Глава 27

Алексей. Ухожу из комнаты. Пускай Сабрина уезжает туда, откуда явилась. В свой мир вечеринок, соцсетей и тяжёлого люкса. Спускаюсь вниз, пытаюсь взять себя в руки. Чёрт, и что я теперь Любе скажу? «Любовь Андреевна, это не то, чем кажется. Она ничего для меня не значит, а вот вы…» А вот вы – что? Что дальше-то, Попов? Признаваться в любви ей побежишь? Господи, откуда тебе вообще знать, что такое любовь, если ты ни разу не любил по-настоящему? С женщинами у меня обычно всё просто. Взаимовыгодный обмен, короткая эйфория. Тогда почему сейчас я решил, что это нечто особенное? И разум ответов на эти вопросы не даёт, однако сердце упрямо стремится куда-то вперёд. Подальше от Сабрины, поближе к Снежной Королеве. И всё же, даже если я приду сейчас к Любаше и в своих чувствах признаюсь, она мне не поверит. Не удивительно, ведь я и сам в них не верю. Это в новинку всё… Выхожу на улицу, жадно вдыхаю свежий хвойный воздух. Сердце бешено стучит, в груди беспокойно и тревожно. На крыльце корпуса, понуро сгорбившись, сидит Степаныч. Товарищ мой по несчастью. Опускаюсь рядом с ним. – Чего, старче, не весел? Чего нос повесил? В ответ получаю лишь страдальческий взгляд. – О-о… Так, Степаныч, рассказывай. Как твой романтический ужин с Миледи прошёл? – Ой, Лёшка, не спрашивай. Хуже некуда. – Это ещё почему? – Оказалось, у Миледи аллергия на морепродукты. А там эти ваши модные макароны были… Как их… – Паста? – Подсказываю. – Паста, во… Губы у Миледи распухли, нос картошкой… Ну и рванула она в медкорпус. Ох, Лёшка, слышал бы ты, какие проклятия она рассыпала… – Зажмуривается. – Ну, у тебя-то хоть получилось? – У меня, дед, всё ещё хуже. – Ещё хуже?! – Округляет глаза, пытаясь, видимо, сообразить, куда уж хуже, и какая такая беда планетарного масштаба произошла. – Да. У меня тут незваная гостья нарисовалась. Из столицы. И теперь Люба видеть меня не хочет. – Эх, Лёшка, невезучие мы какие-то с тобой. Синхронно тяжело вздыхаем. Действительно, почему так не везёт? Я словно свой лимит удачливости исчерпал. Обычно фортуна ко мне очень даже благосклонна: балует, да ништячки подкидывает, как из рога изобилия. А здесь, надо же… Я чувствую себя сапёром-неудачником, который каждый шаг делает ровнёхонько на мину. Может, мне в самом деле надо было просто сидеть в своём уютном офисе и не дёргаться? Из соседнего корпуса выбегает Леночка: торопится куда-то, причёска растрепалась, глаза горят тревожно. – Дед, посиди пока, – вскакиваю. – Леночка, подождите! Она останавливается. Скрестив руки на груди, сурово смотрит из-под бровей на то, как я стремительно приближаюсь. – Чего надо вам, Алексей? – Вы с Любой уже разговаривали? – Вопрос глупый, потому что её взгляд с претензией говорит лучше слов. – Ну да, вижу, что разговаривали. Вы теперь тоже меня презираете? – Честно говоря, Алексей, вы меня разочаровали. Очень. – Себя я тоже разочаровал. Любаша на меня сильно злится? – Очень. Она невероятно злится, Алексей! – Леночка, я клянусь, та девушка в комнате ничего для меня не значит. Понимаю, как это выглядит, но… Да, я не святой. И грешил в прошлом, каюсь. Но это всё там осталось, Леночка. Верите? – Даже если и верю, – с неприкрытым недоверием. – Что дальше? – Подскажите мне тропинку к вашей Снежной Королеве, умоляю! Я свои средства исчерпал, признаю свою несостоятельность, готов внимать вашим словам. Лена хмурится, потом вздыхает устало. – Алексей, у Любы и без вас проблем достаточно, поэтому я вам помогать не намерена! Озадаченно прикусываю щёку изнутри. Чёрт, последняя надежда была, и та рухнула. Однако Леночка продолжает: – Да, помогать я вам не стану, и ни за что не расскажу, что завтра Любовь Андреевна на весь день уезжает в город, – заговорщически подмигивает. – Завтра? – Встаёт с колен мой боевой дух. – И даже не пытайтесь выведать про Любу побольше. Всё равно не расскажу, что она душу продать готова за пышки из пекарни в центре. А уж про прогулку на катамаранах вовсе забудьте! – С напускной строгостью. Фортуна, спасибо! – респектую мысленно в небо. Радостно хватаю Лену за плечи. – Леночка, вы – чудо! – И только попробуйте снова всё испортить, Алексей! Я уже не слушаю, бегу обратно к корпусу. Степаныч грустно смотрит вслед, а я, взлетая по лестнице, думаю только о том, как исправить всё, что натворил. Я совершенно не готов снова потерять её доверие. Потому что в груди, там, где раньше была пустота, впервые больно и по-настоящему стучит живое сердце.