, что один фильм Гайдая приносит Министерству Культуры столько денег, что на них можно несколько убыточных, но важных для культуры фильмов снять.

«Важных» — это когда в кинотеатр ходят только члены ЦК, и тем, кому по должности положено. Ну и добровольно-принудительные школьники еще.

— Сережа, к культуре товарно-рыночные понятия применять как-то… — грустно протянула баба Катя.

— Мы же материалисты, Екатерина Алексеевна, — «обиделся» я. — Кроме того — «искусство должно принадлежать народу». Безусловно, на поводу у наименее образованных наших граждан — увы, такие тоже есть — идти мы не должны, аккуратно прививая народу вкус и стремление к высокому, но комедии Гайдая по-настоящему умны и социально полезны, поэтому ему и дают снимать. Я прав?

— Совершенно прав, Сережа! — одобрила Фурцева и слила «инсайд». — Он «Двенадцать стульев» скоро снимать будет.

— Это замечательно! — от всей души одобрил я. — Но я по-другому вопросу: еще я слышал, что у товарища Гайдая плохие личные отношения с товарищем актером Моргуновым, и из-за этого народ никогда не посмотрит «Кавказскую пленницу 2».

Что? Из будущего? Нету такого фильма! Вот просто нет! Не-е-ету-у-у!!!

— Я с ними обоими говорила, Сережа, — грустно вздохнула она. — Творческие люди, с ними сложно. Впрочем, к Леониду Иовичу это относится в гораздо меньшей степени — он не против снять вторую часть.

— Извините, Екатерина Алексеевна, если не в свое дело лезу, но вы пытались обозначить четко выраженные кнуты и пряники? Прямо с конкретикой: если товарищ Моргунов продолжит демонстрировать свой богатый внутренний мир ценой недополучения народом хорошей комедии, а Министерством культуры — гарантированных многомиллионных доходов, он отправится, например, заведовать ДК в Магадане. А если будет вести себя хорошо — сразу после премьеры второй «Пленницы» получит звание «народного». Тем более что Бывалого вся страна знает! Разве он не заслужил?

— Нет, Сережа, так я не пробовала, — задумчиво призналась Фурцева.

— А как без этого с творческими людьми работать? — охренел я. — Им на народ пофигу, они на себя замкнуты. Но инстинкт самосохранения никому не чужд — в Магадан, при всем уважении к этому замечательному городу, мало кто добровольно ехать захочет. К тому же «пряник» вполне соразмерен — признание творческие единицы тоже очень любят.

— Я Евгения Александровича немного побаиваюсь, — смущенно призналась она. — На такого где сядешь, там и слезешь.

И это второй человек в государстве?!

— А вы у товарища Цвигуна пару кадров с добрыми лицами одолжите, чтобы при разговоре многозначительно присутствовали, — предложил я. — Наш председатель КГБ — человек интеллигентный, начитанный, и кино уважающий. Уверен, он тоже с радостью посмотрит на новые приключения Бывалого.

— А?.. — начала было спрашивать она, но осеклась.

Но это и так понятно:

— Юрию Владимировичу «Кавказская пленница» тоже очень нравится.

— Я подумаю, — пообещала взбодрившаяся Екатерина Алексеевна, приняв мой звонок за прямой заказ от Андропова.

За такую инициативу дед не накажет, ему Гайдай вправду нравится. А кому нет?

— Спасибо большое, Екатерина Алексеевна! — от всей души поблагодарил я. — Извините, что опять потратил ваше время.

— Ты же не для себя — для других, Сережка! — поощрила она меня на дальнейшие вмешательства.

Попрощался, положил трубку, и внезапно словил озарение: уже-не-моих японцев же теперь загнобят! Нет, не дед и не ЦК, а те самые пресловутые кадры на местах — слухи-то ходят, и некоторые обезьяны вполне могут захотеть демонстративно прогнуться вот таким образом. И я как бы не при чем, и злобная Саяка наказана. Грустно вздохнув, позвонил главврачу поликлиники Эйки Кацуевны и очень вежливо и очень твердо попросил о таком хорошем терапевте всячески заботиться. Понимание вроде достигнуто. Далее — МИД, но не товарищу Громыко (я очень аккуратно наглею, и Министру иностранных дел пока звонить не буду), а по выделенному мне для связи номеру — мне все ведомства по такому выдали. Попросил приглядеть за очень ценным специалистом в лице отца Саяки. Вроде и здесь понимание достигнуто. Теперь — ГорОНО. Ну тут совсем просто — да, ушла, но это нормально, доведите пожалуйста на всякий случай до педсостава, что я очень расстроюсь, если Соечке не дадут закончить школу с медалью, к которой она уверенно идет. Год остался-то всего.

Еще есть ребята и девочки, общественное мнение которых очень ёмко выразила вчера Таня обещанием: «Я ее побью!». Не все понимают, что моя специфическая житуха подходит сильно не всем, и Саяка, получается, в их глазах ультимативная дура. А еще подарки брала, представляете? Чего еще с узкоглазой взять! Но с ребятами и девчатами сам поговорю, прямо…

Сука, придется идти вот уже сейчас, потому что не удивлюсь, если в спецшколе с самого утра самозабвенно косплеят «Чучело». А что сделаешь? Мы ведь немножко в ответе за тех, кто нас отшил.

* * *

Мне пи*дец! Сидевшую скраю в дальних рядах и прячущую глазки от вещающего со сцены меня Саяку-то выгородил как смог, но какие мордашки у будущих соучениц! Нечистый на руку мясник так смотрит на отборную вырезку, мысленно определяя процент «утруски и усушки». Ткачёв освободился! Кто на новенького? Он же такой бедненький — и болеет, и брошенный. Телефонов мне насовали полные карманы. Бери любую — благо есть там очень даже хорошенькие. Простите, девочки, но пока никак — Сойка-то поняла, куда и зачем я лезу, а эти не факт, что поймут. Да и не хочу! Вот просто не хочу! Покосился на девятиэтажку, мимо которой проходил: в квартире номер сорок девять живет тетя Соня, тридцатидвухлетняя бездетная вдова. За «разок» двадцать берет, за ночь — полтинник. Можно сходить — ребята постарше хвалят. Нафиг, так проблему девственности решать точно не буду.

Вилка? А не смогу! Вот просто не смогу — ну маленький, а она ух какая! И притворяться ведь будет, чтобы пионер не обижался. Нафиг, нужно подрасти во всех местах, тогда будет нормально. Может даже обоим! Тоже барьер, получается. Вот поэтому предстоящий «поход в гости» вызывает легкие приступы паники — вдруг начнет малолетку растлевать с особым цинизмом? Я же не удержусь. С другой стороны — «старлея» за такое получит точно. Считай — все в плюсе.

Стало немного противно. Нафиг, держим траур, а там будь что будет.

Родные еще не вернулись, я поставил чайник, принес на кухню лист бумаги и набор карандашей, и принялся осваивать рисование. Головной супермозг неплохо прогибает под себя спинной, заставляя отращивать новую мышечную память ускоренными темпами, но практики нужно много — аккордеон осваивал пару недель, но каждый следующий инструмент в принципе легче дается, чем прошлый, а вот над рисованием придется попотеть побольше — у меня в прошлой жизни по нему стояла гордая (потому что единственная на весь аттестат) «тройка». Ну не творческий, просто в музыкалку ходил и Летова под гитару «бахать» нравилось.

Скомкав пятый запоротый лист, кинул его в мусорку и заварил чаю. А не слепить ли мне лучше клубничный торт? На это моей каличной руки хватит. Часть ягод не в варенье, а в морозилку ушло. Решено! Достал завернутую в оберточную бумагу (даже у нас с пакетами напряг) клубнику, бросил в раковину размораживаться. Так, где у нас тут мука?..

Раздался звонок в дверь. Вытерев немного испачканные руки о полотенце, пошел открывать и узрел на пороге Надю Рушеву, в паричке формата «каре», с выщипанным куском бывшей моноброви на лице, джинсах и бежевой ветровке.

— Привет! — вполне искренне улыбнулся я ей.

Напоминалка пришла — Сережа на самом деле может творить добро. Прямо вовремя! А еще Надя просто хорошая девочка, и мне нравится ее компания.

— Привет, — немножко покраснела она.

А вот это что-то новое — раньше не было. И бровку не щипала! А еще — наполовину тувинка (дочь первой тувинской балерины, между прочим!), сиречь — азиатка. Сама бы «шанс» использовать не догадалась, значит — проделки бабы Кати. Кругом одни «ловчие», мать его. Смешно — Хрущев космонавтов «спаривал», посмотреть какой ребенок получится, а эта — детей-вундеркиндов. А вдруг отпрыск тоже необычный получится? Но на Надю злиться прямо никак — она-то причем? Прости, девочка, но ты даже на вид слишком хрупкая. Куда я тебе? Ничего, постепенно успокоишься, «переключишься» на кого-то еще и перейдешь в разряд «хорошая подруга». Непроста Екатерина Алексеевна — не вчера ведь привела, когда я тут всенощное плаканье устроил, а когда дым немного развеялся. Бабушка, че с нее взять.

— Ты в гости? Заходи, я как раз торт лепить начал. А еще щи есть вкусные, если голодная, — предложил я.

— В гости! — с улыбкой кивнула она. — Щи не хочу, спасибо, я дома поела.

Очень красивая улыбка у Нади. Так-то, прости господи, не красавица, но… Но трогать нельзя, уважаемый начинающий самый главный примат. Этикет на больничном только для Вилки, поэтому помог Наде снять ветровку, повесил, и повел оставшуюся в водолазке девушку в квартиру. Худенькая какая! А еще — на полголовы меня выше, но к такому я давно привык.

Она у нас впервые, поэтому провел экскурсию. Когда зашли в нашу с Таней комнату, поползли очень болезненные флешбеки с того дня, когда я приводил сюда Сойку. Реакции девушек, впрочем, отличались разительно — Надя явно стеснялась, поэтому в основном молчала и улыбалась своим рисункам на стенах. Но пару вещей все-таки прокомментировала:

— А ты зачем книжку к шкафу прибил? — хихикнула, указав на распятого «Микки Гудбоя».

В стену «двухсотка» не влезла — не дюбель же, пришлось маленько шкаф попортить. Мама немножко ругалась.

Объяснил, Надя посмеялась.

— А у тебя какие чеки? — спросила она, увидев свисающий из ящика краешек купюры, когда я ей показывал, где спит Таня.

— С синей полосой, — показал.

— А у меня и с синей есть, и простые, и даже с желтой! — похвасталась она.

Вполне заслуженно, поэтому — можно. А еще — просто нашла почти ровесника, с которым можно обсудить такие вещи — вон на мордашке какая радость. Тяжело быть ребенком-вундеркиндом, вроде и любят все, но… Впрочем мне-то откуда знать, я ж доппельгангер.

— Я даже не знал, что они разные бывают, — честно признался я.

Ну полосатый чек, ну и что? Телевизоры-то по нему продают.

— Синие — это валюта стран соцблока, — пояснила Надя. — Без полоски — капстраны. С желтой полосой — страны Африки. Если на рубли менять, за простые дают больше всего.

Сорта фантиков короче, ясно.

— А тебя и в Африке знают? — с улыбкой спросил я.

— Была выставка! — с улыбкой кивнула она.

— Африка — очень богатый материк… — чисто на рефлексах подрубил я политинформацию, заткнувшись минут через пять — все это время Надя прилежно слушала и мимически реагировала на особо мощные моменты.

— Жалко негров, — грустно вздохнула, придя к единственно возможному выводу.

— Жалко, — признался я.

— Я в Фонд Мира каждый месяц немножко отправляю, — похвасталась она.

Ну хорошая, милая девочка как она есть. Я такую только испортить могу вот этим своим «мы же материалисты». Помрачнеет же, начнет грустное рисовать, а там и до легких психозов недалеко — вундеркинд же, всю жизнь с карандашиком в руке провела, ей картины и работа, и досуг, и оправдание троечек в аттестате — жаловалась, когда в больницу приходила. Таких от мрачных сторон бытия нужно тщательно оберегать.

— А я ни копейки неграм не дал и не дам, — признался я. — Их, конечно, жалко, но я лучше своим помогать буду.

— Это как? — заинтересовалась Надя.

Рассказал про школы и детдома, про короткую благотворительную акцию с бутылками, подвел к окну, где рабочие укладывали на осушенное дно пруда бетонные плиты.

— Я и не знала, что так можно! — ожидаемо удивилась она инфраструктурному проекту. — Может мне тоже своим помогать?

— Это как хочешь, — улыбнулся я. — Но неграм же кто-то тоже должен?

Живут Рушевы неплохо, но вот так по 30-40 тыщ выкидывать не потянут, пусть в фонд по мелочи дальше шлет.

— Верно! — широко улыбнулась она. — Тогда ты нашим помогай, а я неграм буду!

Вот и поделили зоны ответственности.

Надя смущенно поерзала, потупив глазки:

— Можно я парик сниму? Чешется.

— Будь как дома, — а чего мне?

Девушка стащила паричок, явив сантиметровый ёжик волос. Смешная, но смеяться не буду — расстроится же хороший ребенок.

— Я тебя с волосами видел и такой запомнил, поэтому не переживай, — улыбнулся я просвечивающим на спадающих через окно солнечных лучах ушкам. — Отрастут.

— Отрастут! — с улыбкой подтвердила Надя.

Пошли на кухню, и ей на глаза попался почти даже не уродливый вариант изображенного одноглазого чувака в черном плаще с нереалистично-огромным мечом и механической рукой.

— А ты и рисовать начал? — посмотрела на меня светящимися глазами.

— Тренируюсь потихоньку, — признался я. — Рисовать сложно — вот у меня в голове картинка есть, но описать ее текстом мне гораздо проще, чем перенести на бумагу как есть. Но иногда перенести как есть прямо нужно — ведь в тексте я могу, например, написать «Надя была высокой, стройной и симпатичной».

Девушка полыхнула щечками.

— И, в принципе, этого будет достаточно — читатель представит «симпатичность» так, как ему нравится, и нужный эффект будет достигнут. Но тогда получится, что у каждого в голове разная Надя.

— Поняла! — с улыбкой кивнула она. — А кто это? — показала мне листочек.

— Это будет главный герой графического романа, который, возможно, я смогу продавить лет через пять. Хотя бы за границей.

— Графический роман? — у Нади перехватило дыхание.

— Комиксы знаешь что такое? — спросил я.

Поездившая в «загранки» девушка кивнула.

— Вот это — как очень большой комикс, только с нормальным сюжетом и художественной ценностью, а не трах-бабах, злодей побежден.

— Можно я помогу? — загорелась она.

— Можно конечно, — одобрил я. — Но тебе сейчас, наверное, поступать надо?

— А я теперь второгодница, — горько вздохнула девушка. — Почти весь год на больничном, придется заново.

— Останешься еще пару раз — и я тебя догоню! — пригрозил я.

— Нет уж, больше я болеть не собираюсь! — гордо вскинула она подбородок и спросила. — А ты летом в «Артек» поедешь?

— У меня гастроли, — покачал я головой. — Очень много писем шлют, нужно поездить по стране, с людьми встретиться, так что смену в «Артеке» я себе позволить не могу. Но на пару дней загляну — там же тоже мои читатели есть.

— Я на весь июнь туда поеду, — предупредила Надя.

— Значит и я в июне туда, — с улыбкой пообещал я.

Дальше она помогла мне слепить торт, подтянулись родные, мы все вместе попили чаю («Ой, Наденька, ты такая худенькая! И торт помогла испечь? Ну какая молодец!» — и все это мама сопровождала очень красноречивыми взглядами на меня — чего тебе мол еще надо, дурень?), и я проводил Надю до такси — темно уже, пусть лучше так.

Хандра-то лечится!

Вернувшись домой, попал в цепкие мамины лапки, и был просто вынужден объясниться:

— Надя хорошая, а я буду неделями не ночующий дома ходок!

Ой что тут началось!