Глава 49

Люба. С чего начинается не самый продуманный в истории побег? С зубной щётки. Она отправляется в косметичку, косметичка в рюкзак. За ней следует паспорт, деньги, зарядка, бельё и любимое платье. Кулон-компас на цепочке звякает, и я накрываю его ладонью, словно свечку, что необходимо закрыть от сквозняка. Не потому, что хочу спрятать. Потому что страшно до одури. Внутри черепной коробки гудит и вибрирует, словно в трансформаторной будке. Мысли жужжат, искрят, мечутся, однако решение уже принято. Я ухожу. Не потому, что боюсь, что Алексей выберет не меня. Парадокс в том, что я как раз верю: он выберет меня. И именно этого я не хочу. Любовь – это не экзамен с вариантами ответа. Я не хочу быть вопросом, на котором человек может завалиться. Я видела, как он про эту сделку говорил. Он горел. И это действительно важно. Там не просто деньги, там сотни людей, которые ждут этой идиотской подписи Торопова на бумажках. Я не имею права становиться чьей-то критической ошибкой. Не хочу превращать нас в кнопку отмены для всех них. А ещё… Я слишком хорошо знаю, каково это – быть чьей-то добычей. У чудовищ нет тормозов. Они не выбирают, а забирают. И если останусь, я, несомненно, отправлю Алексея на битву за территорию и трофей. Он пойдёт. А я не вынесу, если из-за меня он окажется под ударом. Я хочу оставить ему право не выбирать. Значит, выбрать должна я. Осознанно. Потому что… Потому что влюбилась, дурёха. Застёгиваю молнию на рюкзаке, запоздало понимая, что не положила носки. Лезу за ними в нижний ящик шкафа, а потом, усевшись на край кровати, заторможенно рассматриваю своё отражение в узком зеркале. Что ты творишь, Любаша? – шепчет моё бессознательное голосом мамы, нежным и добрым, полным участия. Мама и папа знали толк в любви. Они создали любовь. Меня. И имя своему творению дали такое, чтобы ни у кого не осталось сомнений, плодом каких чувств стал ребёнок. Но любовь – штука двуликая. С одной стороны крылья, с другой кандалы. Любовь – это изощренная форма зависимости. Уж мне ли не знать. Когда не стало отца, мама очень быстро зачахла. Так зачем же осознанно привязывать себя к кому-то настолько, что сама мысль о существовании без второй половинки становится невозможной? Это страшно и очень уязвимо. – Приветики! – Влетает Лена, как всегда на ультразвуковой скорости. На ходу глотает кофе из пластикового стаканчика, ставит его на тумбочку и мгновенно оценивает поле битвы: рюкзак, угрюмое лицо, мои руки, которые трясутся, будто я держу не носки, а гранату без чеки. – Подольская, а у тебя тут что, эвакуация? – Небольшая, – рассеяно пожимаю плечами. – На одну персону. – Чего? – Я ухожу, Лен. – Куда? – Хмурится. Потом понимает. – Подольская, ты с ума сошла, да? Совсем в своём походе последние мозги растеряла? – Вполне возможно, – пытаюсь улыбнуться. Не выходит. – Я не хочу, чтобы он… выбирал. – А кто сказал, что он выберет не тебя? – Лена упирает руки в бока, но голос у неё не сердитый, а усталый. – Хоть раз дай мужчине шанс поступить правильно, а не выдумывай за него! – Этот шанс слишком дорого ему будет стоить, – шепчу. – Я не имею права становиться критической ошибкой в чужом проекте. – Люб, вот ты вроде умная, а такую чушь несёшь! Это не побег, это настоящий саботаж счастья, слышишь? – Это единственный способ не сломать ни его, ни себя. Я устала быть между. Устала от качелей этих. Лена опускается рядом. Бережно заправляет мне прядь за ухо. – Скажи ему, – почти шёпотом. – Просто скажи. – Если скажу – не уйду. Я же знаю себя. Он умеет убеждать. Говорить красиво умеет. Он обязательно убедит меня остаться и… – И? Так и останься, Любань! Дай вам шанс! – Какой шанс? Ты понимаешь, о чём говоришь? Лен, мы знакомы чуть больше недели. Разве можно за такое короткое время человека настолько полюбить? Но я боюсь, что Алексей может… Он эмоциональный очень. Привык идти на поводу у чувств. Сегодня – «я выбираю тебя», завтра – «я за тобой в огонь», послезавтра… Что будет потом? Что будет дальше, когда мы узнаем друг друга лучше, и окажется, что всё, что было между нами – это лишь дурманящий флёр новизны? Как тогда я буду смотреть в глаза этому человеку, зная, что встала на пути у его мечты и не позволила ему вырасти? – Потом и решите, – отчего-то обиженно бубнит Лена. – Вместе. – А если потом окажется, что всё, что было между нами – это просто яркая вспышка? – Сжимаю пальцы на лямке рюкзака. – Ты не обязана быть чьей-то совестью, – Лена морщит лоб. – Я и не пытаюсь. Я пытаюсь не стать чьей-то ошибкой. Он привык выигрывать. И если я останусь, он выберет меня. Я это вижу по тому, как он смотрит на меня. Но я не хочу быть выбором, из-за которого у него под ногами провалится пол. Не хочу проверять любовь ценой его жизни до меня. – Звучит как будто ты всё за него решила, – тихо. – Я за себя решила. Не буду учить мужчину героизму и не превращусь в экзамен на жертвенность. Если ему суждено дойти до своей вершины – он дойдёт без обузы в виде меня на своей спине. Мы молчим. Я слышу, как в коридоре гремит алюминиевое ведро. Видимо, уборщица ведёт личную войну с пылью. По стеклу окна скребётся еловая лапа. – Куда? – Сдаётся Лена. – На съёмную квартиру, на ночь. Утром сяду в поезд до Кургана. А оттуда к Машке, одногруппнице своей, в Ростов. Пересижу. Заодно придумаю, как жить дальше. – Без мужчин, – кисло поддакивает Ленка. – Без чудовищ и принцев. Лена тяжело вздыхает, поджимает губы. Борется со своим внутренним прокурором, но совсем скоро превращается в сообщницу. Решительно тянется в свой карман. Чем-то шуршит. – На вот, Подольская, – вкладывает мне в ладонь блистер валерьянки в таблетках. – Тебе нужнее. Дура ты, конечно. Но я тебя всё равно люблю. – Если что, ты меня не видела. – Ага. У меня амнезия. Выборочная. Раскинув руки, тянемся друг к другу с объятиями. Я смеюсь и тут же почти плачу. – Спасибо тебе за всё. – Любань, ты только… Только не забывай, ладно? И напиши, как доедешь. И как долетишь. Пиши мне всё! С рюкзаком на плече выскальзываю в коридор. Он пахнет хлоркой и сосной. Мирно. Привычно. И до дрожи в коленях не хочется отсюда уезжать. Это место для меня домом стало вместе с его постояльцами, иногда безумными выходками пенсионеров и чётким, выверенным режимом, однажды уже спасшим мне жизнь. Бегу к такси, что поджидает у конца аллеи. Почти не дышу. Нет воздуха в лёгких, а перед глазами плавают тёмные мушки. Скорей, скорей… Пока не передумала. – Любовь Андреевна! – Окликает меня знакомый, чуть надтреснутый голос. Медленно оборачиваюсь. По тропинке мне навстречу шагает Фёдор Степанович. Галстук-бабочка на шее, в руке невесть откуда взявшаяся трость, которую он наверняка прихватил для солидности. Под локоть он ведёт свою Миледи. Дёргаюсь, решая, как лучше поступить. Уеду не объяснившись – он тут же доложит Алексею. Уверена. За этим д’Артаньяном не заржавеет. А объясняться… Что я ему скажу? Стыдоба… – Любовь Андреевна… – Фёдор Степанович, подойдя ближе, замечает рюкзак. Щурится. – Это что у нас? Турпоход вне расписания? Молчу. Он внимательно вглядывается в моё лицо, хмурит кустистые седые брови. – Люба? – Не вините и не ругайте. Не надо, – шепчу, уронив взгляд на носки своих кроссовок. – С этим я и сама прекрасно справляюсь. – Сердце ему разобьешь. – Он скажет спасибо, когда пройдёт время. Фёдор Степанович накрывает своей морщинистой ладонью пальцы Миледи. Чуть сжимает. – Вы, молодые, не умеете ценить то, что даёт вам жизнь. Спохватишься, но время будет упущено. – Федь, – тихо шикает Миледи, подбородком указывая на меня, хлюпающую носом. – Не надо на девочку давить. Сами разберутся. – Ай, – отмахивается Фёдор Степанович. – Пожалуйста… Это не ваш секрет. Не… не выдавайте. Не говорите ему, – быстро вытираю со щёк слёзы. Он переводит взгляд на Миледи. Та спокойно кивает. – Мы не лезем, – произносит мягко. – Но ты, Люб… Возвращайся. – Спасибо, – едва слышно шепчу. Сажусь в машину. Колоритный усатый водитель оборачивается через плечо. – По коням, красавица? – По коням… Такси трогается, поднимая с земли облако пыли. В заднее стекло смотрю на удаляющиеся белые корпуса санатории, застывшие в обрамлении величественных сосен. Мой маленький мир, который вдруг стал слишком тесным для двух больших сердец. Кладу ладонь на грудь. Там, под тканью, мой компас. Он тёплый, но стрелка больше никуда не указывает. Рядом нет того, к кому она привыкла тянуться. И от этого так больно, будто я всё-таки сорвала пластырь слишком резко. Впереди ночь в съемной квартире, билет, вокзал. Здесь – любовь, которую я не хочу проверять на прочность. Между – дорога. И сегодня я выбираю дорогу.