Новогодние бонусы))))

Праздники приближаются, но все вокруг жалуются на предновогоднюю депрессию, поэтому я решила немного порадовать моих читателей бонусом к "Каре Господа"))

Для тех, кто не читал книгу "Древняя душа" - главы от лица Горана и Гаяна (Горан в прошлой жизни), в которых рассказывается об их жизни.

Приятного чтения! С наступающим Новым годом!)))

И не забывайте, пожалуйста, подписываться на автора, чтобы не пропустить новинки! Как раз скоро, в июле 2021 г., стартует продолжение саги Санклиты, а в августе продолжение книги Древняя душа!))

ГоранДитя мира

Я – Горан Драган. Это имя вгоняет врагов в дрожь уже третью сотню лет. Но так было не всегда. Родители, чистокровные санклиты, обеспечили мне высокий статус в сообществе бессмертных с рождения. Статус, но не счастье. Моя мать Руфь любила Антуна Драгана, своего супруга, но он стал ее самым большим разочарованием, растоптав надежды и мечты, поломав жизнь. Так он поступал со всеми, всегда.

Самый известный санклит после прародителей санклитских кланов Якоба и Лилианы, детей Ангела Смерти от простой женщины. Великий Антун, собравший бессмертных воедино, он вернул им самоуважение и направил все силы на борьбу с Охотниками. Пролились реки крови, и в итоге наши враги пошли на попятную - было заключено перемирие. Весьма шаткое и условное, нам оно было более выгодно, чем Охотникам.

Именно в этот момент я появился на свет. Мать называла меня Дитя мира. Отца это злило, но по большому счету он не обращал внимания на второго сына, его сердцем безраздельно владел Януш – первенец. Рыжеволосый чистокровный санклит, брат и сам был словно огонь – опасный, безжалостный, жестокий. Он вырос именно таким, каким Антун хотел видеть наследника – своей точной копией. Януш ненавидел Охотников и презирал людей, считая их санклитским кормом, не думая, отнимал жизни, делая исключение лишь для красавиц – их он соблазнял, влюблял в себя.

Но целью моего брата было вовсе не плотское удовольствие. Род Драганов считался плодовитым, что вообще-то не характерно для санклитов, поэтому Янушу, что игрался с девицей, частенько удавалось обрюхатить свою жертву. Для девушки это был смертный приговор – она погибала и при выкидыше, и в случае попытки избавиться от ужасного плода, и неизбежно умирала при родах.

Одному господу ведомо, что за извращенное удовольствие брат находил в этом. Антун лишь смеялся, когда появлялся еще один внук или внучка, и отправлял к кормилице-санклитке, которых было много в деревнях на землях вокруг нашего замка. Сейчас ни одного из них, насколько мне известно, в живых не осталось – перебили Охотники. Учитывая жестокий нрав, что передавался племянникам по наследству, это к лучшему – они причинили много зла.

Януш тоже был убит – отцом одной из погубленных девушек. Ее сестра заманила его в ловушку на сеновал, где уже ждали крестьяне. Скорбящий отец вогнал кинжал с костью чистокровки в грудь моего брата, и тот умер, успев все же многих из напавших утащить с собой на тот свет.

Антун был безутешен. В отместку он уничтожил ту деревню, не оставил в живых никого, лично отняв у каждого из жителей жизнь. Но удовлетворения это ему не принесло. Тело Януша отнесли в родовой склеп Драганов, отец не выходил оттуда неделю. Все, кто пытался поговорить с ним, были убиты. Прошла еще неделя и туда собралась идти моя мать.

Я умолял ее не делать этого, но безудержные рыдания подростка ее не убедили. Она крепко обняла меня и сказала, что должна это сделать. Лишь став взрослым, я понял, что Руфь приняла любовь к Антуну как свой крест, и безропотно несла его, пытаясь сделать мужа мягче, добрее, милосерднее. По иронии судьбы это значило сделать его человечнее – а людей он презирал, равно как и любую слабину в себе и окружающих.

Я проводил мать до склепа и остался стоять недалеко от кованой двери с фамильными вензелями. Руфь вновь прижала меня к себе, улыбнулась и вошла внутрь. Очень долго было тихо. Я прислушивался к этой зловещей тишине, представляя бездыханное тело матери, распростертое у ног отца.

Солнце село, по земле уже ползли щупальца тумана, холод пробирался под камзол, но к нему мне было не привыкать – отец не жаловал неженок, в комнатах сыновей камин разжигали только в лютые морозы, а в остальное время года не дозволялось даже укрываться одеялом. И зимой мы занимались утренними упражнениями босоногими и с обнаженным торсом.

Решив, что неизвестность хуже смерти, я подошел к двери в склеп. Она оказалась приоткрыта. Заглянув в щель, я не поверил глазам – отец стоял перед матерью на коленях и рыдал – взахлеб, сотрясаясь всем телом, воя и скрежеща зубами. Руки прижимали ее к себе, цеплялись за нее, словно мраморная плита пола всасывала его в себя, изгоняя из привычной жизни, отнимая силы и желание жить. Руфь гладила его по голове, закрыв глаза, из которых по лицу текли слезы.

Я вернулся в замок и стоял у окна, пока не увидел их. Сгорбленные, словно древние старики, прижатые одним горем на двоих к земле, они медленно брели во тьме, которую холодным мертвенным светом подсвечивала луна. Следующим утром моя жизнь изменилась навсегда.

- Вставай, живо! – рука отца толкнула меня, спросонок не соображающего, в плечо. – Довольно дрыхнуть!

Я вскочил, ничего не понимая и еще не зная, что детство кончилось. Навсегда.Отныне моя жизнь мне не принадлежала. Что делать, когда и почему, решал Антун. Жесткие изнуряющие тренировки, обучение, лишь несколько часов сна в день, беспрекословное выполнение команд – словно я пес, за малейшую провинность или промах - розги, в лучшем случае.

Но самое страшное было даже не в этом. Меня обуял ужас, когда понял, что отец вовсе не из-за гибели старшего сына обратил внимание на младшего. Ему не нужен был Горан, он хотел вернуть Януша. Вернее, сделать его точную копию из того, что имелось под рукой – из меня – даже если для этого придется уничтожить все то, чем я являюсь.Антун все делал на совесть, всегда. Он рьяно начал претворять свой план в жизнь, не желая слушать ничьих возражений. Главной целью стало искоренение из моей души всего того, что так нравилось матери, того, что у нас с ней было общим – ранимости, чувствительности, милосердия. Нам претило убийство – как раз именно с этого начал мой отец.

Те дни словно стерты из памяти. Они словно акварель, на которую пролили воду, будто кошмары, что приходят в самые темные ночные часы, это было не со мной. Не меня Антун заставлял забирать человеческие жизни одну за другой, избивая за отказ так, что не оставалось и живого места. Не меня бросал в темницу, на солому, неделями не давая даже воды. Не меня уничтожал презрительными тирадами, глядя так, словно перед ним стоял не родной сын, а лежало лошадиное дерьмо.

Это было с тем Гораном, что любил вместе с матерью встречать рассветы, замирал перед картинами кисти великих мастеров, учился тайком от отца играть на музыкальных инструментах, готовил на большой кухне, дождавшись, когда она опустеет вечером, и молился перед сном Господу, прося его сделать себя простым человеком, а не санклитом – который может жить лишь за счет человеческих жизней.

Тот мальчик умер. Антун убил его, вскрыл душу, вспоров, как пузо убитого на охоте оленя, и выпотрошил, вытащив наружу и чувствительность, и ранимость, и милосердие. Они со смачным шлепком упали на алый от крови снег – еще горячие, еще живые, но уже обреченные стать падалью, что скоро растащат стервятники.

Я стал тем, кого отец хотел видеть подле себя – копией Януша. Прирожденным убийцей, которого не трогали слезы жертв. Ничто не отражалось в моих глазах, когда очередной труп падал к ногам – а по правде, к алтарю, на который Антун возвел Януша. Меня прозвали Бессердечным, наверное, еще и поэтому, а не только из-за того, что ни один санклитский клинок, что воткнули в мою грудь враги разного пошиба, не нашел сердца. Да и было ли оно тогда в моей груди?

В двадцатом веке, благодаря развитию медицины, мне довелось узнать о транспозиции органов – зеркальном расположении сердца, печени и прочей требухи. Так что она все-таки имелось, та самая мышца, качающая кровь, в которую никто не смог вогнать клинок, потому что этот орган был сильно смещен вправо, развернут к грудине боком и размеры имел аномально небольшие. Врача, что просветил меня, в награду ждала смерть – потому что если бы эта информация стала достоянием моих врагов, я перестал бы быть Неубиваемым – так сына Антуна тоже называли.

Когда отец ломал меня, Руфь пыталась вмешиваться, вырывала из его лап, плакала, на коленях умоляла не трогать сына. Он бил ее, при мне пинал ногами, я бросался защищать, заставляя его ярость вскипать до такой степени, что мы с матерью теряли сознание от побоев.

Наверное, от того, чтобы убить меня, его останавливало только то, что тогда бессмертный сын оживет и останется подростком навсегда – а таких по санклитским правилам убивали, потому они становились умалишенными, ведь взрослый разум никогда не смирится с вечно детским телом. А вот Руфь, полагаю, умирала не раз.

Но это никого не спасло.В конце концов мать бросила меня. Ее бегство оглушило сильнее, чем самая сильная затрещина Антуна. Именно тогда, оставшись без поддержки самого родного человека, я и сломался. Вечером отец с удовольствием сообщил мне о том, что Руфь решила начать новую жизнь вдали от нас. Не глядя на него, мне пришлось затолкать в себя ужин – иначе Антун запихал бы его мне в рот вместе с тарелкой, и попросить разрешения встать из-за стола, чтобы пойти спать.

В жесткую кровать – теперь это были доски, без тюфяка, лег один мальчик. А утром с нее встал уже совсем другой человек. Вернее, не человек, а санклит – Неубиваемый Бессердечный Горан Драган.

Время шло, оно всегда идет, ему в равной степени плевать на всех – и на людей, и на санклитов, и на Охотников. Жизнь остановилась, моя душа заледенела, иногда казалось, что ее нет вовсе, а все подернутые мутной пленкой воспоминания лишь неясные сны, тайком, без ведома отца подсмотренные у кого-то нормального.

Антун женился вновь, привел в дом красавицу-санклитку Лилиану. Не знаю, почему она согласилась выйти за него, избалованнее женщины я не встречал. Должно быть, ей польстило внимание Великого Антуна, грела сердце перспектива стать своеобразной королевой санклитов. Ночами напролет из отцовской спальни доносились соответствующие медовому месяцу крики страсти. Вставала молодая мачеха поздно, порой только к вечеру. Я почти не видел ее, и меня это устраивало.

Прошло время и в опочивальне Лилианы стало тихо. Зато в остальных местах замка теперь тишины было не сыскать – разочарованная замужеством, которое, похоже, не оправдало ее чаяний, Лилиана закатывала скандалы везде, где только могла. Чаще всего доставалось прислуге, но пару раз женщина набросилась и на мужа.

В первый раз Антун ограничился тем, что рявкнул на нее так, что вздрогнули стены замка. Во второй повалил на пол ударом в лицо. А в третий подтащил ее за волосы к огню в камине и пообещал, что в следующий раз, когда ей вздумается поорать, он лично обеспечит ей причину для крика, сунув красивым личиком прямо в огонь.

Мачеха присмирела – понимала, что супруг угроз на ветер не бросает. Но скука никуда не делась, и она нашла себе новую игрушку – меня. Даже будучи наивным девственником, я понимал, чего она хочет, постоянно попадаясь на моем пути в весьма откровенных для того времени пеньюарах, приподнимающих и выставляющих на показ пышную грудь. Но судьба неожиданно предоставила пасынку Лилианы отсрочку – санклитка забеременела.

Женщина долго не могла в это поверить – ребенок был последним, чего бы она хотела. А невеселая перспектива ходить с пузом и рожать вообще сводила ее с ума. Скандалы вспыхнули вновь, но тут же затухли после напоминания отца об огне в камине. Досталось опять слугам. Дня не припомню, чтобы кто-то из горничных не рыдал в уголке – мачехе нравилось бить их, вырывать клочья волос с корнем. Думаю, прислуга откровенно злорадствовала в ту ночь, когда у Лилианы начались схватки.

Ее крики огласили все окрестные земли. Бранные слова, проклятия и требования «немедля вырезать это отродье, что разрывает меня надвое, из утробы» лились из ее рта, пока на свет не появилась моя сестренка. В тот день я впервые видел первые секунды жизни санклита. Вернее, санклитки – это была крошечная рыжеволосая девочка. Нас, ожидающих, по обычаю, за ширмой, позвали, как только женщина разрешилась от бремени.

Отец увидел полыхающую пламенем головку и вздрогнул. Во мне промелькнула малодушная надежда, что Антун займется воспитанием этого Януша номер два, а меня оставит в покое. Но когда повитуха показала ему гениталии ребенка, отец скривился. Девочка. В кои-то веки я стал не самым большим его разочарованием!Отец взял тщедушное тельце и переложил дочь на руки смертного, что стоял рядом. Так требовала традиция – первым делом санклит должен забрать жизнь человека, чтобы жить. Мужчина-жертва начал оседать на пол.

Антун взял девочку из его рук, когда жизнь была отнята, и передал следующему. Но этот остался жив. Последовал нелестный отзыв о слабости юной санклитки:

- Такая же рохля, как ты, - бросил отец. – Тоже смог в рождение убить лишь одного человека. А вот Януш в день, когда появился на свет, отнял жизнь у двадцати человек! Двадцати! – он развернулся и, даже не глядя на Лилиану, ушел.

Крошка заплакала – тоненько, как котенок, запищала. Но она никому не была нужна. Мать отказалась даже смотреть на нее. Отец тоже ни разу на моей памяти в детскую не зашел. Няньки и кормилицы менялись едва ли не каждую неделю – выносить характер Лилианы не мог никто, даже за большие деньги.

У малышки Катрины остался только брат, сердце которого ей удалось немного отогреть. Проявляя чудеса изобретательности, я прокрадывался в детскую ночами, рискуя быть пойманным и отправленным за непослушание в темницу, укачивал девочку. Ей было также одиноко, как и мне. Наверное, поэтому мы привязались друг к другу.

Отец стал часто уезжать из замка. Зачем – ни я, ни Лилиана не осмеливались спросить. Да ни одному из нас, собственно, и дела не было. Меня радовали передышки, мачеха тоже предпочитала находиться подальше от ненавистного супруга – думаю, еще и потому что не хотела больше рожать. Однажды ночью, когда кроха тихо плакала, я забрал ее к себе в комнату, пользуясь тем, что отец был в отъезде. Лилиана пришла к нам и посмотрела на дочь, что спала на моих руках.

- Совсем на меня непохожа! – женщина сморщила носик. – Вся в Драганов пошла. А этот ужасный цвет волос! Такой только шлюхе подстать!

- Она красавица, - не согласился я.

- Думаешь, что-то и от меня ей досталось? – Лилиана вновь всмотрелась в личико дочери, поняв мои слова по-своему.

Мне пришлось напрячь все силы, чтобы не захохотать в голос.

- Знал бы ты, Горан, как мне одиноко, - мачеха придвинулась поближе. Ее глаза налились слезами, пухлые губы задрожали. – Твой отец такой холодный!

Я отодвинулся, с тоской понимая, что никуда от нее не денусь. Юношеская плоть бурлила, а рядом расхаживала красотка с такими формами, что все мысли вылетали из головы, перемещаясь в нижнюю часть живота. Естественно, она получила то, что хотела, совратив пасынка. Я презирал себя, но ничего не мог поделать. Лилиана приходила в мою спальню, когда ей это взбредало в голову. Но однажды отец все узнал.

Он вышвырнул нас обоих на улицу, и поделом. Но хоть меня и съедало чувство вины, неожиданно все обернулось к лучшему. Я получил свободу! Это было такое пьянящее и неожиданное ощущение, что не сразу удалось понять, что название у него – счастье! Весь мир был моим, делай, что хочешь! Так много перспектив, что сначала я даже растерялся. Несколько лет ушли на путешествия. Затем открыл таверну в Италии.

А потом отец решил меня простить. И все стало, как прежде. Много лет под маской, жестокость, убийства. Я был закрыт ото всех. Никого не пускал в душу. Женщин было много. Лилиана делала все, чтобы меня вернуть, но это лишь смешило меня. В жизнь вошла Роза, родила мне двойняшек. Но и детей, и ее саму убили. Я ожесточился окончательно, настолько, что отдалился даже от отца, сильно сдавшего к тому времени. Он отошел от дел, возглавить клан должен был кто-то другой. Я вспомнил, что мечтал об этом с детства. И тут появилась она.

Саяна!.. Моя слабость и сила, единственная любовь за три сотни лет! Оказалось, я скучал по ней все эти долгие тоскливые годы, даже не зная об этом. Именно ей отдал свое сердце Неубиваемый Бессердечный Горан Драган, положив его в нежные ладошки. Мне пришлось спасать девушку со скалы, по которой она, смертная, ползла без страховки, рискуя упасть и разбиться. И как только утонул в ее огромных глазищах, путь назад был отрезан.

Я понял это не сразу. Волей судьбы вынужден оказался посадить Саяну под замок, для ее же безопасности. Но какая-то сила неудержимо влекла к ней. А рядом с девушкой мое сердце рвалось прочь из грудной клетки, словно хотело выпрыгнуть в руки к той, которой отныне и навеки принадлежало. Я чувствовал себя подростком рядом с объектом первой любви, охрипшим, со вспотевшими ладонями, глазами, что наполнялись слезами и полыхающим внутри счастьем – она рядом!

Санклиту нельзя любить смертную – мало того, что он опасен для нее, может убить одним прикосновением, а в случае беременности смертельный исход неминуем, так еще существует проклятие. Иногда бессмертный встречает женщину, что становится его наваждением. Одержимый ею, санклит не может находиться вдали от любимой, лишь рядом с ней может дышать. Такую женщину называют Карой Господа. Чаще всего она боится и ненавидит бессмертного, который ее жаждет сильнее всего на свете.Кара Господа умирает, когда заканчивается ее земной срок, и душа санклита умирает вместе с ней. Он оказывается обречен на муки тоски по той, кого уже никогда не сможет вернуть.

Поэтому как бы мне не хотелось признавать, что Саяна – моя Кара Господа, все же пришлось это сделать. Когда она попыталась сбежать, меня ошпарило немыслимой болью. Но в тот же вечер мы впервые поцеловались – да, более непоследовательного и непредсказуемого существа на свете не сыскать! Держать ее в объятиях, изведать вкус губ и наслаждение от прильнувшего горячего тела, упиваться ее стонами! И остановиться неимоверным усилием воли, рыча от желания!

Я принял тот факт, что люблю девушку так сильно, что не могу дышать вдали от нее, а рядом с ней схожу с ума от счастья. Словно нырнул в омут, отдав все на волю Господа. И оказалось, что Саяна тоже любит меня! Мы были так счастливы! И так несчастны, когда испытания посыпались на нас со всех сторон. Сколько раз пришлось расстаться, не сосчитать! Но любовь оказалась сильнее всего!

Пережитое навсегда останется в моей памяти. Каждый момент я бережно храню и яростно охраняю от нападок безжалостного времени. Мое сердце сжимается от боли, когда вижу глаза любимой, у которой отняли наше сокровище – воспоминания обо всем, что нами пережито. Сделаю все, что смогу, чтобы вернуть Саяне каждый драгоценный момент! А пока сберегу, укрою ее от невзгод, спрячу ото всех – мою любимую, родную, желанную! Половинку нашей Древней души…

ГаянВ моей жизни было многое. Она началась на небольшой планетке с суровым климатом – здесь царил холод, безжалостный, обжигающий, убивающий. Первое воспоминание – дрожь. Вечная стужа пробиралась под те лохмотья, что именовались одеждой, мучила худое тело и заставляла жаться к очагу внутри простенького дома – несколько палок высотой в рост человека, утопленные в лунки, продолбленные в промерзшей земле, сверху наброшены шкуры животных. Вверху дыра для выхода дыма.

Но чаще всего погреться у огня не удавалось, по простой причине – мать каждый год исправно рожала по ребенку, и хоть выживали далеко не все, нас все же было так много, что самые теплые места доставались более сильным старшим. Меня же чаще всего отшвыривали в задние ряды, приходилось довольствоваться тем теплом, которое можно было получить, прижавшись грудью и животом к спинам тех счастливчиков, которые получали ласковое тепло очага.

С едой было также – мало, редко, и то объедки. Постоянные тычки и зуботычины. Младшие братья и сестры умирали один за другим. Жалеть их мне в голову не приходило, мы все были сворой вечно голодного зверья и любви друг к другу не испытывали. Погибали и старшие. Но я выжил и стал взрослым – осознал это в тот день, когда раскидал дрожащую малышню и присел на корточки рядом с огнем, щурясь от счастья. Но оно было недолгим.

В ту ночь остервенело завывал буран, порывами ветра, будто огромными ступнями, ударяя в «стены» нашего дома, заставляя их прогибаться, надуваясь шаром. «Не к добру», - шептала мать, при особо сильных порывах ветра садясь на постели и прижимая руки к большому животу, что выпирал под пышной грудью.

Оставалось недолго, уж на глаз научился определять. Скоро нас всех выгонят на мороз, будем стоять, сбившись в стайку и вздрагивать при каждом ее истошном вопле. Потом, когда визг младенца ознаменует конец мучений – и матери, и наших, вернемся в тепло и, как положено, гуськом будем подходить к постели, чтобы познакомиться с новым членом семьи, который начнет вопить ночами, не давая нам спать.

Сегодня тоже никто не спал, вздрагивая под завывания бурана. Даже отец не выдержал, оделся и кивнул мне:- Идем, подмогнешь шкуры укрепить.Для этой цели снаружи лежали десятки тяжеленных валунов. Какие-то притащили братья, большинство из которых умерли, другие припер, усердно поливая потом, уже я сам. Камни надо было уложить на шкуры, что волной опускались внизу на снег, сгибом уходя внутрь. Этим мы с отцом и занялись.

Начали от входа и двинулись вправо полукругом. Валуны прожигали руки холодом, но в рукавицах было гораздо медленнее, да и опаснее – гладкие бока создавали опасность того, что камень выпадет из рук и угодит прямиком на ногу, тогда «прощай, пальцы!». А инвалида никто кормить не будет.

Когда мы почти закончили, отец выпрямился, вглядываясь во тьму, что завихрялась вдалеке. Я встал рядом, удивляясь – увидеть его праздно стоящим мне довелось впервые, ведь обычно он всегда занят тяжелой работой, с самого утра, едва поднимется с постели, до поздней ночи, когда уляжется и, позволив себе облегченный выдох, сразу же захрапит. А если есть силы, повернется к жене, и мы, дети, закроемся с головами под его грозный окрик, но все равно будем слышать их охи-ахи и по-дурацки хихикать, чувствуя, как полыхает лицо.

Они вышли из бурана – высокие, сильные, хищные. По одежде сразу стало ясно – не наши. Да и непонятные палки, которые чужаки выставляли вперед, явно несли угрозу. Отец напрягся, я кожей ощутил его страх. А ведь он шел на любого животного почти с голыми руками. Но в этот раз как к животным отнеслись к нам.

Все быстро кончилось. Концы палок вспыхнули ярко-синим, отец упал, а я так и остался стоять, глядя на дыру в его груди. От кровавого месива шел пар. Меня схватили. Попытался сопротивляться, как и братья, что выбежали на мои крики. Удар по голове оглушил, спас только мягкий капюшон. Я лежал на боку и смотрел, как братья падают один за другим, как сестер насилуют солдаты, как буран срывает шкуры со сломанных палок, и от нашего дома остается лишь затухающий очаг.

Это было похоже на огромный цветок – огонь в центре, шкуры, прижатые валунами, лепестками в разные стороны. Лишь раз видел растение – когда пришло такое тепло, что снег растаял, и в низинах вылезли зеленые ростки. Правда, едва они расцвели, мороз вернулся, изведя их у нас на глазах. Вот и от этого буран скоро и следа не оставит, уже заметает снегом. Все цветы быстро гибнут. Последним, что ухватили мои глаза, была мертвая, полностью голая мать, в животе которой ворочался еще живой ребенок.

Я стал рабом - на другой планете, где было так тепло, что из каждой поры на теле сочился пот. При сортировке меня отобрали для школы, где обучали сексуальным утехам, по мнению хозяев мальчишка оказался достаточно смазлив. Тогда я считал, что это везение, ведь еще не знал, что за трехразовое питание, удобную одежду и полноценный сон на мягкой перине придется дорого заплатить в будущем.

Несколько лет пролетели очень быстро. Сытый и довольный подросток уже и не помнил о жизни среди вечной стужи. Гораздо больше он был заинтересован в женском корпусе, что находился рядом. Его обитательницы обучались на нас, а мы на них, за исключением товара высшего сорта – им полагалось хранить девственность, которую продавали дороже всего.

Конечно же, именно в такую под руководством гормонов, бушевавших в крови, я и влюбился – со всем юношеским пылом и полным отсутствием мозгов. И, словно этого оказалось мало, беда зашла и с другой стороны – на меня положила глаз жена хозяина. О том, как ревнив старый Плешак, ходили такие слухи, что все мальчики предпочитали даже не смотреть на его супругу – молодую, в самом соку женщину, что любила приходить на занятия, когда опостылевший муж уезжал по делам.

Ее взгляд – откровенный, жадный, затуманенный, часто останавливался на мне. Моего опыта хватало, чтобы понять, чего она, нервно облизывающая пересохшие губы, хочет, но мысли занимала Ная. Совсем еще юная девушка обладала тем самым обаянием, на которое слетаются все особи мужского пола без разбору. Как говорил наш Плешак – такую бабу мужики членом чуют.

Он и сам на нее заглядывался, хотя ни на одну другую прелестницу своей школы внимания не обращал, они все были для него товаром, не более. Но не Ная. Наверное, под его плешью давно уже ворочалась мыслишка о том, что малышку можно оставить себе, почти все хозяева подобных заведений так и поступали, к старости обзаводясь гаремом и бастардами. Но тут поднимала голову жадность – ведь за такой юный цветок, хорошо обученный всему, однако сохранивший невинность, на торгах можно было получить огромную сумму.

Я тоже потерял от Наи голову. И мне единственному из всех ухажеров она ответила взаимностью. Испорченные обучением подростки, мы полагали, что к нам пришла та самая настоящая любовь, сказки о которой будоражили воображение. Хотя на самом деле все было гораздо проще – зашкаливали гормоны. И самым верным тому доказательством являлось то, что в те редкие встречи, что нам удавалось урвать, обведя надзирателей вокруг пальца, мы не разговаривали, чтобы узнать друг друга, а пытались утолить голод той самой запретной страсти, что сжигала обоих.

Началось все с объятий и поцелуев, жарких, умелых, срывающих с губ громкие стоны. Прикрывая друг другу рот ладонью, чтобы не услышали охранники, мы давились смехом, как безумные, прижимаясь телами. Ласки становились все смелее, желание все острее, удовольствие все ярче.

Считая себя принадлежащим душой и телом Нае, я отверг притязания жены хозяина, немало ее разозлив. Но понимание того, что теперь мне удалось обзавестись опасным врагом, пришло гораздо позже, в тот момент мозг, одурманенный нашествием эндорфинов, мог думать только о том, каково это – находиться внутри возлюбленной.Вскоре я это выяснил. Чуда не произошло – было приятно, запретность придала сексу особую пикантность, но он ничем особо не отличался от того, которым занимался при обучении. Да и ее боль удовольствия не добавила. Как и осознание того, какой может быть расплата за содеянное нами.

И она последовала. Ночью мы с Наей разбежались в разные стороны, из-за неловкости избегая смотреть друг на друга, а уже на следующее утро меня силой вытащили из постели и полуголого потащили к хозяину. Девушка, вся в слезах, дрожащая, уже стояла там, кутаясь в накидку. Увидев торжествующий взгляд хозяйки, я все понял.Отнекиваться не стал, вину взял на себя, сказал, что силой отнял невинность Наи, ей ничего не оставалось, кроме как подтвердить. Мы оба загремели под арест. А потом были проданы. Уже взрослым я однажды встретил ее на улице той же планеты – старую, больную, предлагающую себя за гроши каждому прохожему. Разговаривать со мной она отказалась, но деньги взяла – отдал ей все, что было.

Мне на торгах повезло больше. Хотя вначале так не казалось. Ибо торговались за смазливого юнца двое – женщина в летах, больно ущипнувшая за задницу, и двухметровый мужик, что ухмылялся, гладя мои ляжки. Перспектива попасть к последнему и быть изнасилованным в первую же ночь привела меня в ужас. Плешак лишь мстительно посмеивался, глядя, как я обмираю от ужаса.

Шансов на хороший исход не имелось, но вмешалась судьба, приведя в тот день на невольничий рынок Деметрия. Его путь Покорителя миров тогда еще только начинался. Имя, которое вскоре станет вгонять в ужас целые планеты, еще не было известным. Что он увидел тогда в моих глазах? Агонию загнанного зверя? Тот же страх, что испытывал когда-то сам, зная, что наступит ночь и дядя снова придет в комнату маленького племянника-пленника?

Я долго тешил себя этой иллюзией. Старательно не замечал трупы наложниц, которые каждую неделю десятками выносили из его покоев. Списывал жестокость на раны прошлого, сложное детство, непростой характер. Но потом понял, что этому мужчине жалость и сочувствие неведомы. Ему нужен был верный пес, который будет охранять его от многочисленных врагов, порвет глотку любому, кто посмеет покуситься на господина. Поэтому он тогда купил меня – не задумываясь взвинтив цену на мальчика для утех до уровня стоимости элитного отряда бойцов.

Деметрий получил то, что хотел. Я служил ему так, как никто до меня. Он ценил. И со временем даже начал доверять – настолько, насколько вообще может такой, как он. Это стало предметом моей гордости, которая вызывала улыбку на губах, когда готовился отойти ко сну – редкому, короткому, без сновидений.

А потом Покоритель миров на моих глазах убил беременную женщину. С удовольствием истязая ее. Я смотрел на нее, уже мертвую, с еще шевелящимся внутри ребенком, и понимал - что-то надломилось внутри. Щелчок, и все, мир больше никогда не будет прежним. Мне пришлось стать таким же, как те, кто уничтожил мою семью, убив родителей и уведя остальных в рабство, стать хищником, лишенным умения сопереживать.

Но им было все равно, а я почувствовал отвращение к себе.Деметрий тоже понял в тот день, что более не может рассчитывать на мою безоговорочную преданность, но вида не подал. Позже оставил меня охранять Риэру. Доверил самое ценное? Или устроил искусную проверку на верность? Никогда уже не узнаю, да и значения этому уже не придаю. Сделано то, что сделано, какая разница, почему, что это меняет?

Я спас ее от него. Об этом не жалею и никогда не буду жалеть, клянусь! Допустил казнь ее семьи, когда поосторожничал и не сообщил им об угрозе – да, это моя вина, мне с ней жить. Пусть высшие силы спрашивают – но не с нее, моей огненной, любимой, единственной! Такой нет ни в одном из миров! Я потерял ее, она отреклась от меня, ушла. Но мы встретимся снова, ведь недавно мои ноги ступили на землю того мира, который приютил ее, стал родиной моей Касик.

Я все оставил позади, направившись за ней. Другая Вселенная, иной мир. Да без разницы! Лишь бы снова утонуть в ее огненных глазах, прикоснуться к роскошным кудрям, вдохнуть потрясающий аромат тела и волос, снова быть рядом и не позволить Деметрию даже приблизиться к ней! Ведь я все тот же цепной пес, что готов остервенело рвать плоть врагов, вот только теперь моя верность истинная, потому что она не куплена, а подарена – дарована и благословлена свыше настоящей любовью!

Уважаемые читатели! Приглашаю вас в еще одну мою книгу - "Очешуеть! Я - жена дракона?!".  Если вам нравится эта моя книга, то вероятнее всего, "Очешуеть..." тоже не оставит вас равнодушными, как и милейший попугай главной героини, Цьмок)) А какой там дракон!.. Тем более, что подписка на нее подходит к концу, скоро роман сильно подорожает и будет продаваться по полной цене, которая даже со скидками не будет ниже, чем сейчас))

Надеюсь, наш с Музом совет придется ко двору!)))

Аннотация

Один спор драконов, и на тебе, я – жена чешуйчатого! И этот гад требует первую брачную ночь! Ага, щаз, вот прям бегу уже – от тебя, да подальше. Мне нужен развод! Не бывало такого позора у вас в роду, говоришь? Бабуля в гробу перевернется? Ну, не хочешь по хорошему, тогда держись, муженек, я тебе устрою такую семейную жизнь, что сам вернешь жену, откуда взял, ящерица упрямая. Ведь хорошее дело браком не назовут!Тааааак, как довести дракона до развода?

самоуверенный дракон и неунывающая героиня – по 1 шт.,ехидный попугай и его цьмок-цьмок – один, но и его за глаза,вынужденный брак – в наличии,истинная пара – а куда без нее,интриги и тайны – на любой вкус,океан юмора и любви – в достатке,ХЭ – 1 шт. на всех!

Проды дважды в день, ежедневно.

Однотомник

Кусь

- Не хочу замуж!Я вылетела из кабинета и едва не споткнулась о чемодан. Сестры стояли у двери стройным рядком, от Лины до совсем еще крошки Клариссы, которая ковыряла в носу, засыпая на ходу.- Поздравляем! - дружно гаркнули они.- Вот, - к моим ногам подвинули чемодан, в который уместился весь мой нехитрый скарб. - Держи, - в руки засунули клетку с попугаем Юджином.- Чего за кипежжж? – осведомился озадаченный какаду и вцепился в прутья. – За что в тюррррягу-то?- Прости, - я выпустила его, довольный птах уселся на мое плечо и тут же предложил:- Цьмок-цьмок?- Не до цьмоков. Меня замуж отдали.- Нечччего в этом замужже делать! – заявил какаду.- Риночка, будь счастлива! – пропела сестра, одной рукой открыв дверь, а другой выталкивая меня в нее.Дверь захлопнулась перед носом. Я дернула за ручку, но было заперто. Рванула посильнее, забарабанила кулаками. Но сколько ни дубасила ни в чем не повинную дверь, ничего не изменилось.Отец продал меня дракону, а сестры выставили за порог – ночью. Вот такие дела.- Идемте, Северина, - граф Рэйдэн подвел меня к карете.- Хорррроше дело брррраком не наззззовут! – во всю глотку заорал Юджин, и я всполошилась запоздало, когда она уже покатилась вперед:- Куда вы меня везете, граф?- В свой дом, конечно же, - пожал плечами. - Куда еще мне везти супругу в первую брачную ночь?Тааак, постойте!Первая брачная ночь?!

Приятного вам чтения!))