Глава 8
Нова.
(Ludovico Einaudi — Walk [Phaeleh Remix])
Если соединить фиолетовый и синий в символе «Аха», получится полет, парение, невесомость. Добавить пурпур и завиток справа — образуется скорость. Зелень в смеси с бежевым в символе «Уна» вольет сок жизни тому предмету, на который нанесена руна. Красный — жадное пламя огня, но в символе «Ррана», совмещенным с золотой «Лутхой», превратится на выходе в чистую страсть…
Древняя книга Элео третьи сутки охотно раскрывала свои секреты парящей в небытие мне. Красовалась в моем воображении понятными теперь иллюстрациями, неслышным языком рассказывала истории, объясняла принципы совмещения знаков.
Я любовалась ей, вдыхала тайны страниц, радовалась. Одна часть меня снова стала прозрачной и находилась в мире Элементалов, человеческое же тело продолжало лежать в спальне на кровати — оно уже почти семьдесят два часа восстанавливало повреждения; процесс близился к завершению.
И вновь стоял передо мной выбор: навсегда уйти в эфир, оставить позади бренность, обрести настоящее вечное могущество или же вернуться в гибрида, продолжить начатое. На Аддар, где у меня ни друзей, ни семьи, но где осталось множество загадок. Где ждет моей помощи почти незнакомый мне Иннарий Орм, где мои родные не помнят обо мне, где живет в замке Доур суровый судья…
Я размышляла. Совершенно не хотелось выныривать из невесомости, ведь тут я понимала каждый кусочек текста старого писания, умела различать цвета энергий и вязь. Тут я изначально знала все, что мне требовалось знать. Если вернусь — что-то забуду.
Энергия бордового порошка и горизонталь — протяженность во времени; золотая спираль руны «Лачч» — чистая радость без примесей; белая «Яхве» — любовь…
И вдруг мысль: а что, если я смогу нарисовать людям счастье? Вспомнить то, что вижу сейчас в полудреме, соединить в правильном порядке и сотворить этот чудесный знак в небосводе над Энфорой? Растянуть его по времени лет на двадцать-тридцать (насколько хватит сил) и тогда все не зря. Тогда я буду знать, что моя семья (пусть даже теперь не моя), как и остальные жители острова, проживут много лет в гармонии и душевном согласии друг с другом. Эта руна, висящая над всеми невидимым куполом, будет наполнять Софос добром, благоденствием и волшебным теплым светом. Расхочется творить мародерства бандитам, возникнет вдруг желание делиться радостью с народом у Королей, по-новому, с душевностью, посмотрят друг на друга соседи…
Этот план настолько пришелся мне по душе, что я открыла глаза.
Впервые за трое суток.
Проснулась как человек. Как наполовину Элементал.
Снова на Аддаре.
Снова целые кости и нет гематом. Сошли синяки, следы от ударов, изменили цвет мои воспоминания.
Он не хотел бить. Нет, хотел, но не сам… Есть такой предел боли в человеке, вынести который уже нельзя, дальше чернота должна — обязана! — вылиться наружу, иначе смерть. Я пнула Аида по самому больному месту, по тому шву, где разорвалась надвое когда-то его душа. Разорвалась и не срослась. Все увидела в тот вечер по его глазам, прочувствовала: он мечтал исправить давнюю ошибку. День за днем, год за годом тащил на своих плечах непосильный груз, тяготился виной, верил, что однажды выйдет грех искупить. Но я сожгла фотографию, которая, по его мнению, нужна была для создания Моста, а вместе с ней сожгла его надежду. Это было все равно, что ударить его стальной секирой по яйцам, хуже… Я отобрала, как он считал, саму возможность выбора, вынесла ему фатальный приговор.
И потому он бил.
Любой бы бил. Люди могли спорить со мной до пены у рта, но я знала, что у каждого есть такие нити, рычаги и кнопки, поставь которые в правильную позицию, и последует физический удар. От ребенка, от любящего отца, примерной матери, седого деда, немощной бабки… Правда, у деда или бабки от стресса скорее откажет сердечная мышца или случится кровоизлияние в мозг. Не те пределы выносливости. У Судьи сердечная мышца не отказала, но отказал контроль над эмоциями — мне ли его винить? Я могла просто уйти, не доводить до крайности, но я пожелала отомстить за собственное прошлое. И результат был мне известен заранее.
Три дня в постели. У меня новое здоровое тело.
Ровное настроение. Ни обид, ни сожалений, только слабость — бесконечно сильно хотелось пить, а после есть. Есть много, до раздутого желудка, до насыщения мозга, до удовлетворения человека, три дня пролежавшего в коме.
Защитный купол, который я успела установить на ворота, прежде чем рухнула в постель, остался не тронут. Если Санара и приходил, не решился его касаться, учуял, что сложная вязь внутрь все равно не пустит. Отступил? Если вообще приближался к особняку…
Зато дважды в дверь стучал Трент — наверное, хотел поблагодарить за отключенный сервер. Стоял у крыльца минуты по три, затем уходил — я просто знала некоторые детали, не думала откуда.
Мой холодильник был пуст, как будто находился не в жилом помещении, а был выставлен в магазине на продажу, но вода из крана текла исправно — я выпила три стакана. Торопилась, облила майку, вытерла мокрый подбородок трясущейся рукой. Только теперь почувствовала, что начинаю действительно возвращаться к жизни.
(Rick Wakeman — While My Guitar Gently Weeps)
А снаружи цвел день.
Баловал океан — дышал могучей грудью волн; прогретый утес ютил на своих выступах деловитых чаек.
Я стояла на балконе, смотрела на бесконечную синь воды и неба, не могла решить, какой из лазурных оттенков красивее. И к собственной радости понимала, что почти ничего не забыла из сна — руны, символы, оттенки, — все сохранилось в памяти. И это означало, что, если я раздобуду нужные типы кристаллов, смогу свить из их энергии руну счастья. Сделаю ее большой, просто необъятной, растяну над целым островом, наполню светом.
Простая мечта, но, как кораблик с надутыми парусами, ведущая вперед, наполняющая каждый день смыслом. С мыслями о ней мне делалось хорошо, как ребенку, который знает, что мама и папа дома, что они смотрят, сидя на мягком диване, телевизор, тихо переговариваются, иногда смеются. Моя новая идея, цель… А с ней на сердце столько тепла, будто Вселенная подарила мне шкатулку с украшениями, будто вернулся из дальнего путешествия лучший друг, будто пришел на ум лучший жизненный план, осуществлять который само по себе — счастье.
Ветер пах солью и морскими ракушками, сидящими на мокрых уступах солнечными брызгами и свободой.
Хорошо, что я снова здесь. Еще побалую, помогу Бюро в их делах, составлю свои записи о символах Элео, залечу шрамы на лице маленькой Аэлы, погуляю по улицам столицы.
Только сначала поем…
Я развернулась, собралась вернуться в дом и, сама не знаю зачем, взглянула наверх. Не столько что-то увидела, сколько почувствовала — некое энергетическое образование над крышей. Застыла, присмотрелась. Закрыла глаза, углубилась в чувства, принюхалась.
Точно, над моим домом висел «кокон». Он не был заметен человеческому взгляду — просто прозрачный шар, наполненный чужой целебной силой. И принадлежал он — я поняла это, как только отследила нить, ведущую к хозяину, — Санаре.
И долго стояла, путаясь в чувствах и мыслях. Немного грусти, благодарность, удивление, раздражение и теплота. Странный терпкий коктейль, приправленный горечью и золотым светом.
Значит, Судья в обход моих ворот нашел-таки способ меня лечить. Подвесил над крышей кокон, изливающий на меня силу, наполнял его собой каждый день, не скупился, не жалел жизненной энергии.
Извинялся?
Так ему было не за что — таковым было мое мнение. Меня тоже можно вынудить, и я изо всех сил ударю. Но перестану ли оттого быть человеком? Да и что такое одно-единственное событие из тысячи? Одно настроение из миллиона? Просто аспект всего сущего, грань, отсвет зеркала…
Нам сложно общаться друг с другом, мы сильны и у каждого свое прошлое. Свои фильтры, негативный опыт, давние шрамы и неизжитые убеждения. Если их снять, если превратиться просто в мужчину и женщину, с каким блаженством я прижалась бы щекой к его груди, с каким трепетом ощутила бы его ладонь на своих волосах. Санара умел любить. И вся его чернота, увиденная в тот день, не скрыла этот факт от меня. Аид мог чувствовать глубоко и трепетно, мог за свое чувство жизнь положить.
Он не простил мне сожженное фото, а я свою пострадавшую судьбу. У нас у каждого своя дорога, и лучше нам попусту не встречаться. Потому что помимо прочего, стоит нам оказаться близко друг к другу, как вспыхивает вдруг химия, неконтролируемое желание, оголяются до жужжания электрических проводов инстинкты.
Адово сочетание — я вздохнула — хотеть кого-то и одновременно пытаться его не хотеть. Мечтать о соприкосновении душ и учить себя шагать отдаленными дорогами. Думать о том, что надо бы жалеть о сожженной фотографии и знать, что сделал бы это снова. Понимать, что пора бросать думы о том, кто мог тебя добить, но выбрал дистанционно лечить. Нехотя отрезать тянущуюся к телу от кокона нить — все, помог выздороветь. Спасибо. Дальше сама.
*****
Аид.
(My Misty Mornings — Fabrizio Paterlini)
Он был неправ.
Когда установил маяк слежения, когда решил наблюдать за чужой встречей, когда позже, тем же вечером, назвал гостью бранным словом, а после и вовсе потерял контроль над эмоциями. Неправ во всем, чрезмерно жесток, неадекватен, глуп — кажется, к своему чувству вины он привык еще с семнадцати лет…
Но последние трое суток держал свою дистанционную руку на ее пульсе. Дышал через раз, слушал, чувствовал, не отпускал истончившийся волос другой жизни своими силами. Просыпался по ночам, доливал энергию в «запасник», смотрел, чтобы тот никогда не пустел. Потерял аппетит, потому что в первые сутки Нова дважды уходила в такой далекий астрал, что не верилось, что она вернется.
Но Нова возвращалась. Забирала из «кокона» потихоньку, почти неохотно. Санара пил только воду; постоянно сушило горло.
Он работал вполглаза и слушал вполуха. Даже Короля, приказывающего по телефону «внимательно разобраться с Духовским», просил повторить слова трижды. Трижды!
Аид боялся, что она умрет. А если так, то станет третьей… Сначала Мика, затем три года назад девчонка, сбитая по его вине машиной, теперь эта. Случись подобное, и его внутреннее солнце, и так большую часть времени скрытое за плотной пеленой облаков, навсегда закатится за горизонт. Наверное, не страшно и это, наверное, он справится, просто начнет существовать еще тяжелее, еще мрачнее. Потеряется еще одна плитка смысла существования — живут и без нее.
Но прошло сорок восемь часов и что-то изменилось. Чужое тело принялось вдруг впитывать поддерживающий эликсир Санары, как пересохшая земля дождевую влагу, резко наладился процесс восстановления.
В тот день Аид выдохнул.
Вернулся вечером в замок, привычно взглянул на тумбу, в ящике которой раньше лежал фотоальбом, в который раз вспомнил, что фотографии Мики больше нет, и ничего не почувствовал. Только, быть может, что два берега, через которые он столько раз пытался перебросить переправу, разошлись еще дальше, превратились в бездонную непреодолимую пропасть.
Значит, так тому и быть — крест до конца.
Спать ложился, зная, что будет просыпаться раз или два в час.
К черту старое фото, лишь бы эта жила.
С утра он разбирал дела в Бедикене. Сидел за длинным столом, ставил на многочисленных документах свою подпись и штамп.
И вдруг ощутил, что его шлейфа коснулись теплые пальцы. Отсоединили, отвели в сторону, прошептали что-то похожее на «спасибо, больше не надо».
Она справилась.
Очнулась, вернулась и поднялась. Зашагала по жизни дальше.
Еще не было и полудня, а он сидел в промятом кресле выжатый, как лимон, но удивительно спокойный, впервые за семьдесят два часа расслабившийся. Сделал что мог, и это помогло. Чувствовал, что плюнет сейчас на рутину, покинет опостылевшую тюрьму, доберется до города, завернет в первый попавшийся ресторанчик, закажет, наконец, нормальный обед.
Шебаршилось на задворках неугомонное чувство — им бы нормально поговорить. Выяснить про общее прошлое, которое, как он теперь точно знал, существовало. Спросить бы про ту фразу, что «чтобы выстроить мост, фото не нужно». Так много бы выяснить…
Но он себе запретил.
Если только не жесткое нарушение закона, к Нове он теперь не приблизится. Потому что, когда так легко теряется над собой контроль, когда очень хочется делать то, чего делать нельзя, последствия вновь окажутся непредсказуемыми.
А ему просто хотелось бы выпить вместе кофе. Поговорить о погоде, снова ощутить, что кто-то способен воспринимать его компанию нормально — не отворачиваясь, не отводя глаз.
Жизнь — непростая штука.
Санара долго смотрел на зажатую в своих пальцах печать, после, будто впервые окинул удивленным взглядом слишком мрачный пыльный кабинет, решил — какого черта? Отодвинул бумаги, уже собирался подняться, когда в дверь постучал младший помощник. Занес новые дела, не поднимая глаз на Верховного, положил на край стола, поклонился. Смотреть на Аида он опасался тоже.
— Привет, Бим. — Слишком хорошее настроение, чтобы молчать, ведь разошлись — такой редкий момент — на небосводе Санары тучи. — Отличная прическа.
Бим Дорус, парнишка лет двадцати от роду, тут же пригладил свои длинные редкие волосы. Засуетился в панике, не понимая, что с его прической не так — нужно было подстричься? Убрать волосы в хвост? Укладывать аккуратнее?
Ушел он, проронив несмелое спасибо.
Санара решил впредь быть с комплиментами осторожнее — видит Бог, этот мир, похоже, в полном своем составе воспринимал его «не так».
Нова.
Все люди живут привычными маршрутами. У кого-то направлений чуть больше, у кого-то чуть меньше: домой, на работу, в парк, магазин, к друзьям, в любимый сквер, на спортплощадку и так далее. Редко кто ежедневно исследует новые тропы, забредает в незнакомые тупички, сходит с заранее заложенного направления.
А зря. Новые маршруты означают, что в голове легко и пусто, что нет нужды ни бежать, ни спешить, ни беспокоиться, ни о чем-то важном или неважном помнить.
Пока я дошла до дома Трента, адрес которого Иннар продиктовал мне по телефону, где только не побывала: прогулялась по нескольким не виденным мной ранее улочкам, посмотрела детское представление на лужайке неподалеку, полюбовалась десятком чужих ворот и садов. Рассматривала дверные ручки, цветы на клумбах, трещины на асфальте. Я никогда раньше не видела родной город таким — новым, красивым и неизвестным. Не знала, насколько это прекрасно любоваться травой выше тебя ростом, обожать теплый, похожий на летний шарф, ветер, представлять истории чужих людей и судеб за коваными оградами. Мир тек через меня чередой солнечных бликов, шелестом листвы, игривыми пятнами света и тени на парковых дорожках; день растянулся в бесконечность.
К дому Шрама я все-таки вышла. Часы, стрелки, секунды… Время не важно, когда понимаешь, что все случается вовремя. Удивилась тому, как много бордовых аралий растет у его калитки (наверное, старалась Кара); надавила на кнопку звонка.
Мне открыли полминуты спустя. Трент, следуя привычкам, выглянул из двери наружу, зачем-то убедился, что на улице, кроме меня, никого нет, качнул головой, приглашая внутрь. Я вошла.
Дом был маленьким, каменным и очень уютным. С небольшим двориком и даже своим собственным пересохшим фонтаном, при взгляде на который мысли рождались романтичные и стихотворные.
— Привет, по делу? — встретили меня не зло, но довольно сухо. — Иннар предупредил, что зайдешь.
Я зашла по делу, да. И пока думала, как сформулировать вопрос, Шрам спросил:
— Ты в порядке? Три дня не показывалась, я заходил…
— Нормально.
Он — этот старый вояка — был проницательным малым, к тому же ко всему подозрительным.
— Точно ничего не случилось?
— Ничего… критичного.
Наверное, Трента удовлетворил не столько мой размытый ответ, сколько вполне безмятежный вид.
— За сервер, кстати, спасибо. Очень помогло.
— Я рада.
Он почему-то волновался. Не из-за моего визита, но чего-то другого, зудевшего в его душе раной. Так зудит расчесанный укус, не дает ни на чем сосредоточиться, портит настроение. Чтобы не задерживать занятого человека сверх нормы, я перешла к сути.
— Скажи, ты знаешь, куда переехала королевская лаборатория после кражи книги?
О том, что они снялись с места, я услышала за завтраком у Иннара три дня назад. Говорили: переполошились, сменили локацию, перевезли куда-то оборудование и порошки. А именно эти самые порошки теперь были мне нужны для своего эксперимента над руной счастья.
— Обещал один человек позвонить, сообщить, но еще не звонил. Могу сам его набрать.
— Набери, если не затруднит. И… случилось что? — Что-то заставляло Трента нервничать. Незаметно для человеческого глаза, но очевидно для моего «элеодатчика». — Расскажи.
В последнее слово вложила чуть-чуть гипноза, самую кроху, потому что Шрам не привык изливать душу, практически забыл, как это делается. А ведь неизвестно, кто способен помочь делу, и как именно.
— Ничего… критичного, — вздохнул, не заметив, что повторил меня. — Аэла приболела, температурит.
«А я сделать ничего не могу. Отправил Кару к травнице, но это далеко, пока дойдет туда, пока вернется. Таблетки девочка не глотает — то ли не любит, то ли не приучена. И меня душит бессилие», — вот чем провибрировала его аура без слов.
Все понятно. Этот закаленный боями воин мог победить любого врага, свергнуть, проработав хитроумный план, целую армию, но с собой во время детской болезни совладать не мог. И я его не винила. Помнила, как мы с Герой, в случае чего, вместе сидели над Данкой. Не отходили от нее, не отлипали, волновались — такова судьба всех родителей.
— Можно, пока ты звонишь товарищу, я на нее посмотрю?
— Нет. — Ответ прозвучал резко. Шрам понимал, я — странная. Могу, наверное, много, но как именно… А если наврежу? — Она спит.
— Я не буду ее касаться, и не буду вредить, — успокоила я. — Но температуру снять могу.
«И болезнь прогнать тоже», — этого добавлять не стала, чтобы не смущать. Напридумывает себе адских ритуалов, запрет ворота на семь замков.
Трент колебался. Волнующийся человек хватается за любую надежду, особенно когда это касается ребенка. И этого же ребенка до конца защищает. Конечно, тут чужого не подпустишь.
— Мне хватит пары минут, — пояснила я мягко. — Она даже не проснется.
Ему было плохо. Таблетки в доме были, но какой с них толк, если пациент не открывает рот, а Кара далеко. Одиночество в трудный момент — хуже бича.
— Точно трогать не будешь?
— Обещаю.
И он пустил. Незаметно ссутулился — я только сейчас заметила, что Шрам обут в тапки, — качнул головой в сторону дома.
— Идем. Она недавно уснула.
Ребенок, который борется со всем миром, ослабевает. Ребенок, который борется с миром без помощи близких людей, который чувствует себя одиноким и который постоянно видит во сне кошмары, ослабевает очень быстро.
Лежащая в постели Аэла казалась очень маленькой. Чуть старше Данки в те времена, когда я еще являлась ее официальной тетей. Светловолосая, хрупкая, безнадежно уставшая. Она спала, но бодрствовала, потому что вновь и вновь видела одно и то же — то, что сильно ее пугало. Дергались во сне губы, дрожали ресницы, изредка сжимались в кулак маленькие пальцы.
В спальне душно; прикрыв за собой входную дверь, я отворила форточку и тихо подвинула к кровати стул. Присмотрелась.
М-да, тут минутой не обойдешься. Здесь требуется куда больше времени. Трент мне его не даст, но иногда не нужно спрашивать, иногда (если ты Элементал) нужно просто происходящее замедлить до максимума. Это я и сделала. Забыла про свою человеческую сущность, стала вдруг миром, каждой его деталью, приказала отрезку от одной секунды до другой стать вечностью.
Мне нужна тишина, нужен покой. Мне нужно все рассмотреть.
Перестали тикать комнатные часы и шелестеть в саду деревья, замедлился вдох лежащей девочки, встал на невесомую паузу. Завис на одной ноте голос говорящего в другой комнате Трента.
Еще медленнее, еще.
В какой-то момент пропала и эта нота. Секунда раздробилась на дождевые капли, в каждой из которых хрустальной гранью блестел мир; структурная сетка реальности разделилась на кванты.
Все, полная тишина и стабильность.
Теперь можно работать.
Мне нужен был ее сон — он являлся ключом.
Мы все видим сны, и все они являются отражением нашего мироощущения и мировосприятия в бодрствующем состоянии. Человек осознанный способен контролировать подобные вещи, маленький ребенок — нет.
Потихоньку, шаг за шагом, я погружалась по нити, ведущей в чужую дрему, делалась ее частью, осторожно присоединялась к сновидцу. Процесс этот похож на спуск в бездонный колодец, состоящий из вязкой субстанции — ниже, ниже, ниже…
Прежде чем найти источник, я прошла, кажется, десятки, сотни этажей.
И оказалась в темном коридоре королевского замка.
Рядом озиралась запуганная девочка. Только что на ее глазах били служанку, выдающую себя за мать, орали, чтобы выдала местонахождение «королевского отребья», грозили, что разнесут кухню и каждый камень подвала; пахло гарью факелов, несло чистящим средством для чанов. В дальнем конце коридора стонали и плакали поварихи, клялись, что детей на их этаже отродясь не бывало.
Аэла плакала. Наперед знала: сейчас стражники кинутся за ней в погоню, догонят спустя два поворота — она как раз поскользнется на камне, упадет на пол, ударит локоть. А когда развернется, над ней занесут меч, последует свистящий удар, лезвие полоснет ее, визжащую, по лицу… Дальше все спутано: вроде бы кто-то спасет, но уже неважно, уже так страшно, что хочется умереть. Она слишком маленькая, чтобы убежать и чтобы бороться. Ее будут нести на руках, будет звенеть вокруг сталь, глаза зальет кровь, а лоб запульсирует от боли…
— Так. Достаточно.
Стоя рядом с Аэлой, вдруг произнесла я спокойно и сделала то же самое, что только что сотворила наяву — замедлила сон.
— Все, стоп!
Она обернулась так резко, что едва не упала, хотела закричать, но сдержалась, лишь выпучилась на меня, как на призрак. Но во сне, особенно в осознанном сне, люди становятся рассудительнее — исчезают их привычные реакции, стирается возраст и лишние детали, — появляется шанс достучаться до очень глубинных слоев сознания.
— Я остановила твой сон. Больше не страшно. Поняла меня, услышала?
Она услышала. Удивилась происходящему, как удивился бы актер на съемках фильма, сцену которого затормозил режиссер. Здесь, в отличие от того мира, где ее ждали Кара и Трент, Аэла пока говорила. Потому что не случился удар меча, не достиг максимума шок.
— Ты кто? — спросила тихо, когда поняла, что звуки стихли — никто больше не воет, не кричит и не гонится.
— Я пришла изменить твой сценарий.
Во сне нет больших и маленьких, как нет и привычных слов. Во сне действующие лица сразу улавливают суть. Ей не требовалось знать моего имени, она чувствовала главное: я — помощь.
Нахмурился детский лоб, проявилась в глазах задумчивость. Последовал правомерный вопрос:
— А как?
— Очень просто. Показать тебе, что все это — иллюзия. Выдумка.
— Да?
Дети доверчивы и очень мудры. Они легко принимают новые правила игры, пока взрослые не втюхают им ложный факт о том, что такое единая на всех «правда».
— Как? Очень просто. Думаешь, этот замок настоящий?
— Да.
— А вот и нет!
И я ткнула пальцем в стену. Раньше она была каменная, но стала вдруг тонкой, и сквозь щель от моего пальца лился теперь внутрь коридора вполне себе симпатичный солнечный свет.
— Бумажный?!
И белокурая девочка тоже ткнула стену замка. Появилась еще одна дырочка, а следом разгладилась на лбу морщинка.
— Конечно бумажный! А ты не знала?
— Не-е-ет.
А в глазах такое неподдельное изумление, что я улыбнулась.
Так, что там дальше?
— Боишься стражников?
— Да.
Она вновь затравленно взглянула на дальний конец коридора.
— Тогда пойдем, посмотрим на них. Они стали маленькими и совсем не страшными, теперь они тебя боятся.
Я взяла маленькую ладонь в свою, потянула за собой.
— Совсем маленькими?
Пусть неохотно, но Аэла шла следом. Позволяла себя вести.
— Крохотными. Если ты на них наступишь, они рассыплются.
— Правда?
— Конечно. Они теперь, как солдатики, и будут от тебя бегать.
Наверное, она никогда бы не поверила словам, но увидев на полу человечков размером с мизинец, сделала то, что мог сделать только ребенок — опустилась на четвереньки, с любопытством уставилась на новые «игрушки».
— Какие крохотные!
А дальше принялась бегать за ними, пытаясь ухватить. Понятное дело, армия попряталась от нее по углам, как тараканы.
— Ну что, все еще страшно?
— Не-а.
Я впервые видела, как она улыбается. Исчезала скованность, медленно, но верно вливалось в белокурую голову понимание о том, что все можно изменить. Страха нет, все подвижно, текуче, если остановиться, присмотреться и перестать верить.
— Это твой сон. Здесь все можно, — подтвердила я уверенным кивком.
На большой, похожей на стадион кухне тихо, никого нет; чистые котлы и чаны, пустые столы. Аэла какое-то время прислушивалась, затем напряглась.
— А где все?
— Поварихи?
— Да.
— Так уже вечер, они отправились спать. Ужин давно завершился, посуда вымыта.
— А зачем тогда здесь мы?
Хороший вопрос.
— Низачем. Просто так. Идем?
И мы пошли прочь от кухни по коридору. Ни звуков, ни даже запахов; почему-то исчезли факелы со стен, но остались дырочки от наших пальцев в стене. Возле них Аэла остановилась, напряженно задумалась. Спросила:
— Если за мной больше никто не гонится, значит, никто не ударит?
— Не ударит.
— И, значит, когда я проснусь, у меня на лице не будет шрама?
Он беспокоил ее. Очень сильно. Маленькая или нет, она понимала, что с этой отметиной стала если не уродливой, то «отмеченной». И еще… изгоем.
— Если тебя никто не ударил, значит, он постепенно исчезнет. Скажем, за две недели.
— Две недели — это долго?
— Нет. Быстро.
— Исчезнет совсем-совсем?
Она веселела на глазах.
Убери я его сразу, Шрам засыплет меня вопросами, даже, скорее всего, наедет за несдержанное обещание к девочке не прикасаться. Собственно, я и не прикасалась — эфемерная ткань сновидения не в счет.
— Совсем-совсем.
— У меня будет чистый лоб?
— Будет.
Теперь она держалась за мою руку охотно, как за руку уверенной и любящей старшей сестры.
— А куда мы идем?
— На выход. И больше тебе в этот замок по ночам возвращаться не имеет смысла. Поняла?
— Поняла, — пояснила сама же. — Потому что он бумажный, и потому что стражники не настоящие. И никто не ударит.
— Верно.
Кто-то стоял в конце коридора по направлению нашего движения. Чья-то тень. Аэла потянула меня назад.
— Там кто-то есть… Я боюсь.
— Не надо бояться, — ответила я беспечно, — там тебя ждет папа. Он же пришел тебя спасти!
— Папа?
— Конечно. Неужели ты подумала, что он тебя бросил?! Он же каждый раз тебя спасает.
И из тени нам навстречу шагнул Трент — она узнала его.
— Папа! — Бросилась вперед, вырвав из моих пальцев руку. — Папочка, я тут!
С визгом бросилась ему на шею. Забыла о том, что в этом сне кто-то раньше за ней гнался, что нужно было бояться и плакать, что здесь было больно и страшно. Изменилось восприятие на «меня всегда здесь спасают, папа всегда приходит, он меня очень любит…»
И неважно, что Трент не биологический папа. Ведь отец не тот, кто зачал, а кто дарил тебе растущему любовь. Про Королей она узнает позже, уже взрослой, воспримет все спокойно и без лишних эмоций. А этот немолодой вояка — самый настоящий ей папа.
Сон принялся мерцать и таять. И мой, и Аэлин.
Я все-таки проснулась раньше. Успела привстать со стула, проверить детский лоб рукой — нормальный, «холодный». Ей больше не нужно паниковать и чувствовать себя одинокой, и нет надобности слабеть. Шрам на ее физическом теле чудесным образом сойдет за две недели, как и обещано, психологическое состояние наладится.
Когда в комнату заглянул Трент, я сидела на стуле возле кровати, Аэла спала.
Вновь тикали часы, слышался шелест листвы; восстановилось до спокойного и глубокого детское дыхание. Просто еще одна грань, еще одно отражение, увиденное под иным углом. Если бы люди понимали, что их сны — просто способ что-то воспринять иначе…
Мне сделали жест рукой — выходи, мол.
Я поднялась. Затекли, словно от недельного сидения, ноги, но чувствительность нормализовалась уже возле двери.
Трент дождался, пока я покину комнату, тихо закрыл дверь, протянул мне бумажку.
— Я дозвонился. Здесь адрес.
«Будешь грабить?» — спросил одними глазами.
— Хочу кое-что позаимствовать. Временно.
Он бы усмехнулся, если бы не был столь тяжел норовом.
— Дело твое.
Желал спросить «как Аэла?», но не дал вопросу вырваться наружу — он все увидит сам. Ни к чему проявлять слабость, выдавать чужому человеку лишний раз свою беспомощность.
Бумажку я взяла. Прошептала:
— Где выход, я знаю.
Зашагала через гостиную, размышляя о том, что нисколько не соврала. Все мы здесь временно, и все мы у этого мира что-то заимствуем — эмоции, состояния, физические предметы, ситуации. Приходим, чтобы пощупать их, прожить, прочувствовать все отражения и спектр. А после уходим исследовать другое место, новое.
Звонок на сотовый случился пять минут спустя — я успела достигнуть широкого проспекта и задуматься о перекусе, — а на экране пять букв: «Трент».
— Что ты с ней сделала? — вопросила трубка сдавленным голосом.
И признаться, я успела совершенно по-человечески струхнуть, пока Элео часть не обняла меня вечной беззаботной радостью.
— А что я с ней сделала?
По-моему, ничего плохого.
— Она… проснулась…
— И? Температуры нет?
— Нет… — Шрам захлебывался эмоциями. — Она… заговорила.
Ах да, она же не говорила наяву. Я успела об этом забыть.
— Что сказала?
Он молчал несколько секунд, в течение которых вытирал мокрые веки дрожащей рукой.
— Она сказала… «папа».
К тележке, продающей горячие пирожки, я шла улыбаясь. Лежал в сумке мобильный, записка с адресом лаборатории покоилась в нагрудном кармане — вечером начну экспериментировать над порошками. Кого-то назвали «папой», кто-то спешит за пыльным автобусом, кто-то покупает газету, а кто-то сейчас съест пирог. Жизнь — прекрасная штука!
*****
(Nilu — Steady Now)
Сентиментальность — удивительная вещь, способная заставить маньяка-садиста пустить слезу, великого воина забыть об армии и завоеваниях, а меня — гибрида с Элео — ненадолго выбить из колеи.
Вечер. Мне давно следовало отправляться по адресу в записке Трента, но вместо этого я… смотрела на спину Кевина.
Того самого Кевина, когда-то «моего». Гуляющего по набережной в обнимку с незнакомой девушкой. Им — неспешная прогулка, мороженое, разговоры под луной. Мне — ворох воспоминаний.
Я увидела его случайно. А может, вовсе нет, если верить, что каждое событие случается «для чего-то».
Спутницу моего бывшего я не знала и никогда раньше не встречала. Наверное, в этой ветке, куда я вернулась, все были другими — мои соседи, однокурсники, одноклассники. Имена, события, адреса.
У нее белая блузка, светлые волосы, узкие бедра и туфли на невысоком каблучке. А у него все те же широкие плечи, которые я так любила обнимать. Те же вихры на затылке, форма ушей, голос, звучание которого до меня, идущей сзади, долетал. Те же плотные ноги, на которые приятно смотреть, облегающие их джинсы, небрежно переброшенный через плечо ремень кожаной сумки.
Мне бы по своим делам… Но рядом с Кевином я вдруг из Новы превратилась в старую добрую Леа — светлую и простую. С понятными мечтами и мыслями, определенным набором убеждений о том, что есть я и моя жизнь. Черт, да мне безо всякой логики просто нравилось за ним идти. Смотреть на что-то знакомое, что-то помнить, сместиться вдруг в старую колею — примерить ее, как сношенную удобную обувь, которая пылится у порога и которую давно пора выкинуть, но вот беда — не позволяет сердце.
Пара впереди меня дошла до конца аллеи, свернула; темнело.
Дул с моря теплый бриз.
(Альянс — Иду один)
Он, как назло, жил в том же районе.
Назло, потому что Кевин, ни о чем не подозревая, проводил незнакомку и смог уйти домой. А я не смогла. Сидела теперь на лавочке в родительском дворе, смотрела на горящие в вышине окна, не думала, но без слов ощущала так много.
Надо ж было его встретить… Прийти туда, куда ходить зареклась. Потому что бродит где-то Судья, потому что не должен в этот двор вести мой след.
Пять минут…
Хлынула внутрь вся прожитая ранее жизнь: рядом с этой детской площадкой мы когда-то с Герой лепили зимой снеговиков. По этим ступеням крыльца я неумело ступала вниз на первых детских лыжах — пластиковых, коротких. Помнится, они были синими. Тогда меня не интересовали ни книги, ни загадочные иероглифы, но обижало то, что мама не купила дорогую куклу — ответила, у тебя уже есть четыре. Подумаешь! Что такое четыре? Жила напротив нашей квартиры соседка-старушка, носила нам с сестрой печеные сладкие «грибочки» — ни до, ни после никто таких не делал. В этот, прикрепленный на первом этаже почтовый ящик, приходили папе многочисленные журналы. Они читались им от корки до корки с серьезным видом и полным вниманием — мелкой мне научные статьи «загадочных ученых» казались непостижимо сложной наукой. Иногда старые выпуски увозили на дачу, пускали пожелтевшие страницы на растопку костра.
А этот балкон… Это ведь с него мы с отцом, когда мне было десять, запустили фонариком луч к Бете. Как сейчас помнились его слова:
— Самая ближняя к нам звезда — Альфа, но она на другой стороне планеты, не в нашем полушарии. Светит над островом Танос, и до нее всего четыре световых года. А самая ближняя из видимых нам — Бета, до нее двадцать семь…
Двадцать семь световых лет. К этому моменту луч от фонарика летел к ней уже тринадцать лет. Еще через четырнадцать Бетяне получат наше нехитрое послание. Конечно получат, потому что ребенку неизвестно о «распылении фотонов», потому что в любом детском уме есть место слепой вере — «просто так будет». И неважно, возможно это на самом деле или нет.
Площадка пуста; вокруг разлиты чернила сумерек…
«Через пятьдесят четыре года ты получишь от них ответ», — сказал тогда папа. И добавил: «Только встречать, возможно, будешь его уже без меня».
Он знал, что столько не проживет, а я расстроилась, утерла злые слезы. Возмутилась вдруг, заявила, что ответ Бетян мы обязательно встретим с ним вместе, и неважно, что «пятьдесят четыре года». Каждому ребенку хочется верить, что родительское здоровье незыблемо и вечно.
Жаль, что не войти сейчас в подъезд, не проехать в скрипучем лифте, не нажать кнопку звонка. Они живы, но как будто умерли для меня все разом. Или я для них. Осталась живой лишь память — связующее звено, нежное и трепетное, желающее существовать несмотря ни на что.
Уходя, я помнила все. Поворот дороги, изгибы перил вокруг клумбы, качели перед елкой — теперь здесь гуляют другие дети.
Там, наверху, в трех окнах горел свет, там все было в порядке.
Наверное, это самое главное.
Вот и практически ночь, а мир разъехался, расплылся — его размыли повисшие на моих ресницах капли слез.
*****
(J2 feat. Tori Letzler — Rise Up)
Печаль хороша, только если мимолетна.
Как мир вращается беспрестанно, как бесконечен в своем стремлении вперед поток, так и человеку нет нужды залипать ни в мыслях, ни в действиях.
Интересующий меня склад я отыскала уже затемно — одноэтажное кирпичное здание за высоким забором у кромки леса.
В том, что что-то неладно с происходящим, я уловила сразу. Слишком много людей, но потушены фары у стоящего в воротах грузовика. Туда-сюда носят коробки — разгружают или вталкивают в кузов? Лучи фонарей, тихие оклики; рабочие торопились. Вдоль лесного массива и полей покой, если бы ни атмосфера волнения и спешки, колеблющая пространство неприятной частотой.
Кого-то ждали. Кого-то боялись. Через минуту я убедилась — утварь вытаскивают из склада, без осторожности и с грохотом грузят в машину. Почему?
Кувыркнулась в воздушный поток, двинулась вперед — мне требовалось выяснить, что происходит.
Пробраться мимо людей во мраке, когда ты прозрачный, задача простая.
Но мне не нравилось внутри. Пусто, затхло, неприятно. И да, здесь еще недавно стояло оборудование — крупногабаритную его часть, несмотря на высокую стоимость, похоже, собирались бросить. Многочисленные ящики вдоль стен, письменные столы, стеклянные перегородки… Я могла поклясться, что этим утром потолочные лампы зажигали, роторы сложных машин вращались, а колбы были расставлены на столах. Здесь же находились и кристаллы — в помещении до сих пор плавал волнами их разноцветный запах.
Но почему так спешно снялись с места? Чего испугались?
Я как раз успела подумать, что здесь ловить нечего, что нужно следовать за грузовиком (так я смогу до наводчиков отследить новое местоположение порошков), когда центральные двери распахнулись, впустив в себя рабочих.
На этот раз коробки не брали, но внесли канистры.
— Давай, заканчивай с этим…
И резанул ноздри острый запах бензина.
Мне вдруг что-то стало понятно. Лабораторная охрана вычислила «крысу», слившую адрес переехавшей лаборатории. Крысу убрали, но кто-то успел обо всем рапортовать охранителям — сейчас здесь будет не просто людно, но очень-очень людно…
— Здесь же все на таймере…
— Лучше будет гореть.
На «таймере»? Мои несуществующие волосы встали дыбом. И почему-то я была уверена, что обливать по периметру будут все широкое помещение, но эти двое ограничились ближайшими к выходу метрами.
— Уходим!
Грохот алюминиевых боковин о бетонный пол.
— Быстро! Сейчас рванет!
Они успели запереть створки на массивный замок снаружи к тому моменту, когда я вычислила, что динамитные шашки заложены по всем четырем углам здания. Ядрена вошь! Меня только что заперли в темноте с бомбами? Конечно, я не человек, и бояться вроде бы нечего…
Но когда сквозь несуществующую для физического мира меня ударила стеной взрывная волна, я обоссалась невидимыми струями мочи.
Все смешалось. Визги снаружи, вой сирен, звук лопастей вертолета и крики: «Стоять, стрелять будем!»
Я видела только огонь.
Я никогда раньше не видела огонь так близко, не стояла в нем, не пропускала его сквозь себя вместе с дымом, бетонной крошкой, осколками стекла и арматуры, не находилась в эпицентре взрыва. Кренились стены, осыпались перекрытия, шли трещинами колонны. Свистело, трещало, летело, ломалось и скрежетало.
Меня это зрелище шокировало не физически, но ментально, ту самую, неготовую к созерцанию подобных сцен, человеческую часть. И потому я временно опешила. Ощущала жар, способный сжечь кости, но не имела костей, боялась, что мне выжжет глаза, но не имела глаз, никак не могла начать этим месивом из гари и сажи начать дышать.
«У тебя нет легких. Двигай отсюда!»
Мне действительно нужно было двигать отсюда, несмотря на отсутствие риска задохнуться.
И едва я двинулась к противоположной стене — той, за которой лес, — как почувствовала его.
Судью. Где-то неподалеку.
И тогда меня впервые за этот вечер пронзила настоящая паника.
«У него петля… Формула. Аркан…» Если он успеет подойти ближе, она сработает, и мои способности Элементала исчезнут. Я сгорю здесь заживо, изжарюсь за секунды.
На выход! Быстрее! На выход! Прочь из огня…
Если я почувствовала его, значит, он уже почувствовал меня.
«Когда? Давно? Когда почувствовал? Насколько близко?»
У меня жалкие секунды; а в глаза бело-оранжевое пламя. Температура почти восемьсот градусов, я потенциальный труп… Успеть бы только выйти! Какого черта здесь вообще делает Судья?
«И какого ляда он обо мне теперь подумает? Что это все учинила я?»
Наружу я вылетела тогда, когда внутрь с грохотом, взметнув вверх столб огня, провалилась крыша.
В лес. В темную чащу. Как можно дальше отсюда…
Лететь мне позволили недолго; как только Санара нагнал достаточно — конечно, теперь он не мог меня упустить, пойманную на месте «преступления», — Элео во мне задохнулся от невидимой, затянувшейся петли на шее. В человека я грохнулась из воздуха между сосен прямо на хвойный ковер, ударилась не сильно, вскочила, понеслась ногами.
Одну из них скоро сведет… сейчас начнутся спазмы, как всегда после превращения.
У меня всего полминуты, чтобы увеличить между нами дистанцию, чтобы спастись от петли. Я успею? Я должна! И тогда смогу снова «кувыркнуться», рвануть меж стволов ветром, уйти от погони. Разбираться в том, кто прав, кто виноват, мы будем позже, не здесь…
Я никогда в своей жизни не бегала с такой скоростью. Задыхаясь от скручивающей внутренности боли (мне бы передохнуть, дождаться, пока встанут на место клетки), я рвала вперед на максимальной мощности, не жалея конечностей. Плакать буду потом, все потом — сейчас несите ноги!
Я почти вырвалась. Видимо от отчаяния, от безумия, вырвала-таки у Судьи нужный метр расстояния — аркан начал слабеть. Еще бы секунду или две…
Но в этот момент — в темноте я ничего толком не видела — оступилась, закричала, вывихнула лодыжку и поняла вдруг, что падаю. Впереди овраг. Глубокий. Бесконечный.
(Ursine Vulpine feat. Annaca — Wicked Game)
Меня проткнуло насквозь.
Наверное, обломленной веткой, стволом… не знаю…
Раньше я думала, что что-то знаю о боли, знакома с ней — оказалось, мы впервые близко познакомились этим вечером. Здравствуй, входи, располагайся…
На небе звезды; вероятно, миновав покрытый кустарником крутой склон, я выкатилась, выпала на поляну. Красиво.
У меня текло изо рта — красное, липкое. Судья сидел рядом; почему-то он перестал казаться страшным. Когда у тебя что-то торчит из спины, мало что уже кажется страшным, скорее глупым, не особенно важным. А вот рисунок из звезд смотрелся все таким же завораживающим, притягательным. Он становился важнее остального; мелкое, бытовое стиралось.
— Ты так отчаянно хотел меня поймать…
Жаль, что сейчас так сложно говорить. А очень хочется, между прочим, когда уходишь, не то поболтать, не то сказать что-то важное.
— Молчи.
Абрис его вечной хламиды, плотной, настоящей. Я так и не попробовала ее снять. Голос хриплый; руки обеспокоенно шарят по моему телу, сканируя повреждения.
— Поймал.
Под этими далекими звездами не видна моя улыбка.
— Тихо. Смотри мне в глаза.
Он напрягался все сильнее, я же расслаблялась. И в глаза напоследок ему смотреть не хотела — не так, не там. Я думала, мы еще покутим. Кажется, не успевала. Если бы не его аркан… Наверное, это хорошо, когда есть враги сильнее тебя, когда можно кем-то восхищаться. Чудесно, что я успела посидеть в родном дворе на лавочке, посмотреть в окна. Уходить не страшно, путешествия наши длинные, бесконечные.
— Сюда вертушку, срочно. Есть пострадавший, — вещал Санара чужим голос в рацию. Зачем-то кого-то вызывал. — Обрыв сразу за складом, координаты…
Его суета казалась мне забавной и ненужной. Противно, когда кровь льется из тебя на землю.
— Я… там…
Жаль, что был аркан. Я бы справилась.
— Я не поджигала…
— Тихо.
— …склад…
— Молчи.
— Случайно.
Его лицо светилось желтоватым, не только глаза.
— Ты веришь… мне?
— Верю.
Он врал. Или нет. Он отвечал на автомате то, что требуется ответить больному, чтобы тот не беспокоился. Если выживу, душу из меня вытрясет.
— Мне… дешевле… сдохнуть, — я вдруг совершенно не к месту рассмеялась. На меня смотрели с негодованием — мол, сказал же молчать. — Чем тебе… платить… потом… ответами.
Когда над нами завис вертолет, я закашлялась кровью.
— Не успеешь… — предрекла слабея.
— Успею.
И он оторвал меня от земли — поднял с того самого сука, пропоровшего мне тело. Я бы орала, если бы могла, но запомнила лишь провернувшиеся вокруг своей оси звезды, холод и чужие руки. Хламида пахла факелами, пылью и совсем чуть-чуть одеколоном.
*****
Сутки спустя.
Аид.
(Worakls feat. Esther Abrami — Vigo)
Большая «пыточная» — не лучшее место для ночлега. Помещение большое, но почти подвал, окно широкое у потолка. Других нет. Стены толстые — не пропускают ни криков, ни магических ударов — в таких любая формула гаснет, как мокрый порох. У нее здесь против него не было бы ни единого шанса, но Аид сутки назад принес сюда девчонку не для этого. Именно здесь, в сейфе, хранились три «регенерата» — ампулы, выданные ему под личную ответственность дворцовым Чародеем. Раствор этот любому заключенному, даже почти мертвому из-за болезни или увечий, возвращал на сутки «вчерашнюю» клеточную память, запечатывал раны. Он никогда не использовался для лечения, но давал судьям в случае необходимости лишние двадцать четыре часа, чтобы в особо сложных делах выиграть время и выпытать необходимые данные. Санара никогда прежде им не пользовался. Нове вколол сразу, без раздумий.
Не ошибся. Потому что ее странная и сложная Элео часть, уловив передышку в кровопотере и отсутствие сдерживающего аркана, принялась на глазах затягивать сквозную рану.
Чудеса.
Он бы восхищался. Если бы не был занят, если бы не думал о другом…
Весь день он допрашивал задержанных на складе — нет, девушку никто не видел, не слышал, не был с ней знаком. Верховному никто не врал. И выводы свои он основывал не на словах, а на чужой распотрошенной памяти — болезненно вырывал нужные ему куски информации, не церемонился. Хорошо, что делал это в другом помещении, хорошо, что она спала.
А теперь ночь, теперь он сидел на единственном стуле, смотрел в темный оконный проем, размышлял. Еще вчера понял, что спящая сейчас на кушетке девчонка к поджогу непричастна, убедился в этом, когда с помощью Моста Времени многократно отсмотрел эту ситуацию, как опытный режиссер, со всех углов, со всех ракурсов. Увидел момент, когда она возникла неподалеку от ворот, с помощью выкрученной на максимум чувствительности уловил, как пошла ветром через патруль и грузчиков, как просочилась на склад. Знал, что она ничего там не касалась, не трогала, не забирала… Жгла совсем другая мысль — он убил бы ее. Случайно. Окажись Санара на пару шагов ближе, когда прозвучал взрыв, потерявшая из-за его «дистанционного отключателя» способности, Нова сгорела бы заживо. Она тоже знала об этом. Стоя в огне, паниковала — отголосок этого чувства бился в нем и теперь. Всего на пару шагов… Идиот.
Он отключил аркан раз и навсегда, едва понял это. Хватит. Достаточно им играть в игру Судьи против Элементала, настала пора налаживать контакт, как людям. Спокойно, мирно. Он сильнее, мощнее, изворотливее — Аид знал об этом и не нуждался в доказательствах. В следующий раз его случайное появление рядом может обернуться для нее воткнутым в бок лезвием ножа или парой пуль в сердце. Успеет ли спасти снова? Гарантий нет.
За вскрытую ампулу придется отчитаться. Придется соврать, что потратил ее на себя, солгать тест-камню, выслушать молчаливый упрек от Чародея — мол, «такие очень времязатратно производить, регенераты стоят дорого, но не из-за денег, из-за ингредиентов, которые в них вкладывается…»
Плевать. Чародей тоже не любит взгляд Судьи, тушуется, прячет страх, делает вид, что непробиваем. Санара знает правду.
Хорошо, почти легко. Потому что на кушетке лежит девчонка, она почти восстановилась — ни один доктор бы в это не поверил. Ее здоровью ничего не угрожает, ее сон спокоен и крепок. Жаль только, что сон этот — прерогатива человеческой части, а вот сознание Элео никогда не спит и внутрь не пускает. Он пытался. Прикасался к ней мысленно, надеялся выяснить что-то о ее прошлом… Но вновь попал в зеркальный лабиринт, почти увяз в нем, выпутался. Как выпутался из сложного заклятья, установленного на воротах ее особняка в тот раз, когда Нова решила «отлежаться» после их стычки у себя дома. Зря не пустила, Аид, даже будучи злым, «регенерат» вколол бы ей уже тогда. Пришлось помогать дистанционно.
Все, наигрались. Дальше без боев.
Зачем и как бы Нова ни вернулась на Аддар, зла она действительно не творила. Баловалась, да, что-то вынюхивала, выясняла, занималась одной ей понятным делом, потому и оказалась на складе.
Им нужно научиться разговаривать.
Санара поднялся со стула, подошел к той, которая лежала на кушетке. Уже не бледная, цвет лица изменился на здоровый, руки теплые. Он осторожно положил свою ладонь поверх одежды ей на грудь чуть ниже шеи, в очередной раз отсканировал наличие физических повреждений — осталось полпроцента. Разглаживающиеся шрамы.
Какая она на самом деле? Какой была «до»? Риторический вопрос, но он до сих пор волновал его. Ее нынешнее тело и внешность — результат осознанного выбора, не «оригинал». Аида же тянула к ней что-то другое, внутреннее, скрытое от глаз.
Скоро проснется.
Не успел он об этом подумать, как Нова сделала глубокий вдох; затрепетали веки.
Санара предусмотрительно отнял руку и отошел к окну.
*****
Нова.
Пыточная.
Жаль это понимать, но где еще я могла себя обнаружить? Ничего не болит, не тянет, не ноет — и на том спасибо. Темная фигура в балахоне у окна; я сумела принять вертикальное положение, села, свесила с жесткой лежанки ноги. Каменные стены пропитаны странным «глушителем» вибраций, такие не раскрошить даже взрывной волной. На душе печаль — остатки той самой апатии, которая накрывает всегда после обращений. Но совсем не хочется ни страдать, ни драться, ни противостоять.
Судья молчал. Может, морально готовился к тому, что ему предстояло делать, может, думал о своем.
В моей голове все еще полыхало вчерашнее пламя — оно почему-то шокировало меня куда сильнее последующей пробоины в корпусе. Вернуться бы сейчас в особняк, привести мысли и настроение в порядок, но в этом подвале решаю не я. Оказывается, я отвыкла, когда решает кто-то другой.
— Просто отпусти меня, — вдруг попросила я тихо. — Не мучай. Я знаю, ты умеешь.
Санара молчал. Не поворачивался, не шевелился, слушал. Стало вдруг ясно, что это мой шанс — попробовать объясниться, пока есть время.
— Мы с тобой играем на одной стороне. Но это сложно… в двух словах.
И сложно вести монолог в зале из одного слушателя, глаз которого даже не видишь.
— Дай мне пару недель, максимум месяц. И я приду к тебе с объяснениями, расскажу все, что ты захочешь знать.
Тишина.
— Я не преступница. Не поджигала склад. Я всего лишь хочу понять, что творится на Аддаре… Я вернулась для этого.
Наверное…
Что еще сказать? Подтверждать свои слова чужими именами и адресами не хотелось. Не сейчас. Рассказывать о себе — Леа — хотелось еще меньше, это лишит меня шансов дальше управлять собственной жизнью. Потому что, если опять надавят на родных, которые вроде бы даже не «родные»… Любовь-то внутри осталась.
— Будь… человеком. Можешь?
Наверное, это самые глупые слова, которые я могла произнести. Это как заранее обвинить кого-то в жестокости и бездушности.
На этот раз Судья повернулся.
Я поднялась с кушетки; он подошел и остановился напротив.
(Besomorph, Veronica Bravo — Lost in Translation)
— Скажи мне, — попросил ровно, — мы были с тобой знакомы раньше? В твоей прежней жизни?
Смотрел надрывно, пытливо и взглядом этим лез в самую душу. Были ли мы знакомы? Конечно, иначе меня бы сейчас не было. Вместо Новы была бы Леа, радовалась бы не такой затейливой и свободной, как у меня теперь, жизни, зато была бы до сих пор узнаваемой матерью с отцом.
— Зачем?
— Просто ответь.
Он не допрашивал, не давил. Ему и правда был важен ответ. Что ж, я скажу.
— Да, были.
Недолго. Всего лишь один день, расчертивший все на «до» и «после». Знаковая, роковая встреча.
Доволен?
Аид смотрел, как человек, как никогда раньше — с толикой печали. Меня выкручивал его этот взгляд куда эффективнее, нежели любые «прожектора» Судьи.
— Это я… убил тебя?
Он что-то задел. Что-то, что я очень давно и глубоко прятала. Поднял тему, на которую мне давно хотелось бы с кем-нибудь поговорить, излить душу, рассказать о том, что так и не зажило. Но ведь не с ним?
Однако бетон внутри меня раскрошился, и я стала той, кем не была давно — кем-то, кто нуждался в защите и утешении. Обычной девчонкой, так и не пролившей по себе слез. Давно я не испытывала этого — слабости, растерянности, чувства, как тычется носом в чужие ладони в поисках тепла душа. Сейчас я, как никогда раньше, ощутила настоящее одиночество — бесконечное, размером с космос.
Ему хочется снять камень с души? Я помогу. Ведь под машину он меня не толкал.
— Ты не втыкал в меня нож, не стрелял и не душил собственными руками. Если ты об этом.
Просто факты. Просто правда. А косвенные и важные мелочи о том, что к чему привело после, можно оставить в стороне.
Но он что-то увидел, уловил. Свою причастность к текущим событиям, к новой мне, ко всем изменениям. Принял вдруг в себя мою боль, стал ее соучастником. Изменился лицом, впервые отразил мои страдания своими глазами. И мне вдруг очень захотелось плакать. Колотить его по груди, орать: «Да, это все ты! Ты!» Чтобы кулаки все мягче, удары все слабее, слова все тише, а слезы все горше, чтобы выплакать, наконец, то, что так давно травило меня печалью. Сбросить вдруг часть груза на чужие плечи, проораться, поделиться горем, черт подери.
«У меня из-за тебя никого нет… Никого больше нет… Есть все, но никого».
И Судья сделал то, чего я никогда от него не ожидала и больше всего хотела. Он просто меня обнял.
Крепко, тесно, как ребенка. Которого «не пущу», «не дам в обиду».
Поразительно, как изменился мой мир в этих объятьях: затих, постепенно успокоился, нашел заботу, которую искал. Притихли обе мои части — человека и Элео, — впервые зазвучали в унисон. Хорошо, тепло, спокойно. Как будто за крепкой стеной, укрывающей от стылого ветра, как с очагом внутри.
Нонсенс. Но теперь я больше всего боялась не Судьи, а того, что он меня отпустит. Что он меня вообще когда-нибудь отпустит. Кажется, я очень долго шла, чтобы меня когда-нибудь вот так обняли. По-настоящему.
Нет, его хламида почти не пахла факелами. Больше им самим, его теплом и одеколоном. С ног сносила аура, сейчас удивительно мягкая, обнимающая тоже.
И я впервые с момента перерождения успокоилась. Не знала, отчего и зачем, просто обрела то, что искала. Неважно, как зовут его и меня, кем мы значимся в этом мире, мы наконец-то притянулись правильно, как магниты.
— Приди и расскажи мне все. Все. Когда будешь готова.
Он просил. А я слушала, как бьется его сердце.
— У меня есть возможности, связи, могущество. Я помогу.
Я не слышала слов, я слышала смысл: «Я здесь. Для тебя». Он предлагал мне себя. Не часть… целиком.
«Я помогу». Не я попытаюсь. Я сделаю, чего бы это ни стоило.
Я не могла его не поцеловать, просто не могла… Даже если бы держала себя за шкирку или волосы, все равно бы вырвалась, чтобы сделать это. Подняла лицо, знала, что меня найдут его губы.
И впервые потеряла «крышу». Когда наяву ощутила, насколько он «не Судья», а просто мужчина. Очень настоящий, крепкий, горячий, сдержанный. Он просто коснулся моих губ своими, совсем чуть-чуть. Пробовал, позволял себе меня, соединял вместе два оголенных провода.
А я, едва его распробовав, вдруг поняла, что нам очень сложно будет теперь разъединиться. Что прошлое больше не важно, важно только то, что есть сейчас; пила его тепло через очень нежный поцелуй — сразу из души в душу. Касание губ, щек, сексуальный дурман и тот самый правильный мужской вкус. Когда выбивает пробки.
Не знаю, кто первый прервал его — наш поцелуй. Он прервался снаружи, но не прервался внутри.
— Не нужно… дальше. Иначе я сделаю все… до конца.
Он теперь смотрел так глубоко, что тушевалась даже я. И понимала, Аида не принимают по чуть-чуть, его принимают целиком или не принимают вообще. Моя голова еще ничего не решила, тело сбрендило, логика спуталась в клубок из стальных пружин.
Мы друзья? Враги? И почему в этих руках мне хочется и есть, и спать? Вот и попросила «будь человеком», теперь не отспросишь назад.
— Я приду, — выдохнула, когда снова научилась дышать, — когда буду готова.
«Тогда и поговорим».
— Я буду ждать, Нова. — А в глазах прохладно и очень тепло. В глазах лабиринт, в который, если нырять, то насовсем. — Не тяни слишком долго.
Он не хотел, но разжал руки.
А я уходила из темного зала, понимая странное — я впервые в жизни влюбилась. За секунду и по-настоящему. Испытала то, чего никогда не чувствовала с Кевином — единение душ. Когда вопреки логике готов вложить свою руку в чужую и сказать: «Веди». Идти на край света, не спрашивать направление, не задавать вопросов о том, будет ли у нас кров и еда, знать, он все сделает сам.
«Иди, Нова».
Отпускал. И не отпускал.
«Иди».
Знал, что будет рядом, куда бы я ни ушла.
Санару не принимают по капле. Его, как наркотическую настойку, — сразу и до пожизненного умопомрачения. Беда заключалась в том, что у меня, как у вчерашнего склада, рухнула крыша. Если сейчас оглянусь, уже не уйду никогда.
Но если я признаюсь, что я — Леа, не подкинет ли Аид, разлучая нас вновь и возвращая меня к родным, свой чертов Куб? Он ведь может? Как тогда, лишенная способностей, я смогу помочь Аддару?
У меня не мозги — каша.
А спину жжет взгляд «не затягивай». Теперь Санара, сотканный из огня и тьмы пес, будет ждать вечно. И дождется.
Аркана больше нет. Свобода. А ноги идут не в ту сторону, куда устремлено сердце.
«Я вернусь».
Когда буду готова. Если. Когда…
«Ты вернешься».
Два вопроса и два ответа. Одно объятие и впервые отогревшееся в мужских ладонях сердце.
Конец первой книги.