Глава 50

Люба. Такси уезжает, оставляя меня наедине с этой странной, глухой пустотой внутри. Я и раньше часто чувствовала себя одинокой, но эта тишина, разрастающаяся за грудиной, больше похожа на чёрную дыру, что беспощадно поглощает все мои чувства и эмоции. Кажется, ещё немного, и от меня останется лишь безжизненная оболочка. Я уезжаю. Пустое пространство перед глазами и одинокая дорога. Это мой выбор. И всё же внутри меня есть этот голос, что продолжает шептать: «Остановись. Останься. Ты совершаешь ошибку». Но я, зажав уши ладонями, заглушаю этот навязчивый трёп. Рюкзак тянет к земле, как тяжёлый груз, которым я не могу больше поделиться. И совершенно невовремя я вспоминаю, как весь поход Лёшка нёс мои вещи на себе. Очень приятно, когда кто-то вот так без слов забирает часть твоей ноши. Очень больно, когда ты вдруг лишаешься этого ощущения чужого плеча рядом. Я должна быть лёгкой сейчас, чтобы двигаться вперёд. Но я словно закована в железо. – Вы Любовь? – Раздаётся почти у самого уха. Вздрогнув, оборачиваюсь. Передо мной стоит женщина лет пятидесяти. Хитрый взгляд скользит по мне сверху вниз, а тонкие губы растягиваются и подрагивают на уголках от напряжения. – Любовь, – киваю. – Я Ольга. Это со мной вы о квартире договаривались. Идёмте смотреть? Без слов следую за ней в подъезд. Дом старенький. Типичная панелька в пять этажей без лифта. Почти ни на одном этаже нет света, а от плотных запахов чужой еды слегка мутит. – Подростки бьют лампочки, – качает головой Ольга, идущая впереди. – Мы уже плюнули и перестали менять. – Ясно… – Так, вот сюда нам. Третий этаж, – она копается в сумочке в поисках ключей. – Да где же… Дверь квартиры напротив распахивается. Темноту разрезает тусклый жёлтый свет, и на пороге появляется миниатюрная бабулечка – божий одуванчик. Цветастый халат, ядрёно-оранжевая биозавивка, взгляд с прищуром, в котором пляшет любопытство. – Оленька! – Скрипит её голос. – Никак новая жиличка у тебя? Ольга оборачивается. – А вам, баб Дусь, какое дело? – С лёгким раздражением. – Всё-то вам знать надо, вечно у двери торчите. Как же мы без вашего контроля! Баба Дуся улыбается елейно. – Ну что ты, Оленька! Я просто мусор пошла выбрасывать, – кивает на чёрный пакет в своих руках. – Да уж конечно, – недоверчиво тянет Ольга, однако натянутая улыбка на её губах не теряет мягкости. Она извлекает из сумки ключи и открывает дверь, почти вталкивая меня внутрь. – Ох уж эта баб Дуся! Запирается. – Эта соседка вечно суёт свой нос туда, куда не просят. Делать ей дома одной нечего, дети почти не навещают, вот она и торчит целыми днями у глазка, за людьми подсматривает, – выдает доверительным полушёпотом. – Зато как что действительно случается, так она не при делах! У нас недавно соседа с четвертого этажа обокрали, вынесли всё, вплоть до огромного телевизора. И что ты думаешь?! Так баб Дуся наша конечно же ничего не видела и не слышала! Поразительная избирательность! Она, милая моя, ещё и в гости к тебе заявиться может. Жаловаться начнёт на жизнь свою, но ты не ведись и в дом клюшку эту старую не впускай! А ещё лишний раз не шуми, а то чего доброго она и полицию вызовет. Очень уж вредная бабка! Рассеянно киваю. У меня, конечно, к вредным бабулям подход есть. Успела выработать собственную систему за годы работы в санатории. Но об этом я разумно решаю промолчать. Не вызывает у меня доверия ни Ольга, ни баб Дуся. Ольга идёт по квартире, показывая свои владения. Скромно, тесно, чисто. Более, чем достаточно для одной ночи. – Ну, ладно, – у порога выдыхает, словно только что с её плеч упал огромный груз. – Хозяйничай давай. Завтра как уезжать будешь, брось ключ от квартиры в почтовый ящик. Удачи. – Спасибо, – закрываю за ней дверь. В гордом одиночестве снова прохожусь по своему временному пристанищу. Старенький продавленный диван, до смешного малюсенький телевизор на советской тумбе. На кухне скромный набор посуды, чайник на газовой плите и три пакетика чая, сиротливо ожидающие своего часа в углу ящика. Всего этого достаточно, чтобы переночевать, а уже завтра поезд увезёт меня в Курган. Задержусь там на пару дней, проведаю квартиру родителей, пойму, что ничего не держит меня больше в этом городе и сяду в самолёт. Машка уже меня ждёт. В университете мы были хорошими подругами, но потом она очень удачно вышла замуж, и отчалила с супругом в Ростов. Дом у них большой, меня там примут. Пару месяцев погреюсь в лучах южного солнца, переосмыслю произошедшее и решу, как жить дальше. Начну всё с чистого листа. Без необходимости принимать решения, которые слишком дорого будут стоить. И потом… Да, быть может лет через пять, или десять, я обязательно встречу свою любовь. Вот как Фёдор Степанович и Миледи. Встретились ведь на заре жизни, верно? Отчего-то щемит сердце. Оно упрямится. Не хочет впускать никого, кроме Лёшки. И я со слезами на глазах вновь и вновь вспоминаю его улыбку, его руки на своём теле и все те слова, что он говорил. Я знаю, он не бросал их на ветер. Он говорил серьёзно. Но, вероятно, именно это меня так испугало… До самого вечера маюсь, не находя себе места. Заползаю в горячую ванну, надеясь, что это приведёт меня в чувства, разгонит кровь и поможет согреть онемевшие пальцы, но тщетно. Моё тело отчаянно желает согреться в Лёшкиных руках. Тишину квартиры прорезает звонок в дверь. Нервно подскакиваю. Быстро одеваюсь и лечу к двери. Неужто и правда баб Дуся пожаловала? Но сердечко отстукивает бойко, ожидая увидеть лишь его! Мне до чёртиков хочется, чтобы это был Лёшка. Чтобы он каким-то чудесным образом нашёл, ворвался сюда и, закинув меня на плечо, забрал в свою жизнь. В глазок пытаюсь разглядеть незваного гостя. Полумрак мешает. Нет, это явно не баб Дуся. Рост и внушительный размах плеч не оставляют сомнений в том, что перед моей дверью стоит мужчина. В глазах плывёт от одновременно накрывающего счастья и растерянности. Я дезориентирована и оглушена собственными эмоциями. Кусая губы, готовые растянуться в безумной улыбке, распахиваю дверь. Почти готова с жалобным всхлипом броситься Лёшке на шею! Но порог пересекает нога в чёрном, начищенном до блеска ботинке. А затем и весь Торопов оказывается в квартире. – Здравствуй, Любочка, – скалится он в белозубой улыбке.