Глава 3

Энфора. Столица острова Софос.

О чем мечтает человек, у которого есть дом, еда, вода и одежда? Об удовольствии. Просто многие до этой стадии так и не доходят, полагая, что у них не те стены, слишком примитивная еда или не та одежда. Я сию ловушку благополучно миновала, зная, что чрезмерная серьезность не только убивает во взрослых детей, но и иссушает фонтан любопытства, жажду познания и внутреннего озорника.

Так о чем мечтает тот, кто не стал слишком серьезным?

Верно.

Я мечтала выпасть с балкона.

И не долететь до земли. Точнее до воды, так как мой новый особняк — смесь белых стен, стекла и кучи уютной внутренней дребедени — зависал широким балконом над скальным обрывом. Идеальное место, чтобы сойти с ума, а точнее, сдвинуться с той самой человеческой частоты, умело превращающей мир в стабильную клетку.

Более не для меня.

У меня, если я захочу, будут деньги, безграничная сила и власть, слава, уважение, контроль…

Но я не хотела.

Куда больше мне нравилось сидеть на удобных перилах, не имея вокруг ни прошлого, ни будущего, разглядывать неповторимые краски достойного галереи заката, знать, что все, на что я смотрю, чего касаюсь, что могу изведать, — не моё, но для моей радости предназначенное.

Чудно. С меня хватит обычного, хочу необычного.

До узкой полоски булыжников, внизу омываемых волнами, метров тридцать, значит, меньше трех секунд полета, но, чтобы развоплотиться, мне хватит и двух.

И я соскользнула пятой точкой с парапета.

Свист в ушах, собственный звенящий от радости крик; удивленный глаз сидящей на выступе чайки…

В воду я занырнула, уже не имея ни тела, ни привычного для Леа сознания. Мир — плотный, яркий и цветной — превратился в оживший реалистичный сон. Озорник внутри меня смеялся. Для чего я вернулась на Аддар? Чтобы пожить как человек? Нет, чтобы раскрепоститься, набарахтаться и распластаться, как одуревшая от собственных возможностей, усовершенствованная до уровня полубога амеба. Отличный план, мне он нравился.

(Ivan Torrent — Beyond Love)

У меня были плавники и чешуйчатые бока. Меня несло подводное течение, мое зеркальное брюхо гладили водоросли. Больше не требовалось привычно дышать, мой язык не умел произносить звуков. Внизу — другой мир: колышущийся, переливающийся, плавный. Я — большая белая рыба, способная рвануть над кораллами торпедой или спать на ходу, я могу преодолеть сотни километров или часами таиться в укрытии. Я — пузырьки, выныривающие из-под земли и несущиеся к поверхности, туда, где крутится, как игрушка йо-йо в руках шутника, сияющий огненный шар. Спустя какое-то время у меня есть щупальца, прозрачные и тонкие, как нити, и глянцевый шарообразный купол, я — неспешная ленивая медуза. И вот уже стая серебристых рыбешек…

Это меня, морскую звезду, окружает лес из кораллов; я буду лежать среди них, пока длинный день — единый и бесконечный — становится светлым, темным, снова светлым, снова темным. Я заметила, он никогда не заканчивается. Вода теплее у поверхности и холоднее у дна — мне нравится любая. Так хорошо быть самолетом-скатом: плывешь в мерцающем морском небе, позади выписывает дуги хвост-шип, по бокам колышутся крылья.

Время перестало существовать для меня в привычном его понимании. Меня здесь много. Форм, размеров, видов, ощущений. Океан — отдельная планета, наконец-то я видела, слышала и ощущала его изнутри. Знала его пучеглазым беременным морским коньком, прячущимся в тени анемона, и копающейся в песке многоногой креветкой. Чувствовала его неугомонными щупальцами осьминога и прилипшей к поверхности затонувшего корабля мшистой ракушкой. Взирала на себя со стороны подводным течением и думала о том, как странно этот корабль смотрелся бы, подними я его со дна и поставь на городскую площадь…

Площадь, хм. Мне вспомнился город, люди, суша…

Обратно к берегу я неслась дельфином, и моя гладкая темная спина переливалась в свете солнечных лучей.

(Revolver — Leave Me Alone)

Для меня, как для морской звезды, все превратилось в один бесконечный день — то разгорающийся, то гаснущий, то яркий, то темный. Я цвела на холмах душистыми персиками и ходила по себе же мохнатыми ногами пчелы. Чувствовала, что в древесных стволах, как по венам, течет сок, как всасывают из почвы влагу могучие корни. Я качалась бабочкой-однодневкой на ярких лепестках распустившегося утром цветка, зная, что у меня на спине хитин, а вместо носа хоботок.

Я неслась обратно в город с холма пахнущим оливковым цветом жарким ветром, а после путалась им в волосах прохожих. Каталась на их головах смешными кепками, сидела солнечными всполохами на ободках стаканов в летних кафе, звенела на чужих шеях бусами. Заглядывала в окна и примерочные, смеялась тому, что не отражалась в витринах. Помогала невидимой рукой нести старушке тяжелую сумку, удержала от падения малыша, сотворила ему из воздуха леденец…

— Откуда ты это взял? — орала истеричная мамаша, с подозрением глядя вслед прошедшему мимо старику.

Леденец у ребенка отобрали, пришлось сотворить ему еще один, на этот раз невидимый.

Я же баловалась. Бороздила здания насквозь, считала прошедшие сквозь мой невидимый мозг стены — три, четыре, пять… сорок пять… Случайно попала на третий этаж института, поразилась тому, сколько времени седой профессор-медик потратил на разработку формулы. Добавила в нужном месте две цифры, знак минус и заменила один химический элемент. Завтра старик оповестит всех, что создал-таки новое лекарство от артрита — радости будет много.

В соседнем музее оживила робота — тот, не имея голосового элемента, вдруг ладно и складно заговорил. Вот поломают головы великие умы…

Сочтя безоблачное небо скучным, я собралась над Энфорой удивительной грозой с фиолетовыми всполохами, а после смеялась, отращивая зонтикам прохожих уши. Пахло озоном, промокшей землей, весельем и свободой.

Меня не было. И я была везде. Играла, как на арфе, на нитях-сигналах сотовых телефонов; не удержалась, простонала одному парню в трубку сексуальным голосом: «Ты идешь, милый?» Собеседница на том конце моментально взвилась:

— С кем это ты?! Кто с тобой рядом?

С бедолагой рядом была невидимая я. Сегодня эта пара переживет ссору. Ничего, настоящая любовь с таких только крепчает.

Возникла белесым призраком на селфи двух туристов, вызвав переполох, после переодела прохожих в «одежду соседа» — визг стоял до неба; проросла на клумбе россыпью семицветиков. Погостила в будке лотерейных билетов — пока продавщица не смотрела на покупательницу, я вложила в руку матери-одиночки, верящей в удачу, самый выигрышный билет. Будет ее сыну и новая одежда, и фломастеры, и самокат. На такую-то сумму можно купить в довесок и дом, и путешествие.

А потом вдруг поняла — хочу побыть музыкой. Как это ощущается?

Ведь я мысль и сразу материя, желание и практически мгновенное его воплощение. Мой человеческий мозг горит с непривычных вибраций — и пусть! Зачем мне время? Для чего?

Я сидела на парапете и отматывала жизнь, как фильм, вперед на три секунды, назад. Вперед, назад… Ходили по тротуару, как заведенные куклы, люди — их реальность стала этими тремя секундами и одним застывшим посередине кадром. Зачем все? Для чего? Я больше не человек… и человек. Элементал и не совсем. Кто я, если слышу пульс земли, если чувствую, как внутри меня-планеты кипит лава, если ощущаю тяжесть гравитации и понимаю, как я сама же скоротечна? Зачем я вернулась с телом человека и способностями не принимать правила игры?

И почему уже опять вечер? Тот же самый вечер, когда я прыгнула с балкона или уже совсем другой?

Остывали камни мостовой; в подъезде дома, к которому я сидела спиной, суетный вор на последнем этаже пытался проникнуть в квартиру — я равнодушно согнула ему отмычки. Вспомнила, что хотела побыть музыкой, огляделась — где тут клуб?

(NXRD & SVRRIC — Hikari)

Меня несло от басов. Или их от меня… Я двигалась чужими телами, билась вибрацией из динамиков, ощущала на себе, будучи полом, десятки подошв. Я длилась, длилась, длилась… Бухала низкими частотами, мельтешила лазерными прожекторами, пьянела от выпитого не моим ртом алкоголя, плыла не своей головой, развязывалась, как смазанный маслом корабельный канат…

В какой момент я почувствовала парня в самом дальнем углу? У него в руках порошок — синий, блестящий. Таким бы стал, если бы на него упал свет. Что это? И как ощущает себя тот, кто принимает наркотики? Раньше бы попробовать не решилась, теперь же — будучи новой — я хотела знать и ощущать все. Нет, не так. Всё!

На его тщедушное тело кристаллическая взвесь оказала довольно слабый расслабляющий эффект — слишком много блоков.

У меня блоков не было, и моя кровь вскипела.

Наркотик для сознания Элементала — уже свободного и чистого — это крен. В какую сторону зависит от инстинктов этот наркотик принявшего. Я же все еще оставалась слишком человеком, несмотря на новизну умений, и потому — кто бы сомневался! — заинтересовалась информацией в голове парня из бара о том, что через двадцать минут на восточном пирсе состоится «наркодилерская» встреча. Без меня? Нет! Ведь требовалось же срочно излить куда-то мою колыхнувшуюся дурью агрессию.

Люди глупы. Не все. Но те, кто с помощью чужого мнения и в обход собственной головы, желает доказать себе, что он чего-то достоин и может быть кем-то любим. Почему, услышав из чужих уст слова «чувак, ты крут!», мы вдруг решаем что мы «круты», а от слов «ты идиот!» впадаем в раздражение? Все просто: мы не имеем насчет самих себя никакого определенного мнения. И потому вечно от кого-то зависим.

Так происходило и на пирсе. Четыре новые блестящие машины — все, как одна, черные, с затемненными стеклами и литыми дисками. Стволы в кобурах по последним чертежам, одежда по моде, ботинки начищены, а в душах — тьма, потому что страх. Людей около десятка, по пять с каждой «стороны», между людьми на старой бочке открытый кейс с белым порошком — веществом куда более сильным, нежели то, что я вдохнула чужим носом в баре. И почему, будучи Леа, я не замечала, что в Энфоре творится столько дерьма? Просто не смотрела в ту сторону, видимо.

А теперь смотрела — на бритые затылки, узорные бороды, запугивающие выражения глаз, — и мне было смешно. Какие забавные дядьки! Почему бы им просто не вернуться домой, не налить себе по чашечке чайку и не посмотреть телевизор? Для чего все эти шоу? Ах да, чтобы заработать деньги, иначе ты не крут.

Скучно. А хотелось весело.

Главное, не нанюхаться еще и этой дури, когда буду кутить, а кутить я собиралась по-черному, ведь интересно же посмотреть, как летят сквозь тебя — прозрачную — пули…

Я всего лишь раскидывала им порошок — рвала пакеты и подкидывала его в воздух, как горсти сахара. Всего лишь отобрала второй кейс и дождем вывалила из него деньги. Разве за это убивают? Подумаешь, дико хохотала при этом и, кажется, летала на воображаемой метле — разве повод стрелять? Скорее, повод объединиться против общего врага и понять, наконец, что дружба дороже, что она — истинный повод что-то ценить. Но в меня стреляли. Разевали в оре рты, поддавались панике, вскидывали приклады, целились.

Пули — это щекотно. Когда ты как облако, когда тебе хорошо и весело, когда рвут они не твою шкуру и внутренности. Сколько грохота, дыма, суматохи! Разве главарям не видно, что один за другим ложатся их собственные люди, а не я? Ах, уже нет первого главаря, второго скоро не будет тоже… Под шумок.

Улетала с места событий я, имитируя рев подбитого самолета; в ближайших зданиях дрожали окна.

Белый порошок, пусть и в небольшом количестве, но все-таки на меня попал. И добрая часть ночи из моей памяти попросту выпала. Отключилась осознанность, остались инстинкты, желание веселья и безграничная сила.

(Thomas J.Bergersen — Black Blade)

Помню, как направляясь куда-то в сторону противоположного побережья, я встретила грузовой товарняк, и какое-то время висела светящимся диском над кабиной тягача. Балдела, потому что от моего вида балдел немолодой машинист, всю жизнь мечтавший воочию лицезреть НЛО. Сбылось. И сколько же восхищения я видела в его глазах. Ком в горле и желудке, совершенно искренний детский восторг. Растворилась я, оголив звездное небо, как он и ожидал, с хлопком и голубыми всполохами.

После бродила по лесу за браконьерами в виде дерева-монстра — переставляла сотканные из корней лапы, жутко ревела, разогнала всех птиц и зверье. Браконьеров, понятное дело, напугала до невротической икоты. Пусть. Неповадно будет ставить запрещенные силки.

Вернулась в город, какое-то время светилась над центральным районом оранжевыми тучами, после заметила белое двухэтажное строение — банк. Но не простой, «золотой», основанный исключительно на доверии обманутых вкладчиков — над зданием, словно воронка, сплелись нити чужого горя и злой радости обогатившихся основателей. Гнусно захихикала, спустилась ниже, впиталась в крышу…

А это приятно — быть информацией. Битами, сигналами и импульсами. Расползаться по запрещенным серверам, ломать, как ржавые мышеловки, сложные пароли, подчинять себе цифровое пространство. Основной счет был показательно пуст для налоговой, а вот засекреченный ломился от обилия нулей — здесь хранились миллионы. И как же приятно было растекаться ими обратно на карты обманутых вкладчиков, с процентами, конечно же. За простой, за моральный ущерб, за нечестность…

Банк я покинула в четыре утра праздничным фейерверком. Понеслась к музею национального искусства, потому что вдруг решила, мне — новоиспеченной богине справедливости — срочно нужна корона!

В половине пятого сидела в зоопарке, в вольере огромного хищного Меченоса, самого крупного из сухопутных медведей, гладила жесткую шкуру, смотрела, как сереет на горизонте небо.

Рассвет. Я осталась не укушенной, потрогав и степных волков, и острозубых горных грызниц, и даже гигантских птиц-Даду. Всегда хотелось узнать, тонкая ли у них под пышным оперением шея.

Впервые ощутила, что устала, что пора домой. Сориентировалась, в какой стороне находится мой новый особняк, вольер покинула незаметным прохладным сквозняком. Медведь даже не проснулся.

(SHENA — Проводи меня до дома)

Я почти долетела до ворот (часть меня уже спала и созерцала плывущие внизу холмы, краем восприятия отмечая розовеющие лучи солнца), когда вдруг пришла мысль: «А в этом мире есть кто-то, схожий по силе со мной?» Хоть кто-нибудь? Хоть один…

И совершенно не вовремя всплыло в воображении давно забытое лицо Судьи — светлый отблеск глаз, в которые я, будучи Леа, даже не смела смотреть.

— Черт…

Неожиданно я перестала быть прозрачной, скатилась на землю, больно приложилась плечом о камень, выругалась.

Поднялась с пыльной дороги, неуверенно зашагала к воротам. Хорошо, что замок сенсорный, что ключи не нужны — все равно бы посеяла.

Вот же не вовремя всплыл, будь он неладен. Что такого в этом чертовом взгляде, что меня сбило с нужной частоты и даже не позволило нормально собраться обратно? Теперь шею ломило и корежило, ноги толком не шли, руки не поднимались.

Кажется, я переборщила с весельем.

Совершенно точно. Переборщила.

Но по-настоящему меня накрыло пять минут спустя и на следующие несколько часов, во время которых я осознала несколько важных вещей:

а) я могу обращаться в Элементала когда угодно, но у обращений есть цена — человеческое тело «горит». Не оно само даже, но разогнанный до предела мозг, непривычный к вибрациям Элео, истощается. Проще говоря, убивается. И значит, мое время на Аддаре, если я буду продолжать в том же духе, весьма и весьма ограничено. Скорее всего, одним годом, если буду жестко дозировать трансформации, и примерно месяцем, если буду кутить по полной.

Нет, не обидно, даже логично. Мои дни здесь и эти возможности — бонус. И бонус, что я могу выбирать, кем быть.

Что ж, важно было узнать;

б) по выходу из состояния Элео меня, человека, жесточайше корежит от боли, потому как возвращают на место собственную структуру клетки. И накрывает депрессия. Одиночество, темнота, пустота. Отчаянно хочется тепла, ласки, чужой рядом ладони, согревающих слов.

И еще я не могу двигаться. Недолго. Но в этот момент из меня можно вырезать органы и вообще пилить на части — даже дернуться не смогу. Неприятно.

И все же честно. Хочешь быть сразу двумя — Элементалом и человеком, — умей терпеть преображения.

Постель теплая, мягкая, спазмы в ней терзают не так сильно. Скоро восстановят эластичность кровеносные сосуды и начнут в обычном режиме передавать импульсы нервные окончания, а пока просто жить, отвлекаться, терпеть.

Судья, значит. Любопытно.

А у меня в лучшем случае двенадцать месяцев? Так может, я вернулась сюда не зря, и на самом деле у меня есть цель? Просто занимаясь исследованием своего нового потенциала, я не успела о ней вспомнить? Тратить себя на полезное приятнее, чем на развлечение недоумевающих горожан.

«Напомни мне что-то важное. То, что я должна впомнить», — попросила я глубинный слой своего разума, проваливаясь в сон.

Хочу знать, хочу понимать. Хочу ясности.

*****

Если бы кто-то спросил меня, что я помню об Элементалах, я бы ответила — все. И ничего. И оба ответа были бы верными. Как описать того, кто не имеет ни формы, ни размера, ни запаха, ни настроения, при этом являясь воплощением самой «возможности» приобрести любой из этих параметров? Точно, никак. Только чувствовать, понимать. Теперь я знала, что видимыми Элео для людей становились лишь тогда, когда приобретали плотную функцию стихий — Воды, Огня, Эфира… Верно, с подобным описанием предмета мое интервью, несмотря на уникальность знаний, не стали бы публиковать ни в одном журнале.

И ладно.

Людей людьми делают ограничения, и это замечательно. Утрамбуй кусочек энергии в форму, придай ей свойства и цвет, специфический запах, и получится, например, тот самый кофе, который я насыпала из банки в стакан с горячей водой. Ограничь пространство с пяти сторон бетонными или деревянными блоками, и получится дом.

Дом, в котором я находилась и который пять минут назад, считай, впервые с момента заселения закончила осматривать, мне нравился. Размер средний, всего один этаж, разделенное декоративными перегородками на зоны пространство, много окон, света и места. Свежий воздух, потому что бьется вечным пульсом у подножия скалы океан.

«Жаль, что когда-то мы с семьей не могли себе такой позволить».

Сегодня я впервые чувствовала себя человеком — плотным, настоящим, почти принадлежащим этому миру. Начала привыкать и сама же себе усмехнулась — нет, я никогда не начну ни к чему привыкать. Привычка — пагубная вещь, она все обесценивает. Учит смотреть и не видеть, слушать и не слышать, действовать и реагировать на автомате. Мне же нравилось все видеть заново и впервые — собственные теплые руки, кафельный фартук над длинным кухонным столом, деревянный пол под босыми ногами… Ногами… Кстати, как я выгляжу?

В зеркало я смотрелась долго. Рост чуть выше среднего — всего капелюху, как раз для девушки, чтобы не слыть дылдой, но и не дышать в пуп красивому высокому парню. Формы, пожалуй, слишком выпуклые, нужно прибрать. Волосы рыжие, ближе к красному, цвет глаз — нечто среднее между карим и бордовым. Брови дерзкие, губы тоже. М-да, вылитая ведьма. Очевидная такая, не перепутаешь.

Возвращаясь к кухонному столу, я мысленно передавала телу новый образ: волосы укоротить до лопаток, цвет приглушить и утеплить до русого, попу и грудь немного сдуть (сегодня мне внимание ни к чему), губы оставить дерзкими, но не такими пухлыми, радужку глаза зафиксировать на, скажем, сером цвете…

Логика изменений была проста: я не помнила себя никакой. Никогда не рождалась ни блондинкой, ни брюнеткой и не имела в голове четких касательно собственной внешности убеждений, и потому легко менялась. Любой мог бы так же, если бы забыл, каким он был вчера. Но люди изо дня в день помнили свои параметры так четко, будто те были высечены по граниту в их головах. И потому почти никогда не менялись, лишь старели.

Горячий кофе терпеливо ждал в стакане — его поставил на стол один человек, взял уже другой, по крайней мере, именно так бы показали видеокамеры, если бы они здесь были.

Из любопытства щелкнула пультом — интересно, работает широкая красивая плазма или нет?

Оказалось, работает.

Шли новости.

Аккуратно причесанный диктор, сверяясь с бумагой в руке, рассказывал про некий «Локус» банк, который этой ночью из-за сбоя серверов разорился — вдруг «раздал» все сбережения обманутым вкладчикам. Одного за другим показывали этих самых вкладчиков: прижимающих к глазам платки старушек, голосистых многодетных мам, сообщающих, что «так директору и надо!», смущенных присутствием камеры стариков-пенсионеров…

— …Независимый Юридический отдел Энфоры, ознакомившись с корпоративными документами «Локуса», сообщил, что, согласно пункту двадцать пять, вкладчики, получившие любой по сумме перевод из-за сбоя систем банка, имеют право оставить средства себе. Именно по этой причине Артен Локус, единственный владелец уставного фонда, некогда вложил в разработку защитной системы почти миллион корон. Однако, как мы сегодня увидели, неуязвимые серверы впервые «надорвались». Охранители пока не дают комментариев касательно возможных хакерских атак…

Ну вот, с хорошими новостями и кофе вкуснее. Осталось сбегать за свежими к нему булочками, и жизнь удалась.

Но уже в следующие пять минут я качала головой с мыслью «Антее больше не наливать…», потому что тот же самый диктор, не скрывая изумления, вещал о том, что этой ночью, помимо случившегося с Локусом, произошло еще несколько странных и необъяснимых вещей, как то: склеились вдруг руками соседи на улице Горана, пятнадцать…

Ах да, соседи… Два вечно ругающихся мужика, мешающих всему этажу спать. Пролетая мимо их окон этой ночью, я мыслила просто: посидят пару суток вместе, вместе пообедают и поужинают, походят в туалет, а там, глядишь, и поговорят. Разберут, так сказать, наболевшее…

— …врачи в недоумении. Следов клея нет, теперь отделять мистера Труно и Лефале разве что скальпелем…

— … Неизвестная сила забросила машину с преступниками в ущелье, закрепив ее аккурат между двумя булыжниками. Службе спасения пришлось металлический каркас вскрывать. В багажнике были обнаружены сумки с награбленным…

Поделом.

— … Сообщил об увиденном НЛО машинист электропоезда. Доказательств в виде фотографий предоставить не смог, говорит, что зазевался от испытанного шока…

Память ценнее снимков.

— … Сама собой изменилась надпись на самом высоком здании Энфоры. Раньше, как мы помним, фраза гласила: «Уважение, честность и труд — дорога к славе!», теперь же…

В этом месте диктор смутился и покраснел. Совсем чуть-чуть покраснела и я. Ну подумаешь, перефразировала классика на Юна и сообщила, что «увлажненные члены не трут…»

— …злоумышленники разыскиваются.

Так уж и злоумышленники. Да, подурачилась, случайно перенюхала порошка. Занятно, что о двух бандах на пирсе ни слова.

— … И главная новость дня — пропавшая из музея национального искусства инкрустированная корона королевы Алдоны Великой. Никаких следов взлома, по словам Охранителей, лазерные системы функционировали без сбоев, камеры видеонаблюдения вора не зафиксировали. Куда же исчез бесценный артефакт?

Я нажала красную кнопку пульта — экран погас. Ну захотелось мне корону! Нашла красивую, поставила себе на полку в спальне… Арендовала, так сказать, на денек-другой, верну позже.

И все-таки чудить в состоянии аффекта однозначно стоит реже.

Телевизор, впрочем, смотреть тоже.

Хотелось вернуться к серьезности. К той ее степени, которая не начинала давить, но превращала жизнь из череды бессмысленных шалостей в увлекательное приключение, имеющее под собой некую стоящую цель. Итак, что я увидела во сне?

В тишине, без голоса диктора и под шум волн, мне рисовалось на тетрадном листе следующее: темная громада безымянного замка — неприступная и довольно зловещая. Еще помнились, несмотря на давнее уже пробуждение, холодные коридоры, крутые лестницы, чернота под высокими потолками. Что это за место? Нужно будет выяснить.

Далее, пустующее в центральной библиотеке место под номером «336». Куда делась книга? Там, судя по ощущению, некогда находился еще один том из коллекции «Письмена Элео». Четвертый. А я всю жизнь знала только о трех.

И последнее: дом номер три на улице Тенистая, третий подъезд, третий этаж. Железная дверь, глазок, по ту сторону обычная жилая квартира. Или необычная? Предстоит выяснить.

Я собиралась прогуляться по улице — в новом теле, новыми ногами, посмотреть на все новыми глазами. Замирало от восторга и предвкушения сердце. Во что же себя одеть?

*****

Аддар. Остров Софос.

Аид.

(Bulow — Own Me)

— А может, на самом деле ты не настолько силен, насколько думал о тебе старый Судья?

Звонил третий по счету король — младший из братьев. Старший, самый толстый, надменный и непримиримый, оборвал Аиду телефон с утра. Грозил, ругался, требовал, чтобы вора, когда поймают, казнили при десятке свидетелей. Желал, чтобы Санара произнес «Да, Ваше Превосходительство, будет сделано», но Аид, который никогда ни перед кем не преклонял колен и не раболепствовал, молчал. Выдавил из себя «хорошо» — максимальное, на что был способен, — когда Болдин, старший сын Алдоны, чья корона была похищена, принялся на том конце багроветь от гнева.

Средний — Рутан — требовал новостей в обед.

И Санара, которому передали дело о хищении регалии, вновь подумал о том, что недолюбливать правящую троицу начал с самой первой встречи, когда его, молодого, подающего надежды Судью, впервые поставили перед троном.

«Мало владеть чином, — уже тогда понял он, — если ты внутри потерял человеческий облик». В высказывании собственного мнения он был осторожен смолоду, и это помогало по сей день.

И нет, старый Судья, говоря о силе Санары, не ошибался — ее коэффициент уже на начальном этапе превышал возможности молодых коллег в два с половиной раза. Именно поэтому его в закрытой школе с первого года обучения пытались то изжить, то подставить.

Где они все теперь? Себе же рыли ямы…

Но в музей, где он уже побывал с утра, изучив записи с видеокамер, пришлось ехать еще раз.

Вор, кем бы он ни был, умудрился пнуть сразу шесть яиц, и короли синхронно шипели.

Погожий день — яркий, солнечный; в другой раз Санара предпочел бы отдыхать с чашкой кофе на веранде богом забытого кафе, но сегодня торчать ему приходилось не снаружи, а внутри. Обычно кражами занимались Охранители, но раз на кону дворцовая честь, раз вор — невидимка, и стандартные методы бессильны, к делу подключили его, Верховного Судью.

Что ж, придется присмотреться внимательнее.

Для того чтобы ничто не отвлекало от тонкого восприятия, Аид приказал очистить здание. На выход и вахтеров, и уборщиц, и гидов, и служащих. Ему по периметру, чтобы не искажать частоты, не нужен никто. Всем пришлось подчиниться.

Теперь все двери заперты изнутри; лазерные системы отключены, окна на щеколдах. Полумрак, тишина, эхо от его собственных шагов. Мелкая пыль вьется там, где лучи отыскали в шторах щели; замершие в стеклянных боксах экспонаты — тканые золотом камзолы, аккуратно очищенные от ржавчины щиты и мечи, ювелирные украшения династии. Триала по праву гордилась этим залом и корону решилась выставить всего две недели назад. И вот надо же…

Почему, если вор смог обойти защитные системы, на месте диадемы, колье, перстни? Целое состояние, если продать подпольно.

Загадка.

Аиду нравилось. Нравилась необычность ситуации, ее мистичность, чужая сила, противопоставленная его собственной. Нравилось, что видеопленки не зафиксировали ровным счетом ничего: на кассете номер шесть, на тридцать второй минуте и пятнадцатой секунде корона еще есть, а на шестнадцатой секунде той же пленки и минуты, ее уже нет. Просто «есть», просто «нет». И ничто не колыхнулось, не отреагировало, не выдало себя.

— Давай посмотрим, — процедил он себе под нос и принялся выстраивать в момент исчезновения злополучного экспоната Мост Времени.

Формула перебросила без проблем — вокруг день и одновременно ночь, шторы убраны, решетки опущены. Воздух поделен на шахматное поле лазерами, сквозь них не проскочить и летучей мыши. Но Судья, как и вор, прозрачен, воссоздал себя на месте преступления инкогнито в виде разреженной материи со способностью ощущать.

Теперь стоял, слушал.

«Покажись. Выдай себя хоть чем-то».

И замкнулись на ровный круг двадцать секунд бытия — десять секунд еще в присутствии короны за стеклом, а десять уже в ее отсутствие.

Чисто сработано.

Десять секунд «до», десять «после». Они, ведущие бесконечный хоровод, стали для Аида маленькой отдельной жизнью, а он все глубже погружался в пространство. Становился пыльными гобеленами на стенах, золочеными рамами картин, смотрел в зал слепыми драгоценными камнями диадемы.

Ничего. Лишь мигнул, желая сработать в какой-то момент лазер. Короткий момент, крошечный, никому не заметный. И на пару миллиметров пошевелилась одна из портьер на окне. Вот и оно — приход невидимки.

Аид слушал, впитывал мир в себя и одновременно сам впитывался в материю, из которой состоял выставочный зал. Делался его запахами, распределялся в старом паркете пола — ловил, ловил, ловил…

И уловил.

Не аромат, не плотность, скорее, настроение, как раз возникающее за пару секунд до исчезновения короны — чужое бесшабашное веселье, вседозволенность, азарт. Тщеславие? Будто тот, кто присвоил себе чужое, только что совершил нечто, достойное всеобщего восхищения.

Что творится в городе? Странных новостей он наслушался с самого утра. Если в Энфоре появился человек (нет, не человек… нечто, способное становиться невидимым и желающее позабавиться), странных новостей прибавится. Как и ему головной боли, потому что ищейки не справятся. Только он.

Чужим, едва уловимым настроением Аид обмотался, как шарфом, натянул его на самый нос, глубоко и медленно вдохнул.

Восторг бытия, раскрепощенность, полное отсутствие страха — опасное сочетание при такой мощности. Неслышный смех, умение извлекать из серьезного наслаждение, удовольствие от собственного существования.

Кто ты?

Невидимая шерсть на загривке Санары шевелилась — кажется, ему впервые встретился кто-то стоящий, нескучный. Человек, не человек? Помесь двух измерений? След слишком эфемерный, слишком неплотный, но Аид запечатал его в собственной памяти жестко, очень плотно. Если он однажды встретит того…

«Ту», — неожиданно поправил самого себя. Это не он, это… она! Осознал совершенно четко. И выдохнул со смесью изумления и удовлетворения.

— Значит, ты — девочка.

Отлично!

Ее след он запомнил — да, слабый, но уникальный. Такой почти никогда ни в ком не встречается, но, если уж ему попадется, Санара защелкнет клыкастую пасть. И еще до королей, до приговора выяснит, как это возможно — красть, будучи невидимым. Интересный выйдет диалог.

Все, на сегодня хватит. Удовлетворенный результатом, Судья вернул себя в солнечный день — туда, где решетки на окнах подняты, где на улице, ожидая разрешения возвращаться к работе, толпился народ.

Перед ним, вышедшим наружу, расступились, как перед бетонным морем. Плотная черная мантия, надвинутый на глаза капюшон, сияющий медальон-колесо на цепочке — Санара символизировал любому воплощенное горе, случившуюся уже беду. На него никто не смотрел, все мимо, и всем было ясно, если за дело взялся ОН, дело серьезное. Кому-то несдобровать.

В кафе больше не хотелось, он слишком долго пробыл «закольцованным», теперь хотел посидеть один, без свидетелей.

Тяжелую трубку золотого телефона, на который ему звонили только из дворца, поднял с неохотой — должен был сообщить новости, от него ждали.

— Ты нашел его след?!

Практически сразу заорал Болдин, жующий не то курицу, не то окорок.

«Так можно случайно подавиться», — отметил Санара почти жалея, что мимолетные пожелания Судей замковых обитателей не касаются, потому как не дремлет и круглосуточно отводит «сглазы» придворный Провидец. Тот самый, засекший много лет назад Санару в Тиросе.

— Её. — Пояснил без всякой охоты.

— ЕЁ?! — визг позабывшего жевать Болдина. М-да, тройной пинок в благородные причиндалы. — Это баба?!

— Я нашел ее след. Позже найду и ее саму.

Дальнейшее он не стал слушать, в очередной раз пренебрег этикетом и вернул тяжелую трубку на место как раз в разгар бранной речи.

*****

(Infinite Stream — So Far Away)

Свежая сырная булочка — это тысяча сочетаний вкуса. Тянущееся и рвущееся тесто, оттенок молока, пшеницы, дрожжей, а уж свежий, горячий, пахучий улуам (*местный коровий сыр), запеченный до золотой корочки сверху — настоящий оргазм гурмана.

Я не ела три года. Помнила о вкусах и их существовании, но скучала вот так, как теперь, сидеть человеческой девчонкой на пропеченной солнцем лавке и жевать булочку. Где я провела последние три года? В затяжном сне. Куда исчезло мое прежнее тело? Неизвестно. А здесь, на Софосе, так же, как раньше, менялись сезоны, швартовались к причалам суда, поливались дождями оливковые сады и старые деревни, пускали по лужам берестяные кораблики тонконогие загорелые пацаны…

Я скучала по этому месту, как выяснилось. Потому вернулась сюда.

«Пусть иначе. Иной».

Наверное, потому что точно так же, как тогда, три года назад, цвели вокруг пахучие Аралии и пышными юбками красовались на клумбах алые антадеи — любимые мамины цветы, — меня накрыла ностальгия.

Через неделю мне исполнилось бы двадцать четыре. Если бы я осталась прежней, если бы в моей жизни не появился Судья, если бы не та авария. Какой я была бы сейчас? Нашла бы себя в каком-то новом занятии, встретила бы другого парня? Может, к этому времени вышла бы замуж, родила ребенка… А Данке уже шесть. Иначе улыбается и, наверное, рассуждает по-взрослому. Давно забыла про ударенный ноготь. Ах да, в этой ветке с ней несчастья не случалось.

Булочка приобрела привкус грусти.

Я потому и вынырнула без них — без собственных родственников. Кто хоть раз терял любимых, не желает проходить этот опыт еще раз. Мне хватило того дня, чтобы навсегда понять: да, печально жить, когда тебя не помнят и не знают, когда собственный отец гордится успехами не младшей дочери, а младшего сына, когда Гера — та самая Гера, с детства присматривающая за тобой наседкой, — теперь скажет при встрече: «Здравствуйте, я могу вам помочь?» (ведь так говорят незнакомцам, если те смотрят слишком пристально?), но так лучше.

И я не обращусь ветром, чтобы полететь в другую часть города, туда, где жила раньше, не проберусь к маме, чтобы постоять у нее за спиной, вдохнуть запах до боли знакомой квартиры, не побуду над плечом отца, когда тот читает в кресле газету. Наверное, он, как и прежде, моет голову «Маслом ореха Кадме», чтобы реже выпадали волосы, прическу носит такую, чтобы не полностью оголялись уши — он у меня старомоден. У Леа…

Кто я — больше неизвестно. Гибрид со странными способностями человека и Элео. И от Леа во мне только часть — нежная, умеющая любить и грустить, волшебно чистая, кристально печальная и до сих пор обожающая этот мир.

Но в целом я кто-то другой, новый. И вернулась сюда не просто так, а для того, чтобы сложить кусочки мозаики, способные провернуть колесо судьбы. Каким образом — неизвестно. Но иначе во мне, сидящей на лавке в человеческом теле на Аддаре и жующей булку, попросту не было бы смысла.

(Luca D’Alberto — Yellow Moon)

Грусть хороша, как приправа, но мастерить целое блюдо из нее не стоит. Не вкусно.

Сувенирная лавка, увешанная разноцветным барахлом, как юбка бродячей танцовщицы, пустовала. Слишком жарко в полдень для прогулок, народ в центр потянется к вечеру, на закате. Неопрятный черноволосый продавец (судя по смуглой коже и кучерявым волосам, южанин), глотал воду из пластиковой бутылки, почесывал торчащее из-под короткой майки волосатое пузо. Я рассматривала туристическую карту — уже третью по счету.

— Уважаемый, — обратилась я к продавцу, разворачивая вырванный из своего блокнота лист, — а почему на ваших картах нет вот этого места?

И показала собственные утренние художества, увиденные во сне.

— Замка Доур?! Да кто ж его туристам будет показывать, дурында?

Не очень вежливо и ласково, но я не обиделась.

— Значит, это не достопримечательность?

Хотя бы название узнала.

— Достопримечательность? Да в гробу бы я видел эту достопримечательность…

Тему мой собеседник по непонятной причине развивать не хотел. Но хотел спросить, буду ли я покупать панаму, сувенирный магнит или, может быть, очки?

Очки мне были не нужны, солнце меня никогда не слепило.

И лавку я покинула, провожаемая чужим разочарованным взглядом.

Следующей для посещения в моем списке значилась центральная библиотека — старинное кирпичное здание, в котором в своей прежней жизни, обожающая разгадывать загадки, я бывала не раз. Всё осталось тем же: гротескный вход, сочные раскидистые липы вокруг, устремленные ввысь шпили бывшего собора Матери Родоны.

И даже старушка-библиотекарша — отглаженная и накрахмаленная — была той же самой. Только раньше, как и любой человек, увлеченная исключительно собственным внутренним миром, я не видела в ней того, что видела сейчас — миссис Леолида Каламазу напоминала сухой осенний листик. Всегда безупречно чистая, хрупкая, внимательная, готовая помочь, а все потому, что более всего на свете Леолида боялась обвинений в свой адрес. Лишь бы не упрекнули, не повысили голос, не заставили бояться. Аккуратные седые кудри и такие же аккуратные, словно распределившиеся по заранее нарисованной карте лица, морщины. Очки в тонкой оправе на цепочке, отглаженные манжеты и воротничок, строгая юбка без пыли. Рамки-рамки-рамки… много рамок. И пересеки хоть одну из них — почти сразу инфаркт, потому что жить столько лет в рамках — это на износ. На незаметный, подкрадывающийся не сразу.

— Чем я могу вам помочь, мисс?

Она меня не узнала и не должна была.

— Добрый день.

Я почему-то смотрела на ее трясущиеся над страницей гостевой книги пальцы и думала о том, что ей бы давно уже следовало выращивать розы в собственном саду. Снять с себя, наконец, давящий плечи пиджак, позволить себе спать без бигудей, выбросить из шкафа все тесные белые «библиотечные» чулки.

Но это не моя игра — её.

— Меня интересует имя человека, который взял на дом книгу под номером триста тридцать шесть.

— Сейчас посмотрим… — Библиотекарша встрепенулась, когда номер позиции проник в глубинные отделы ее разума. — Постойте, но экземпляры с первого до пятисотого — это уникальные раритеты, и на руки мы их не выдаем.

— Однако книги на месте нет.

— Как… нет? Должно быть, ошибка.

— Пойдемте, посмотрим вместе.

Леолида огляделась спешно и нервно, как синичка. Посетителей, кроме меня, не было.

— Пойдемте.

И мы вместе зашагали к широкой, покрытой вытертым ковром, лестнице.

Полка точно, как в моем сне. Ряд из толстенных древних томов, название старинных букв ни на одном корешке не прочитать. И вдруг пустое место, маркированное номером «336».

— Быть… не может.

Она старалась держать себя в руках, приучилась за годы работы, что ошибки случаются, что-то перепутали, взяли и не сообщили, переставили, положили не туда…

— Я…

Ей срочно нужно было пролистать журнал, чтобы только не начать попусту волноваться, чтобы не допустить близко тот самый нежелательный инфаркт.

И вдруг — яркая вспышка — воспоминание в ее голове.

— Ах да! Для этой книги две недели назад выделили отдельный стеклянный бокс, в котором поддерживается оптимальная температура и влажность. Вещь-то ценная.

— Покажете?

— Конечно.

Край, к которому она приблизилась, отшатнулся от нее, почва под ногами восстановила стабильность.

Книга под стеклом действительно лежала. Но настоящей осталась только обложка — плотная, старинная, пахнущая магией Элео. Бежевая кожа, сложное тиснение, гранатовый замок. А вот внутри…

— Это подделка.

— Что?

Рука Леолиды взлетела, нервно взялась за белые жемчужные бусы, которые давно, еще в молодости, подарил ей покойный муж.

— Откройте бокс. И любую страницу.

— Не разрешено…

Она что-то прочитала по моим глазам. Каким-то образом уловила, что я сумею надавить, а край пропасти ей не нужен, ей еще хочется пожить, потому что розы… Ведь есть в оставшемся от родителей доме, куда она хотела переехать после выхода на пенсию, участок. На пенсию вышла, а вот в пустой отчий дом все не переезжала, боялась тишины и своей ненужности.

Щелкнул магнитный замок; отошло верхнее стекло.

Леолида осторожно, будто поднимала покрывало с мертвого инопланетянина, взялась за обложку. Откинула ее, положила, с упреком и триумфом посмотрела на меня — мол, видите, титульный лист тоже оригинальный! А дальше она, уже больше для того, чтобы успокоить совесть, перевернула еще… Увидела вставленную вместо настоящих страниц газетную бумагу, схватилась, серея, за сердце…

И это случилось при ней? Кража, подделка, скандал! Теперь вместо грамоты за выслугу лет ей предъявят обвинение, скажут — недоглядела…

— Меня… уволят.

— Не уволят.

Я взялась за ее кукольное в пиджаке плечо, не позволила упасть.

Насколько быстро вливалась в чужое сознание паника, настолько же быстро и выливалась — я замещала ее спокойствием, даже отстраненностью.

— Успокойтесь. Это просто ошибка. Я отыщу оригинал и верну его на место.

— Но…

Она хотела сказать — обложка и страницы уже отдельно. Не починить, не восстановить…

— Обложка тоже подделка. — Ей незачем знать правду. А совместить части древнего писания я смогу не хуже Элео. — Вы получите настоящую, целую, я вам обещаю. А сейчас закройте бокс, забудьте о случившемся, займитесь своими обычными делами. У вас ведь есть дела?

— Есть…

Она успокаивалась, хотя совершенно не должна была. И вовсе не потому, что верила пустым обещаниям, но потому что я подменяла чужие ощущения новыми: я — сотрудник специальной службы, о краже мы знаем давно, объект нашли, я просто зашла убедиться. И да, она, Леолида, ценный сотрудник, который только что помог властям…

— Вы… все вернете?

— Вернем.

«Ох, напугали вы меня», — качалась из стороны в сторону седая голова. Стеклянный ящик с подделкой закрылся; библиотекарша думала о том, что ей нужно начать сверку по журналу возврата, а она и так замешкалась. Уже пропустила обед, придется теперь на воде с соком до вечера — не жевать же тайком под столом при посетителях…

Я спускалась следом по лестнице и знала, что, если бы Леолида открыла бокс, находясь с кем-то другим, ехать ей сегодня до госпиталя на скорой.

А писания Элео теперь придется найти.

Грелся градус, накалялся мой к этому интерес. Попросить бы литературу по замку Доур, почитать, но лучше пока уйти — пусть Леолида о происшествии забудет.

Прогуляюсь лучше к кирпичному дому по улице Тенистая, три, узнаю, почему мне приснилась неизвестная квартира.

*****

(Only The Poets — Waking in the Dark)

На вид обычный дом, кирпичный, третий подъезд с торца. У крыльца велосипед; окно на первом открыто, из него тянуло ароматной жареной картошкой. Клумбы, скамейка с письменами подростков, гомон детворы с площадки. Меня не насторожило бы ничего, если бы ни обилие замаскированных видеокамер: одна у плафона фонаря над козырьком, вторая на водостоке под крышей, третья на фонарном столбе позади меня. Прямо пост спецслужб, а не мирный проулок с торцевым входом и потрескавшимся асфальтом перед ним.

По ступеням я поднималась, не имея в голове ровным счетом никакого плана. Да и не нужен он, по большому счету, никогда в жизни. Мешает радоваться.

«Бюро 3» — гласила небольшая, прикрученная двумя болтами прямо к обивке двери, табличка.

Три, потому что таков номер дома, подъезда, этажа или еще по какой неизвестной причине? И почему «Бюро»? Теперь ясно, что это не жилое помещение, а офис. Звонка нет. Дверь я толкнула внутрь (она оказалась не заперта) и сразу попала в светлую комнату со столом у противоположной стены, пустым вертящимся креслом напротив, кулером у стены и… полным отсутствием чего-либо еще.

Просто стол. На нем монитор, снизу системный блок.

И улыбающаяся девушка-секретарь.

— Здравствуйте, приветствую вас в бюро. Проходите, садитесь.

Она меня узнала. Это было невозможно, но факт. Смотрела из-за очков ясными, лучистыми глазами двадцатилетней улыбчивой девчонки и изо всех сил прятала удивление, почти что шок и непонятную мне пока еще радость.

Занятно. Каким образом она могла меня знать, если еще несколько дней назад я и сама себя не знала? Может, я просто на кого-то похожа? Или случайно слизнула внешность местной знаменитости?

Ладно, не буду зацикливаться. Кресло оказалось бюджетным, но достаточно удобным, я расположилась в нем максимально комфортно, еще раз осмотрелась. Ничего не указывало на то, чем бюро занимается — никаких личных и профессиональных наград, лицензий, дипломов в рамках, рекламных проспектов.

— Добрый день, — начала я столь же мутно, сколь оптимистично, — мне вас посоветовали… знакомые. Дали адрес, но не пояснили толком, чем именно вы занимаетесь.

— Правда?

Конечно, неправда.

На столе полное отсутствие каких-либо документов, папок, минимум канцелярии. Эта девчонка здесь с девяти до пяти пасьянсы раскладывает? Чем дольше я находилась в офисе, тем отчетливее понимала — это место с новым линолеумом, крашенными в белый цвет стенами и окном без штор, существует исключительно для отвода глаз. Все настоящее где-то не здесь, гораздо сложнее, мрачнее, как любят говорить люди «серьезнее». Хотя бы за той же неприметной дверью, ведущей в соседнюю комнату. Конечно, я могла бы просто влезть в русую голову девчонки, так сильно напоминающей мне меня саму три года назад, выкорчевать нужные детали, узнать даже то, что мне не нужно и никогда не понадобится. Но, во-первых, для этого опять придется прибегать к сверхспособностям (использовать которые с утра я решила скромнее), а во-вторых, в чем интерес играть в одни ворота и получать все и сразу? А как же процесс?

— Чем мы можем вам помочь?

— А чем вы обычно помогаете людям?

Секретарша, несмотря на молодость, была отнюдь не глупа и вести разговор окольными тропами могла почти так же хорошо, как и я. Но не стала, чем завоевала мое уважение. Распознать бы еще ее нездоровый ко мне интерес.

— Мы занимаемся поиском пропавших вещей.

— Бюро «находок», что ли?

— Можно и так сказать.

— Интересно. А чем вы отличаетесь от Охранителей, которые, как мне помнится, занимаются тем же?

Девчонка отвечала на этот вопрос много раз. Мне импонировали ее веснушки, аккуратный носик и лицо, неприметное в целом, но симпатичное.

— Мы действуем деликатней. Зачастую находим то, что Охранители не смогли, а также предоставляем нашим клиентам клятву в том, что никакие полученные данные мы не используем в корыстных целях, не передаем третьим лицам, не причиняем вред заказчикам и их имуществу самостоятельно.

— Клятву? В смысле, подписываете бумагу?

— Нет, клянемся на камне-печати. Даем обет «верности слову».

Серьезно. Я про такие камни когда-то читала, в «прошлой» жизни. Всегда думала, что хранятся они исключительно во дворце. Неужели эти ребята, чтобы производить впечатление, заимели себе один? И тут же поняла — нет, не заимели, муляж. «Развязывалка» языка.

— У Охранителей ведь все должно быть прозрачно, сами понимаете: статистика, отчеты, полное описание ведения дела и всех причастных к нему лиц. У нас все конфиденциально. К тому же часто разыскиваемые вещи оказываются нелегально приобретенными, и искать подобный «товар» государство не попросишь, сами понимаете.

Удивление от созерцания моей внешности у секретарши не пропадало. Правда, спрятано оно было умело и глубоко, но для меня оставалось очевидным.

— Значит, сыскное бюро?

— Да. Вам что-то требуется найти?

Солнечный день, куча загадок, никаких планов, разве что вечером спуститься на пляж — мне нравилось ленивое течение собственных мыслей.

— Знаете, нужно.

Вот теперь она оживилась — нет, вовсе не потому, что отчаянно желала мне помочь, но потому что представилась возможность составить мое «портфолио». Возникла из ящика стола бумага, щелкнула ручка, девушка без бейджика приготовилась писать.

— Что именно будем искать?

— Книгу.

— Вашу личную?

— Нет. Том под номером триста тридцать шесть из центральной библиотеки.

— Он пропал?

— Пропал. Библиотекарша полагает, что его перенесли в специальный стеклянный бокс, но в боксе лежит подделка. Отыщите мне настоящую книгу или хотя бы место, где находится оригинал.

Ручка строчила быстро; девушка свою работу знала. И да, я заметила, как несколько раз быстро мигнул объектив веб-камеры, пристроенной на мониторе — меня только что для досье сфотографировали. Конфиденциально, надо полагать.

— Найденную книгу вы хотели бы получить на руки или же увидеть возвращенной в библиотеку?

— Меня устроит любой вариант. Я должна что-то оплатить? Аванс?

— Нет, наперед мы денег не берем, только по получению результата.

— Отлично.

— Скажите, пожалуйста, ваш номер телефона.

Я широко и совершенно искренне улыбнулась, развела руками.

— Не успела им обзавестись.

Даже не вспомнила о нем — кому мне звонить?

— Э-э-э, тогда имя? Какие-то координаты? Как вас найти для того, чтобы сообщить о том, что книга найдена?

Действительно.

Ей жадно хотелось знать обо мне больше, как голодному птенцу, сутки не видевшему родителей.

— Я живу на Сиреневых Скалах, дом два.

Почему-то в этом районе дом с номером один отсутствовал, вероятно, по задумке архитектора, моя сторона улицы (еще толком не существовавшая) планировалась четной. А дом номер четыре находился так далеко от меня, что вообще не был виден.

— А зовут вас?

«А зовут меня?» — то была вторая мысль, которая после перерождения не приходила мне в голову. Как меня зовут? Леа? Не теперь.

— Как сверхновую звезду… — Секретарша подвисла, мигнула. Эрудиция подвела ее, ручка в пальцах подвисла тоже. — Меня зовут Нова.

Разморозился взгляд напротив, следом ручка.

— А фамилия?

— Поставьте прочерк.

Ей хотелось о чем-то спросить, но, видимо, этих данных пока хватило — в графе фамилии возник прочерк.

— Сколько я буду вам должна за находку?

— Две с половиной тысячи корон, если мы указываем для вас местоположение оригинала, и пять тысяч, если приносим вам книгу.

— Устраивает.

Как хорошо не считать бумажки, монеты, бюджеты, траты. Как хорошо вообще не считать.

Вот, полагаю, и все.

Занятно было наблюдать, как на полотне моей судьбы вырисовывался витой орнамент из грядущих событий, как затягивались, образуя рисунок, узелки. Я могла ткать это полотно собственнолично, задавать направление нитей, управлять толщиной, цветом, фактурой. Но мне нравилось наблюдать. Меня здесь узнали, хотя не могли. Что-то однозначно закручивалось, и я чувствовала себя актером и живым участником приключенческого фильма. Уже к вечеру развернется динамика.

— Хорошо, я все записала. Как только появятся новости, мы отправим вам телеграмму-стрелу в почтовый ящик. И если вдруг у вас появится сотовый…

— Да, если вдруг. Я поняла.

Пора было уходить, но вспомнился вдруг замок.

— Скажите, — кого еще спросить, как не человека с интернетом, — а кому принадлежит Замок Доур?

Ясные глаза за стеклами очков моргнули. Ей даже не понадобилось открывать страницу энциклопедии.

— Королевской Триале. Они владеют всеми сооружениями, в которых постоянно или временно живут и трудятся государственные служащие.

Вон оно как.

— Ясно, спасибо.

Мне пора на улицу, под жаркое солнце, под синее небо. Наслаждаться выгуливанием нового ситцевого костюма — нежной блузки и широких цветастых брюк. В единственном нагрудном кармане ролик из банкнот — сумочка не нужна; сандалии новые, но такие удобные. Подыскать, что ли, шляпку в тон?

И кофе.

Нова… Надо же, как красиво я себя назвала. Нова — нечто сильное, яркое, красивое, далекое, уникальное, мощное. Отзывалось приятно, как шарик дынного мороженого в жаркий день.

Не успела я попрощаться и закрыть за собой дверь, как в офисе послышалось шушуканье — отворилась запертая до того белая дверь, к секретарше кто-то вышел. Обычный человек шепот в квартире сквозь барьер бы не разобрал, но я не была обычной, и потому слышала каждое слово:

— Это она, девушка с портретов Киона!

— Ты уверена? — Собеседник — мужчина.

— Абсолютно. Посмотри фото!

Тишина. Пауза. Затем снова секретарша:

— Я должна позвонить отцу, познакомить их…

— Не спеши. Сначала ее нужно проверить. Последим, узнаем больше…

Я улыбнулась, стоя на полутемной лестничной площадке.

Кажется, динамики ждать до вечера не придется. Да и с кофе придется повременить.

(Two Steps From Hell — Exhumed)

Оказывается, в той комнате их было трое — двое мужчин и одна женщина.

И теперь они следовали за мной.

Я могла сделать, что угодно: исчезнуть прямо на их глазах, свернуть за угол и больше не найтись, отвести от себя взгляд, но вместо этого я шагала по улице намеренно неторопливо и изучала погоню. Сомнений в том, что их намерения относительно моей персоны, в отличие от светлого желания секретарши «познакомить меня с папой», вовсе не так радужны, не возникало.

Эти хотели «поговорить». На их территории, на их условиях, с «ними» в главной роли.

Я улыбалась.

Потому что это мой фильм, и мне слишком нравилась ведущая роль, чтобы вот так запросто отдавать ее кому-то еще.

Мужчине по центру около пятидесяти. Коротко стриженный, коренастый, жилистый и жесткий. Не слишком мускулистый, ненакачанный, но при этом большую часть жизни проведший не то в битвах, не то в тренировках перед боями. На голове столько шрамов, будто по ней потоптался пьяный медведь. В общем, опасный враг, будь я человеком.

Справа от него женщина: около сорока, брюнетка, есть пара лишних килограмм, красоту растеряла не всю. Волосы длинные, покрытые цветастой косынкой, повязанной на манер южных островитянок. Не то алхимик, не то целительница; на шее интересный медальон — круг со змеей внутри. Рабочая штука.

И хорошо, что мир я могла созерцать с любого ракурса и под любым углом, глаза на затылке мне для этого не требовались. Потому что я уже кувыркнулась в режим Элео, потому что уже смотрела на шагающих за спиной людей лампой фонарного столба, мимолетным взглядом пенсионера с собачкой, крашеной трубой облупившейся ограды, танцующей листвой вяза. Форма Элементала — «я есть все» и «я могу все» — слишком привлекательна, чтобы не нырять в нее при первой необходимости. Я, понятное дело, не удержалась. И теперь распластывалась по улицам жарой и ветром, растекалась потрескавшимся печеным асфальтом, смешивалась с запахами скошенной травы и мусорных баков, грелась на стенах домов неровной штукатуркой. Для преследователей, впрочем, ничего не изменилось: я — идущая впереди них обычная девушка, одетая в ситцевый костюм. Легкая и глупая мишень.

«Сейчас начнем».

Третий — парень едва за тридцать. Не то ученик «шрамированного», не то его заместитель. Жгучий брюнет со стянутым на затылке хвостом, короткой бородой, пронзительным взглядом и тату на запястье — наемник из Охров. С этими вообще шутки плохи, потому как огненный темперамент при отличной меткости и ловкости.

Ну как, мальчики и девочки, поиграем?

Что по тактике ведения войны требуется сделать в самом начале? Верно, вывести противника из равновесия. И я взялась за дело. Начала двоиться и троиться в их глазах, быть то прямо перед ними, то вдруг на соседней дорожке, возвращаться на место, казаться мороком.

Они видели странное: казалось бы, до меня всего двадцать шагов, но вот уже сорок. Куда делись их двадцать секунд сближения? Мгновенье назад я свернула за угол, и вот меня уже нигде нет. А спустя одно моргание я вновь иду вдоль стены кирпичного дома.

«Шрам» — так называть его было короче и удобней — периодически тер глаза, Брюнет подозрительно щурился, баба держалась за амулет.

«Он тебе не поможет».

Погоню я развела в стороны на шумной улице — им пришлось разойтись. Женщина заметила меня у фонтана, откуда я уходила в проулок Желтых Фонарей, наемник шагающей в сторону рынка, «шраму» я улыбалась, стоя в начале аллеи Грофоса.

Дальше почти полчаса легкого флирта, во время которого я мерещилась им в каждом втором окне, виделась в лице встречающихся на пути женщин, мелькала ситцевым костюмом так близко, но так далеко, иногда оказывалась вдруг за спиной.

И нарастающее в каждом из трех беспокойство я чувствовала булыжниками, на которые ступали их ноги, пыльными стеклами, в которых они пытались высмотреть мое лицо, солнечными лучами, касающимися вспотевшей кожи. А также вдыхала чужую растерянность, злость, страх, снова решимость, беспокойство от того, что «девка — морок», раздражение, откровенную к тридцатой минуте пустой беготни неприязнь… Они отвыкли за кем-то бегать, дело свое знали отлично, полагали, что задержать и поговорить — это так просто. Ошиблись.

С их разумом было что-то не так, и это сбивало уже полюбившуюся мне троицу с толку больше, чем что либо другое. Теперь они несмело ориентировались в пространстве, усомнились в четкости собственного восприятия, понимали, что имеют дело не с обычным человеком, а с кем-то… Кем-то, кого не могли объяснить.

К тридцать восьмой минуте бессмысленной гонки выдохлись не физически, но морально.

Вот тогда я и предстала перед ними в обожженном солнцепеком проулке, совершенно в этот час безлюдном и тихом. Узкие между домами проходы, прикрытые от солнца ставни, пытающееся улететь с веревок, хлопающее рукавами белье.

Соединившись, они стояли в том же составе и даже последовательности, лишь взгляды их изменились. Более меня с «папой» однозначно никто не желал знакомить. Даже близко к «папе» подпускать.

— Упс, поймали. Боюсь-боюсь, — проговорила я с отрешенным взглядом, который пугал их больше, чем моя ласковая улыбка. — Зачем гоняли бедную девушку по проулкам?

Не знаю, чего именно они ждали от меня, вероятно, чего-то мистического, чтобы, наконец, суметь идентифицировать, но здесь я вела себя как человек. Разве что совершенно незапыхавшийся и ненапуганный.

«Догнали». «Шрам» мысленно пытался передать женщине именно это слово, и та уловила приказ действовать. Прищурилась, плотнее сжала ладонью амулет — глаза змеи сверкнули. «Солнце», — подумал бы обычный человек, но амулет создавали древние Элео, и мою волю, будь я прежней Леа, он парализовал бы на «ура!». Однако мне новой, чтобы стряхнуть невидимые путы, понадобилась лишь доля секунды. Дальше я улыбнулась чуть шире, и руку женщины обожгло — змея под ее пальцами оплавилась.

— Ой, сломался…

В этом месте нужно было играть раскаяние, но у меня не вышло. И тогда среагировал наемник — не то обиделся за подругу, не то впервые почувствовал во мне настоящую угрозу, но пистолет из-за пояса выхватил молниеносно. Успел поднять его, даже прицелиться — не знал, что пуля пройдет сквозь меня, как сквозь облако, — начал давить спусковой крючок…

«Прыткий какой».

Он попал бы в цель, если бы по его руке не ударил «шрам», сочась гневом: «Что ты делаешь, идиот?!» Верно, а ведь я зачем-то была им нужна. Просвистело где-то в районе моих пальцев, дальше звук рикошета о мостовую, запах гари.

Я продолжала улыбаться. Пояснила спокойно:

— А ведь так я могу и обидеться.

На самом деле, даже если бы я расплющила их всех об асфальт, я бы не обиделась. Для обиды людям требуется причина в виде страха, гнетущее чувство «меня не любят и не ценят». Мне же на чужую нелюбовь было наплевать. Я, в отличие от большинства, ведущих себя как неопределенная функция, ощущала себя вполне сформированной и определенной.

— Простите…

«Шрам» произносил это слово впервые лет за тридцать. Учуял своей развитой интуицией, что шутить со мной не стоит, превозмог собственную гордость и принципы.

— Мой друг… не подумал. Мы просто хотели… поговорить.

Глаза у него интересные — светлые, как придорожный пыльный известняк, чуть раскосые.

— Просто поговорить? — Солнце пекло им головы, мне — нет. — И вы рассчитываете на мое дружелюбие после попытки парализовать мне волю, а после продырявить?

— Мы… были… не правы.

Он не был дураком. Собственно, двое других не были ими тоже, просто одна привыкла полагаться на неизученную ей самой магию, второй думал, что с дырявым коленом кто угодно становится общительнее.

— Хотите получить второй шанс?

Мне было на них наплевать, но ведь не зря же я увидела бюро во сне. Что-то свело меня с этими людьми, а их со мной, между нами существовало звено цепи. И разгадка крылась в успешном между нами диалоге. Мои сны — это не набор хаотичной ерунды, но прямые указания на места, в которых стоило искать кусочки мозаики.

Хорошо, диалогу быть, но только на моих условиях.

Хотелось уже хорошего кофе, а к нему плотного обеда и шелкового прохладного десерта.

— Знаете, как ведут себя вежливые люди, которые хотят поговорить? Они распахивают душу, приходят в гости с улыбкой и благими намерениями, а также обязательно приносят с собой клубничный пирог.

Троица молчала. Я им не нравилась, потому что поведением не соответствовала выбранному облику, но кому есть до этого дело?

— Сейчас я развернусь и уйду, — пояснила прохладно, — стрелять в меня не советую. Я не разозлюсь, но могу ради разнообразия поиграть «в злость», разницы вы не заметите. Свой адрес в вашей конторе я оставила. Вечером жду в гости.

Уходила я, не опасаясь, что меня попытаются остановить. Обернулась, сделав несколько шагов, задумчиво хмыкнула:

— Не знаю только, какой вкуснее — клубничный или вишневый? В общем, несите оба.

И отправилась искать ресторан.

*****

В семь вечера.

(Jennifer Thomas — Carol of the Bells)

Оказалось, что Кион — некий пожилой человек, практически дед, с которым бюро сотрудничало по причине того, что последний являлся провидцем. Ослеп он при странных обстоятельствах около двух лет назад, а пророческие картинки стал выдавать спустя полгода после несчастного случая.

— Он рисует то, что случится. Или уже случилось. Обычно вещи, которые мы ищем и не можем найти, места, переулки, дома. Иногда и вовсе запутанные подсказки.

Они все-таки пришли, уже знакомая мне троица, и пришли на этот раз, как люди, с пирогами. Принесли два — клубничный и вишневый. Решились на нормальный разговор. Остались, впрочем, «дикими» и закрытыми, информацию выдавали кусочно, часто недоговаривали.

Я же балдела. Чай налила только себе (остальные отказались), отрезала ломоть от ближайшего десерта и теперь рассматривала вставленную кем-то в центр поверх остальных сочную пузатую клубнику-царицу, покрытую блестящим желе. Не магазинный товар, однозначно, ручной, приготовленный с умением и душой. Ягоду не удержалась, вытащила пальцами, положила в рот, зажмурилась от удовольствия, едва удержалась от того, чтобы стонать вслух, когда брызнул сок.

Брюнет рассматривал убранство моего дома подозрительно, как вынужденный хранить тишину следователь. «Где фотографии, личные вещи?» — удивлялся он молча.

А нету!

Брюнетка вообще на меня больше не смотрела, смертельно обиделась на то, что я испортила ее медальон; говорил «шрам».

— А три месяца назад он стал рисовать тебя.

— Меня?

А если бы сегодня я выбрала иную внешность, встретились бы наши дорожки?

— Да, или кого-то похожего на тебя. Похожую…

— Да, её-её, — едко брякнул Охр.

— Нарисовал уже восемь или девять портретов, — не обратил внимания на коллегу «шрам», — мы устали лопатить базы данных. Не находили ни имени, ни адреса, не понимали — друга рисует или врага?

— И поэтому решили на всякий случай прострелить мне ногу? — удивилась я, слизывая с ложки сочный джем. — Чудной способ знакомства.

Брюнет плеснул в меня взглядом, как кислотой.

— Видишь ли, Кион друзей раньше не рисовал.

— Положим.

— Так кто ты? Расскажешь?

Я бы рада, но при всем желании — это сложная история.

— Давайте пока представим, что я — козырная карта Судьбы.

Наемник и брюнетка переглянулись. Флер презрения, которым они обоюдно обменялись по поводу меня, можно было наматывать на кулак, таким он был плотным.

— А кто их пёк? — поинтересовалась я невпопад, указывая на пироги.

«Какая разница?» — молча спросил «шрам». И зря. Я бы в этот магазин наведывалась ежедневно.

— Давайте представим, что я все-таки друг, — предложила миролюбиво. — И встретились мы исключительно потому, что можем быть друг другу полезны. Осталось выяснить, как именно, но для этого нужна правда…

— Много ты о себе рассказываешь правды? — Охр был жгучим, как перец. Молодым, тугим, красивым до безобразия. Перед ним, предварительно раздвинув ноги, легло бы девяносто пять процентов девиц. Остальные пять не легли бы лишь потому, что предпочитали блондинов. Ох уж эти загнутые вверх ресницы, дерзкие глаза, в меру широкие брови. И еще налитые мышцы, ножи на поясе, агрессивные тату. Завораживает, когда мужчина ведет себя почти как позер. Почти, потому что на самом деле уверен в себе, потому что наслаждается своей мощью и возможностями, потому что знает, на что способен. Человеку, который верит в себя, хочется верить тоже. Я даже засмотрелась на него и потому задержалась с ответом.

— Немного. Просто она — сложная.

— Или потому что ты человек Триалы?

«Шпионка».

— Триалы?

Сколь глупая, столь и новая для меня мысль. Они боятся того, что я подослана Королями для выяснения их секретов?

Вместо ответа я приступила к дегустации вишневого пирога и на пару минут попросту потерялась для общества, потому что эти самые вишни сначала росли под теплым солнцем Софоса, затем были собраны заботливой рукой в плетеную корзину, тщательно отмыты и разделаны, уложены на тесто, покрыты прозрачной патокой… Нет, я однозначно должна влезть «шраму» в голову и выяснить имя повара, но пока мне слишком вальяжно, чтобы напрягаться. Однако гости сидели и ждали продолжения диалога, пришлось кружку с чаем поставить на стол.

— Шпионка? Нет, я не шпионка и к Триале не имею никакого отношения. Здесь я нахожусь исключительно потому, что есть у меня незаконченные дела с одним человеком…

«Возможно, что-то большее, но им незачем об этом знать».

— А доказать свое миролюбивое к вам отношение я могу просто: что никогда не передал бы вам шпион из Триалы? Выберите вещь, укажите ее местоположение, и я вам ее принесу.

— Потому что все можешь достать?

— Могу.

Охру не нравилась моя уверенность.

— Короли снабдят?

— А есть то, чем не снабдят?

И впервые открыла рот женщина.

— Книгой.

Остальные посмотрели на нее с тяжестью, сомнением в том, что мне нужно было это слышать, и одновременно согласием — да, короли бы этим не снабдили даже шпиона. Слишком ценная.

— Какой книгой?

— Той самой, которую ты ищешь. Из библиотеки.

— Кара…

Упрекнул Охр. Сверкнул взглядом — зачем? «Потому что ее она не принесет», — ответили ему мысленно. Сама Кара вновь захлопнулась — она не желала со мной общаться, держалась за испорченный медальон, опять смотрела в сторону открытого балкона, откуда слышался беспрерывный шум волн. Амулет, по всей видимости, достался ей от бабки, а той от своей. И так было много столетий подряд. Пока не появилась я…

— Значит, нужно достать эту самую книгу? — как удобно, что ищем мы одно и то же. — А место ее хранения вам известно?

— Известно, — обронил шрам. — Только… нам надо подумать.

Они хотели выйти, пообщаться, что-то обсудить. Возможные риски, наверное.

— Думайте.

Прежде чем они вышли за дверь, я обратилась к Каре.

— Дай его мне, я посмотрю.

И моментально увидела не женщину — шипящую кошку.

— Его теперь никогда не починить!

— Ты этого не знаешь.

— Дай ей… — вдруг вмешался «шрам» и многозначительно посмотрел на спутницу.

Только я и Кара знали о том, чего ей стоило снять цепочку, которую много лет назад надела ей на шею бабушка.

Дрожащая ладонь, красные ногти; полный ненависти и обиды взгляд. И полпроцента надежды на то, что что-то можно исправить. Конечно, Кара бы носила его до самого конца и в качестве обычного нерабочего украшения, но очень ей хотелось вновь прикоснуться к силе потухшей змеи. И память, и семейная реликвия, и любовь бабушки, что до сих пор питала сердце.

— Минут пятнадцать меня не кантовать, — попросила я, не глядя на гостей.

Пусть пока обсуждают, что хотят, я присмотрюсь к вещице повнимательнее.

Ее создавали Элео. И ощущалось, что в те времена они еще имели плотные тела, но уже плели из энергии символы, знаки и руны, вкладывали их в вещи, придавали старым функциям новые значения.

Глаза змеи — два мелких красных баллита, внутри же кристаллический порошок неясного, но очень сложного происхождения. Чтобы починить вещь, нужно стать вещью. Увидеть ее кристаллическую решетку, вернуть на место ту структуру, которой медальон обладал большую часть времени, зафиксировать в прежнем состоянии.

Пока мои гости снаружи спорили о необходимости раскрытия мне местоположения древней книги, я вращалась вместе с лопастями вентилятора под потолком и билась прибоем о скалы, влилась в комнату запахом чужих духов и была той самой решеткой старинного амулета. Связанная сложной формулой, я умела подчинять себе чужую волю — не очень крепко и не длительно, но этого хватало, чтобы успеть узнать необходимое: вложить в голову схему лечения или желание «поговорить о запретном». Занятная, в общем, штучка…

С крыльца тянуло смешанным дымом: «шрам» курил сигареты попроще, Охр баловался табаком с запахом Мангалории, пахнущей терпко и сладко.

Когда в комнату вернулись гости, амулет я держала зажатым между ладоней.

— Ты действительно думаешь, что можешь ее достать?

Книга им была нужнее, чем наши разногласия.

— Я могу достать, что угодно.

— С чего бы это?

Он мне даже нравился — наемник. Эдакий хлыст, который раз в пять минут прижигает ягодицы, чтобы жизнь медом не казалась. Однажды я прижгу его собственные так, что неделю сидеть не сможет. Даже Кара временно перестала сверлить взглядом мои руки — она уже не надеялась на хороший результат, просто желала получить свою вещь обратно. Ни к чему ей пока знать, что глаза у змеи теперь горят лучше прежнего.

— Считай, что я везучая.

Охр отвернулся; заговорил спокойный и уравновешенный босс с выцветшими глазами.

— Химическая лаборатория, принадлежащая Королям, вынесена за пределы дворца намеренно, чтобы никто не узнал, что опыты ставит сама Триала. Какие именно там ведутся эксперименты, мы пока говорить не будем, но охраны там столько, что наши попытки…

(Он намеренно не проговорился о том, что этих попыток было уже восемь).

— … провалились. Слишком сильная защита, круглосуточное наблюдение, система камер…

— Не проблема, — оборвала я его невежливо. — Я принесу ее. Но с условием, что перед этим почитаю сама.

— Язык Элео?

— Ну попытаться же я могу? — улыбнулась неопределенно.

— Хорошо. Принесешь ее, и мы сочтем, что ты на нашей стороне.

— А еще познакомите меня с создателем этих пирогов.

Молчание. Нежелание выдавать что-то личное, по их мнению, ненужное.

— Хорошо, — согласился «шрам» нехотя. — Лаборатория адреса не имеет, замаскирована под подвальное помещение складского здания за домом тридцать по улице Зариса. Там одна дверь, не ошибешься, выкрашенная в темно-коричневый.

— Договорились. Завтра вас устроит? Скажем, к вечеру?

«У тебя ни карты помещения, ни плана, ни мозгов», — именно так на меня теперь смотрели.

— В этом месте…

«Да хоть драконы в этом месте». Запарили. Я сунула чужой амулет в карман, поднялась с кресла, отправилась в спальню и вынесла то, что могло их убедить. Бросила прямо в руки Охру — знала, с его реакцией поймает.

— Едрит твою! — поймать-то он поймал, но едва не отбросил ее прочь — тяжелую королевскую корону, которая своим появлением обожгла ему и руки, и мозги.

— А ее я как достала?

— Да ты…

«… совсем бешеная!»

Их слова закончились, иссякли, и в течение следующей минуты три пары изумленных глаз рассматривали бесценную для Триалы вещь: золотые вензеля, крупнейшие на острове ювелирные камни, бархатную подкладку с вышивкой «ТR-A» и знаком печати.

Что-то их, наконец, убедило, моих гостей. То ли мой насмешливый и равнодушный взгляд, то ли собственный вывод о том, что, если меня поймают, они все равно ничего не теряют.

Охр поставил корону на стол и впервые на моей памяти выглядел не столько загорелым, сколько сероватым.

— Тебя линчуют, дура.

«Вполне возможно, что попробуют».

— Так куда приносить книгу? Вашей секретарше в офис? И да, это тебе.

Я достала из кармана амулет, протянула его Каре. Тот качнулся на цепочке; глаза змеи смотрели слепо и насмешливо, они были готовы зажечься в любой момент. Золото более не оплавлено, вязь на месте, кристаллы, как и прежде, связаны древней формулой.

— Как… ты…

Она не верила. Вновь ощущала силу медальона, чувствовала, видела, что он стал таким, как прежде, и все равно качала головой.

— Кто… ты? — перефразировала вопрос на уже верный.

— Объясню позже. Обменяю свою историю на вашу, полновесную и честную. — Потому что в ней нужные мне детали. Кто-то или что-то… что прольет свет на причину моего возвращения сюда. — Только так.

Уходили мои гости в странном настроении: впечатленные, но все еще настороженные, пришедшие к выводу о том, что карты придется раскрывать, но не готовые к этому. Что ж, у них есть сутки. Если так и не решатся, книга моя, а дальше расходимся.

Охр и женщина вышли первыми (к этому моменту я была почти уверена, что между ними существует родственная связь), «шрам» задержался на пороге. Сообщил глухо, бросив взгляд в сторону стоящей на столе королевской реликвии:

— Охранителей от расследования отстранили. Дело по ее пропаже передали в верхний эшелон власти.

— Это кому?

«Шрам» смотрел на меня долго, никак не мог понять, идиотка я или притворяюсь.

— Верховному Судье Аддара.

Мои веки застыли в том положении, в котором находились — прищуренными, а внутри вдруг совершенно некстати начала растекаться теплая медовая улыбка. Достигла лица, растянула почти до ушей губы. «Шрам» убедился, что я все-таки идиотка.

— Если ты попадешься этому человеку…

— Главное, чтобы не привела его к вам, ты об этом хотел сказать?

Босс троицы лишь покачал головой. Он вовсе не был уверен в том, что завтра увидит меня в ряду живых.

— Он умеет портить жизнь. Вот, что я хотел сказать.

— О, я знаю! — Я действительно об этом знала.

Чудесно. Не знаю, почему этот вечер стал еще лучше, прямо волшебным, наполненным неким чарующим смыслом.

— Так это он живет в замке Доур?

Наконец-то первые два куска пазла сошлись.

— Не советую… ходить к нему в гости.

— Да я, в общем…

«И не собиралась».

Или собиралась?

В любом случае уже шагающего прочь от моих дверей «шрама» в свои планы посвящать не стала.