Глава 14

Люба. Мы с Алексеем осторожно ведём Степаныча к выходу из корпуса. Наши руки крепко сцеплены в заботливом замке. Вечер тихий и нежный, дышит теплом и смолой. В парке загораются первые фонари, бросая мягкие жёлтые пятна света на узкие аллеи, припорошенные длинными сосновыми иголками. – Вот сюда, на скамейку, – просит Степаныч, оседая с тихим стоном. – Сейчас посижу, отдышусь. Воздуха мне надо, воздуха… Его лицо кажется бледным, и я тревожно ловлю его взгляд – добрый, но от чего-то чуть виноватый. – Сидите и не двигайтесь, Фёдор Степанович, а я за тонометром сбегаю, давление вам надо проверить. Если хуже станет, сразу скорую вызовем. – Нет-нет, доченька, ничего, получше уже, – спешит успокоить меня. – Вы, молодые, идите лучше прогуляйтесь, мне сейчас воздух нужен, а не медики ваши. Идите, идите… Он машет рукой с улыбкой, которая кажется мне подозрительно бодрой. Нахмурившись, разглядываю его повнимательней. – Вы уверены? – Абсолютно, – кивает решительно. – Идите, ребятки, не стойте тут надо мной как церберы. Отхожу чуть в сторону. Алексей, естественно, увязывается за мной как верный, но слишком надоедливый пёс. Разве что хвостиком не виляет. – Что вы за мной тащитесь, Алексей? – А как я могу вас одну отпустить? Мало ли что… Маньяки какие. – Кроме вас ни одного не наблюдаю, – вздыхаю, раздражаясь от его навязчивой опеки. – Да и вообще, люди у нас здесь спокойные. – А я людям этим вашим не доверяю, – упрямо следует за мной, подстраиваясь под шаг. Идём молча, погружаясь в густоту вечера. Из кусов стрекочут сверчки, воздух наполнен негромкими звуками лета: далёкий смех и отрывки тихих разговоров, доносящиеся из открытых окон; шорох листвы над головой; пение ночных птиц. Внутри меня что-то странно трепещет, и я старательно гоню от себя мысль, что виной тому мужчина, шагающий рядом. Этот наглый, самодовольный, столичный пижон. Слишком много он занимает места в моей голове в последнее время. Мне не нравится, как быстро и легко он проникает в мои мысли. Ещё и смотрит так, словно видит всё, что я так тщательно пытаюсь спрятать от чужих глаз. Смотрит, и под этим взглядом во мне словно медленно тает лёд. Как будто всё, что я заморозила внутри себя после того случая, начинает капля за каплей сочиться из сердца. Это пугает. Очень пугает. – Любовь Андреевна, почему вы так несправедливо строги ко мне? – Нарушает тишину Алексей, в своей привычной манере беспардонно заглядывая мне в лицо. – Вы правда считаете это несправедливым отношением? Вы ведь саботируете санаторный режим. Люди приезжают сюда отдыхать, а вы им покоя не даёте. Если вам здесь плохо, если не по вам такой отдых, зачем вообще приехали? – А мне, знаете ли, новых ощущений захотелось, – легкомысленно пожимает плечами. Льняная светлая рубашка натягивается на мускулистых руках, а память услужливо подкидывает тот самый фрагмент, когда я, одним лишь усилием воли заставляющая пальцы не дрожать, пыталась прослушать его лёгкие в кабинете терапевта. – Да и, Любовь Андреевна, почему сразу саботирую? – Продолжает он. – Я просто добавляю красок в вашу бесцветную санаторную жизнь. Ничего плохого я ведь не делаю. – Да? А сегодняшняя выходка со змеёй? – Ну, это… – Алексей легко и обезоруживающе улыбается. – Безобидная шутка. Мне не нравится признаваться в этом даже самой себе, но я ловлю себя на том, что и сейчас рассматриваю Алексея украдкой. Сначала чтобы найти недостатки, чтобы убедить себя в его надменности и поверхностности, но потом словно пытаюсь заглянуть глубже и понять, что из себя представляет этот Алексей Попов, как человек. Зачем? Зачем тебе это, Люба? Почему мой взгляд вдруг задерживается на его сильных руках, на том, как он легко и чуть лениво улыбается? И почему от этой улыбки что-то внутри меня тихо и тревожно колышется? – Ладно, я буду с вами предельно откровенен, – продолжает Алексей. – Всё дело в том, что мой престарелый друг очарован одной дамой, и… Мгновенно понимаю, откуда растут ноги этого перформанса, и поспешно качаю головой. – О нет, если вы о Нелли Павловне, то даже не пытайтесь. – Почему это? – Вспыхивают любопытством его глаза. Медлю. Стоит ли раскрывать ему хоть какие-то подробности? Ведь эти двое, кажется, настроены решительно, и одному Богу известно, какая гениальная идея по завоеванию дамского сердца озарит их светлые головы завтра. Сомневаюсь секунду, другую, но внимательный, открытый взгляд Алексея заставляет меня смягчиться. – Я три года уже здесь работаю, Алексей. И Нелли Павловна приезжает сюда третье лето подряд. А ваш Фёдор Степанович далеко не первый мужчина, обративший на неё внимание. Она женщина очень красивая, статная, но… увы, шансов нет. – Шансы есть всегда, – уверенно возражает Алексей, вскинув подбородок. – Вы просто не знаете меня. – Это вы не знаете Нелли Павловну, – качаю головой, не желая развивать эту тему. – Ну так расскажите. Информация – это как раз то, что мне сейчас необходимо. Мальчишка. Озорной мальчишка сидит внутри этого мужчины. Он раздражает меня своей беспечностью, слишком лёгким, скорее даже легкомысленным отношением к жизни. Но вместе с тем, почему-то именно рядом с ним чувствуется невесомость, о которой я уже почти забыла. И это сбивает меня с толку. С одной стороны, хочется защититься, оттолкнуть, а с другой – задержаться, чтобы продлить это забытое ощущение, когда рядом есть кто-то сильный и уверенный. Кто-то, кто хотя бы на секунду позволяет почувствовать себя просто женщиной, без груза прошлых разочарований. – Ладно, – сдаюсь, неглубоко вздохнув. – Я не очень-то много о ней знаю. Некоторые наши постояльцы любят поговорить о себе, но Нелли Павловна не из таких, она женщина скромная и скрытная. Знаю только, что она из очень благородной и состоятельной семьи, корни дворянские. В молодости была вхожа в высшее общество, но после смерти мужа она полностью изолировала себя от старых знакомых, замкнулась и никого к себе не подпускает. Приезжает сюда каждый год именно потому, что здесь тихо, никто не задаёт лишних вопросов и не бередит старые раны. Алексей молчит, внимательно слушает и явно что-то мысленно фиксирует. – Алексей, прошу вас, не превращайте всё это в фарс. Если людям суждено быть вместе, ничто не сможет этому помешать. А если не суждено – никакие ухищрения не помогут. – А я не слишком-то верю в судьбу, Любовь Андреевна, – прищурившись, окидывает меня лукавым взглядом. – Предпочитаю брать всё в свои руки. Ладно, с Нелли Павловной мы разберёмся, но… С вами-то что не так? Сердце пропускает удар, а затем ускоряет ритм.