Глава 13

Алексей. Он долго молчит, будто слова застревают в горле. – А я не всегда таким был, Лёшка… Не всегда. У меня, Лёшка, жена была… Маргарита Захаровна. Красавица! Умница! Женщина редкой породы, таких больше не делают. Мы с ней двадцать пять лет прожили душа в душу… – Он делает паузу, пальцы на коленях стискивает так, что белеют костяшки. Смотрит куда-то за окно, далеко-далеко, где тускнеет последний алый луч заката. – Она пятнадцать лет назад ушла. На тот свет, Лёшка. Рак её у меня забрал. Год я боролся, как лев, чтобы её не потерять, а она угасала на глазах. Как свечка догорела… Поперёк горла ком встаёт. И сердце почему-то колотится сильно и больно, словно я проживаю вместе со Степанычем этот момент. – И когда её не стало, я, знаешь, будто умер вместе с ней, – тихо и очень спокойно говорит Степаныч. – Всё вокруг вдруг стало серым, ненужным. Внутри пустота образовалась. Наверное, тогда и начались первые поломки. Сердце забарахлило, давление… И всё остальное посыпалось, как домино. Я думал, не выдержу. Ты не представляешь, как тяжело просыпаться, когда рядом больше нет того, ради кого ты жил… Честно признаюсь, за ней хотел. Хорошо, дети остались. Они-то меня и вытянули, не дали совсем пропасть. Сын, дочка… Они затейники те ещё, даже пытались меня как-то с соседкой свести! – А ты? – Не моё, – отрезает. – Не смог я, не получилось. Знаешь, казалось – я Маргариту Захаровну предам, если на кого другого гляну… – Ну а как же Миледи? Степаныч снова замолкает, глубоко вздыхая, будто набираясь сил сказать что-то важное. – А Миледи… Она напомнила мне Маргариту Захаровну мою. Такая же гордая, неприступная. Я ведь сначала гусыней её звал, представляешь? – Смеётся. Взгляд теплеет, словно перед Степанычем разворачиваются во всей красе картинки прошлого. – Не от злости. От обиды звал. Не обращала она на меня внимания никак. А я парнем был горячим, импульсивным, если решил «моё», значит моим и будет. Ох, и намучился я с этой Занозой Захаровной! Ох и намучился! Но ведь своя заноза. Родная. Любимая. – Он быстро проводит ладонью по повлажневшим глазам. Становится серьёзным. – Знаешь, Лёшка, может ты и прав. Может, зря я всё это затеял. Маргарита Захаровна моя смотрит сверху и стыдится меня, старого дурня. Может, не положено мне уже счастье никакое? – В смысле, я прав? – Вскидываюсь. – Да я тебе обратное твержу! Добивайся! Возраст ерунда! Думаешь, Маргарита Захаровна твоя рада, что ты таблетки жрёшь пачками? Она там, наверху, уверяю тебя, смотрит и молится, чтобы ты снова счастлив был. Не может твоя Маргарита Захаровна тебя осуждать, она же тебя любила. Любящие всегда хотят счастья тем, кого любят. И после смерти тоже. Степаныч хмурится, о чём-то глубоком размышляя. Из коридора раздаётся знакомый звон тележки и лёгкие шаги. – Твоя идёт? – Кивает дед на дверь. Поджимаю губы. – Возможно… Да что толку. Сейчас я с ней заговорю, а она снова стену изо льда наколдует. – А ты без всяких фокусов её погулять позови. – И получу свою сегодняшнюю порцию минералки за шкирку. Стучат в нашу комнату. Дед вздыхает с какой-то обречённостью. – Открывай иди, – машет на меня рукой. Кряхтя, тащусь к двери. Придерживаю ягодицы, чтобы не отвалились. Кажется, вот-вот Алексей Попов лишится возможности гордо носить свою фамилию. Распахиваю, и сердце сразу начинает неистово стучать о грудную клетку. Любаша возникает передо мной, строгая и удивительно нежная одновременно. – Как массаж? – Склоняет голову чуть набок и рассматривает меня, как жертву эксперимента. – М-да, было супер, – хмыкаю со скепсисом. – Любовь Андреевна, вы вроде говорили, что за честность, а сами солгали про массаж. Она медленно наливает минералку в стаканчики. – Должна же я как-то защищать свою территорию от ваших посягательств. – Позвольте, но сейчас вы на моей территории, – шепчу и многозначительно Любаше моргаю. Она резко опускает глаза в пол и поспешно убирает носок туфельки, которым переступила порог комнаты. – Может быть, Любовь Андреевна, я не так уж вам и противен? – Молодые люди! – Зовёт Степаныч. Отмахиваюсь. Залипаю снова в тёплые глаза Любаши. Словно две кадки, наполненные до краёв мёдом. Кайма – тёмная древесина, внутри – густой янтарь мёда: солнечного, тягучего, вызывающего неутолимое желание нырнуть с головой. И я, лихач, привыкший выбираться из любых сетей, замираю с ощущением, что я глупая муха, увязшая в липкой ловушке. – Так что, Любовь Андреевна, – мурлычу, теряя голову, – мириться будем или продолжим бодаться? – Вы – моя работа, – щурится мстительно. – Мой пациент, если пожелаете. Я не обязана с вами дружить. – Дружить с вами и в мои планы не входит, – тихо бросаю в ответ. Глаза у неё округляются в потрясении. Что, не ожидала такой прямоты? Но ты ведь любишь честность. Вот и лови от меня пару откровений. Степаныч опять встревает: – Молодые люди! Снова отмахиваюсь. – Ну что вы как маленькая, Любовь Андреевна? Я ведь вас не обижу. Просто погуляем, поговорим… – Алексей, я с вами никуда, никогда, ни за что не пойду! И даже если астероид упадёт на нашу планету, и вы останетесь последним мужчиной на Земле, я предпочту отказаться от прогулки с вами! – Да я тут взвою от тоски! Мне бы о чём-то кроме болячек поговорить, а вокруг одни… – Оборачиваюсь на Степаныча и резко замолкаю. Дед, ещё пару минут назад рассказывающий мне, какой он «ого-го!» теперь лежит, привалившись к стене. Бледный. Испарина на лбу. Подрагивающие пальцы пытаются расстегнуть верхние пуговицы рубахи. – На воздух… – хрипит. – Мне надо… На воздух… Бросаемся с Любашей к нему, подхватываем с обеих сторон. – Терпите, Фёдор Степанович, терпите, миленький, – причитает моя Снежная Королева с трепетной тревогой в голосе. – Сейчас мы погуляем… Дед поворачивается ко мне и заговорщически подмигивает. Ах ты ж… д’Артаньян!