Глава 9

Рейд в этот раз начали правильно — с поисков главного местного БХССника и участкового, закрепленного за целевым колхозом. Параллельно гости из столицы оккупировали все здания местного МВД и КГБ: копаются в документах, пока местные сидят по запертым кабинетам — чтобы не мешали. Незаконно? Зато в рамках социалистической справедливости — невиновных мы ведь не тронем.

БХССника в чине капитана на рабочем месте, вопреки должностным инструкциям и вывешенному на двери кабинета рабочему графику, не оказалось, но нашелся он на квартире, где по такому поводу провели совершенно незаконный, но относительно результативный обыск, а еще, на всякий случай, отвезли в здание БХСС его жену. Капитан орал, качал права, и даже позвонил в Москву (разрешили), но, услышав ответ, побледнел. Его мы взяли с собой, для экспресс очных ставок, и даже разрешили в последний раз в жизни надеть парадную форму. С кирзачами, в которых мы в колхоз и едем, сочетается очень забавно.

А вот участковый пропал! Ну нету и все — никто не знает где, рабочая машина на месте, в квартире у него и парочки всем известных любовниц (холостой он у нас) данного товарища тоже не нашлось. Удивительные вещи творятся в стране, где учет и контроль — наше все.

Сидя в переваливающейся по ужасающего качества проселку «Таблетке», слушая барабанящий по крыше дождь и наблюдая его же капли на стекле, я обосновывал значимость второго в мировой истории пионерского рейда:

— Горком — это замечательно, но может возникнуть риск того, что те, кто пониже, не проникнутся — на них-то поди такой удивительный ресурс как мальчик с жуткой ксивой переводить не будут. Поэтому мы сейчас и здесь — показывать, что ранг преступника нам пофигу. Неприкасаемых быть не должно — это, опять-таки, сильно подрывает дисциплину в обществе.

В затянутом черными тучами небе сверкнула молния, озарив смешанный лес за окном. Переждав пришедший следом гром, повернулся к сидящему через проход сорокалетнему капитану БХСС Васильеву Виктору Павловичу, которого мы прихватили в райцентре — придется бедолаге дело шить, он тут за колхозами следить поставлен, но ничего полезного не делает, зато охотно принимает бакшиш. Зачем такой нужен?

Решил протестировать уровень усвоения печальным капитаном учебного материала:

— А вы как считаете, Виктор Павлович?

Сидящий на сиденье впереди нас дядя Петя (дядя Витя за рулем) многозначительно на капитана посмотрел. Поежившись, тот ответил:

— Дисциплина очень важна.

— Рад, что мы с вами в этом солидарны! — светло улыбнулся неплохо проводящий время (но настроение не очень, призрак Сойки душит) пионер. — Но что же вы коллектив-то запустили? Дисциплина начинается с себя! Вот вы сколько часов в день работаете?

— По пятнадцать, — не моргнув глазом, соврал он.

— Значит всю ночь работали, раз за вами на квартиру пришлось ехать в разгар рабочего дня, — вздохнул я. — Извините, что не дали выспаться, Виктор Павлович.

— Ничего, работа такая! — вымученно улыбнулся он.

— Так вот — дисциплина начинается с себя и распространяется на коллектив. Если начальник недисциплинирован и ленив, точно так же будут вести себя его подчиненные. «Если главный сидит пропёрдывает любимое кресло целыми днями, то я чем хуже?». И вся работа идет в одно место!

КГБшники, Вилка и родной БХССник (он у нас из генпрокуратуры, оказывается) гоготнули, товарищ капитан побледнел. А еще мы по пути поймали женщину славянской наружности из деда Пашиного списка — вот такой я молодец.

— К чему я это все, товарищ капитан, — вздохнул я. — Почему вы полгода игнорируете многочисленные сигналы уважаемых колхозников, которые, если что, обеспечивают нас самым главным ресурсом — едой?

— Да это колхозники! — раздраженно заорал Виктор Павлович. — Алкашня! Да им любого председателя поставь, один х*й нажрутся и давай доносы строчить!

— Как все плохо, — поник я. — Что это за презрение к своим соотечественникам? Двести семь человек под последним сигналом подписалось! Да это почти петиция! Двести семь алкашей нажрались и коллективно решили с пьяных глаз пожаловаться, гражданинВасильев?

Падшего капитана аж подбросило.

— А участкового мы вообще не нашли, представляете, гражданин Васильев? — продолжил я. — Вот как так — по графику он сегодня должен сидеть в своем кабинете. Однако его секретарь нам заявил, что гражданин участковый на больничном. В поликлинике нам сказали обратное. Не нашлось его и на квартире. Как так вышло, гражданин Васильев? Пришлось тут же увольнять, заводить дело и объявлять в розыск — целого младшего лейтенанта! Работу с населением в виде молодух проводит, надо полагать.

— Я участковыми не командую! — без энтузиазма огрызнулся экс-капитан.

— Но бакшиш берете оба, — развел я рукой.

— Да я никогда!.. — начал было он, но получил вялый пинок по сапогу от дяди Пети.

Андрей Викторович злорадно усмехнулся:

— Четыре пятилитровых бутыли самогона на балконе, автомобиль «Москвич-402», комплект золотых украшений, люстра девятнадцатого века — вот за присваивание культурно-исторических ценностей у нас с недавних пор спрос особый! — и шесть тысяч завернутых в тряпку рублей в вентиляции, происхождение которых вы объяснили как «всю жизнь копил», говорят об обратном. Я, уж извините, больше вас получаю, но всего вышеперечисленного позволить себе не могу — либо машина, либо заначка. Самогон разве что, но самогонщиков пусть новый участковый ловит — он молодой, из Москвы, и очень хочет обратно в столицу, поэтому будет стараться.

— Ты моложе, — буркнул капитан.

— На четыре года, — кивнул БХССник. — Посчитаем снова ваши официальные доходы и неофициальные расходы?

— Жена тоже работает! — выкатил он еще одну отмазку и горько вздохнул. — Работала.

— Очень удобно! — оценил я. — Как раз в сфере распределения строительных материалов. Неплохо семейный бюджет в четыре руки пополняете. Квартира у вас есть, гражданин Васильев, аж «двушка». Детей нет. Машина есть. Самогон дармовой, жратва, надо полагать — тоже, председатель и возит. Зачем вам столько денег?

— Это ж деньги! — посмотрел он на меня как на умалишённого.

— Видите, товарищи! — обрадовался я. — А вот и второй сорт советского жадины — видит деньги и теряет голову. Понять можно — опять-таки, с точки зрения моего любимого материализма: получать деньги приятно, а чтобы было «приятно», мозг вырабатывает дофамин — что-то вроде природного наркотика, заложенного эволюцией. Считай — самодрессировка: когда получаешь что-то хорошее, сверху мозги выдают дофаминовую подпитку. Цепочка закрепляется: получил деньги, стало хорошо. Но наркотик на то и наркотик, что его нужно все больше и больше. Получать одну и ту же зарплату постепенно становится неинтересно, хочется больше денег. Тратить их при этом не обязательно, но получать — прямо хочется! Особенно ярко это выражено у сверхбогатых капиталистических элит — вот у тебя, например, есть миллиард, сколько поколений потомков должно ничего не делать, чтобы его прожрать? Ответ — непредставимо много! Однако богач остановиться уже не может — хочется больше и больше! Вот поэтому товарищ Маркс и окрестил капитал «самовозрастающей стоимостью» — богач может и рад бы остановиться, но не может — пожран собственным капиталом, — грустный вздох. — И вот уже вводят войска во Вьетнам, убивая в процессе миллионы людей и поливая напалмом джунгли, чтобы сладенько осваивать военный бюджет. Видели когда-нибудь наполовину обгоревшего живого слоненка?

Взрослые отвели глаза — что тут ответишь?

— Нихера мы за сегодня с таким замечательным начальником районного БХСС не управимся. Как минимум — нужно заглянуть в парочку соседних колхозов. Видишь какой ты плохой, гражданин Васильев? Запустил дела, развратился, а теперь пионера приходится отправлять дерьмо за тобой разгребать. И домой я вернусь глубокой ночью. А мне, между прочим, завтра экзамены за седьмой класс сдавать! Подъем — в половину седьмого.

Соратники облегченно заржали.

Сдам пораньше — какая разница, если я в школу в этом учебном году уже не вернусь? Заодно на учительницу литературы посмотрю, уже пару недель анонимные розы получает, может мордашка посчастливее стала? Чистой воды хулиганство, без далеко идущих планов — с таким графиком похода в школу потихоньку ее склонить к разврату не получится.

Лес закончился, потянулись распаханные, и, надо полагать, засеянные поля. И коровник есть, и пара свинарников. А вот и домики — по большей части деревянные, но местами попадаются вкрапления панельных. И печки топятся, сегодня прохладно.

По случаю ливня улицы были пустынными, и по частично асфальтированным дорогам мы добрались до дома председателя. Аккуратный дощатый забор выкрашен синей краской, сам дом — панельный, новенький. Но тут вся улица такая, образцово-показательная. Выбрались, протопали по выложенной бетонными плитами дорожке, опытный дядя Петя вытянул руку и открыл запертую на крючок калитку.

— Здравствуйте! — поздоровался я с радостно залаявшим на нас цепным псом породы «кавказская овчарка».

Здоровенный!

Остальные «делегаты» стража вниманием обошли, и я указал на стоящую во дворе, собранную из бруса, баню:

— Бывал там, гражданин Васильев?

Мужик ответом не удостоил.

— Зря ты так, — вздохнул я. — Тебе же все равно пи*дец, но есть разница: будешь добросовестно сотрудничать, отделаешься служебным несоответствием, конфискацией и переездом в общагу. Ну и жене чего-нибудь обломится, мы же не звери. Условка, например — проблема-то по большей части в тебе, как в главе семьи. Безработицы в СССР нет, и тебя обязательно куда-нибудь устроят, с голоду не помрешь. Ну а нет — извини, полноценные «лагеря» со всеми причитающимися.

— Бывал, — пожевав губами, сделал он выбор.

— Я бы тоже в баню сходил, — признался я. — Но мне пока нельзя, — расстегнув молнию, отодвинул ворот футболки, показав шрам. — Кусок легкого вырезали, от жары кашляю.

Мужик побледнел еще сильнее — ни*уя себе пионеры пошли!

Лай собаки не остался незамеченным, и на крыльцо вышла дородная дама в разрисованном цветами черном платье и белом платочке. Увидев такую необычную компанию, она охнула и быстро забежала обратно в дом.

— Прятать пошла! — заметил дядя Витя.

— Я бы вынес дверь сам, но мало каши ел, — вздохнул я.

— Ниче, еще навыносишься, — похлопав по плечу, пообещал дядя Петя, взбежал на крыльцо и пинком в область замка с хрустом выбил кусок двери.

Дядя Витя и Андрей Викторович ломанулись следом, а оставшийся со мной и Виталиной гражданин Васильев словил приступ слабоумия и попытался сбежать при помощи оставшейся открытой калитки. Я даже не успел рассмотреть, как агент Вилка его заломала и уложила носом в лужу — специально ведь немножко поправила.

— Булькает, — заметил я.

— Жить хочет, значит! — ухмыльнулась она, и сеанс утопления прекратила.

— Впечатляет, кстати, — отвесил девушке комплимент.

— Сойдет для сельской местности, — с улыбкой ответила она своей любимой поговоркой, подняла испачкавшегося капитана на ноги, заломала руку, и мы прошли в дом.

Внутри, помимо жены и самого председателя, стандартно-плешивого и одетого в тельняшку и треники, нашлись двое напуганных моих почти ровесников — мальчик и девочка.

— Сережка Ткачев! — узнали они меня.

И без того ублюдочное настроение (дождь, коррупция, хищение госсобственности — что еще остается кроме горького стёба?) окончательно опустилось в «минус».

— Мне очень жаль, но ваш отец — вор, — выдавил я, стараясь не прятать глаза.

— Папа?! — ахнула большеглазая кудрявая светловолосая девочка.

— Вор?! — вторил ей брат, с ужасом глядя как дядя Петя с дядей Витей пытаются вытащить из рук воющей жены председателя металлическую прямоугольную банку из-под сахара, а самого гневно взирающего на нас главу семейства держит за руки Андрей Викторович.

Обстановка — мое почтение, стиль «советский колхозник забогатевший». Ковер на полу, два ковра на стенах, на поблескивающей лаком стенке — цветной немецкий телек. И это только зал, он же — гостиная!

— Расхититель социалистической собственности, — подтвердил я.

КГБшники наконец-то справились с не желающей расставаться с банкой женщиной, которая, лишившись важного для себя предмета, метнулась к детям, обняла их и завыла «не губи».

Игнорирующий вой дядя Витя показал мне содержимое банки — свернутые в толстую трубочку сторублевки и забитое золотыми цепями и кольцами остальное пространство.

— Тысяч пятнадцать, — профессионально оценил «экономический» КГБшник.

— Еще есть? — оборвав вой показом ксивы, спросил я женщину. — Все сдашь, и живите с детьми прямо тут, даже телек оставим. Муж лет через семь по УДО выйдет.

Сработало — загнав плачущих детей в комнату, она сводила дядю Витю за дом, и они вернулись оттуда с промаслянной, испачканной землей тряпицей. Развернули — обрез.

— Через восемь по УДО, получается, — грустно вздохнул я и запросил у дяди Пети подтверждения. — В администрацию?

— Одевайся, — скомандовал тот председателю.

— А можно Сережу расписаться попросить? — выглянула из-за разделяющей зал и остальной дом занавески девочка с «Пионеркой» в руках.

Что за дни пошли? Один хуже другого.

— Давай распишусь, — задавив эмоции, выдавил улыбку и расписался.

— Я все равно папу не люблю! — шепнула она мне на ушко и убежала.

Не помогло, прости — только хуже. Но вам хуже несоизмеримо — херово безотцовщине, а в деревне херово вдвойне — знаю, жил.

Подождав, пока товарищ председатель наденет импортный костюм за двести с хвостиком рублей (в ГУМе такой видел), прошли через двор обратно, и меня угораздило обернуться — дети смотрели в окно, как мы забираем у них папку. Брат плачет с поджатыми губами, сестра — радостно машет мне рукой. Какой пи*дец.

Администрация — как в тумане: вот тычу ксивой в лицо нашедшейся на работе бухгалтерше, вот она плачет и рассказывает, какая она невиноватая и какие у нее трое замечательных детей, которым теперь придется жить в детдоме. Уж не в том ли, куда Сережина мама шмотки и инвентарь возила? А я, получается, привезу пополнение.

Бухгалтерские бумажки даже не смотрел — мощностей московского БХССника хватило с лихвой, потому что никто ничего особо и не прятал. Ну утрясается, ну усушается, ну не сходится дебет-кредит — пофиг, главное же товарищу капитану занести.

Погрузив в «таблетку» и бухгалтершу, добрались до ее дома, и пришлось снова смотреть на плачущих детей. Эти — хуже, потому что от пяти до десяти возрастом. Их мама сдала ухоронку с жалкими полутора тысячами, прибыл новый участковый — запоздал, бедолага — и мы оставили детей ему на попечение.

Далее — в сельпо, где — тадам! — у продавщицы тоже оказалось трое детей, но, к счастью, с отцом-трактористом и подростки. Ухоронка — немножко золота. Этой нормально, запрет работать в сфере торговли и условка, так что ее отпрыскам на газетках расписался уже почти нормально.

В райцентре сгрузили незаконно задержанных (а как еще это назвать?!) граждан СССР во взятый московскими гостями под контроль околоток для нормального оформления всего и вся, и отправились в следующий колхоз.

— Плохо, Сережа? — шепнула грустно таращащемуся в окно мне Виталина.

— Очень, — признался я. — Но если взялся — делай. Я-то причем? Законы есть, законы нужно соблюдать. Я здесь вообще чисто таран, причем изо всех сил смягчающий наказания для нижнего звена.

Оправдывайся.

— Если бы БХСС работал нормально, мне бы вообще здесь быть не пришлось!

Андрей Викторович поежился.

Что с тобой случилось, Сережа? Смотри — здоровые мужики трясутся. Да от меня целый Андропов бледнеет!

— Хочешь я попрошу, чтобы подбирали дела с бездетными? — щедро предложила Виталина.

— Нечестно же, — грустно улыбнулся я ей. — Не переживай, агент Вилка, профессиональную деформацию уже не остановить, и дальше будет только легче.

Вплоть до расстрельных списков.