14. Подарочек или чудо?

Женя часто задавалась простым вопросом — почему Ромка чудит исключительно в ее доме? Психологи сказали бы, что только с теткой племянник чувствует себя в безопасности. Но Женя считала всех психологов шарлатанами, а причину видела в своем брате и его жене — затюкали “ее” ребеночка в конец. Все хотели видеть в нем идеального, вот Ромка и сбежал под крылышко к первой дуре, позволив себя облапошить. Не влюбился, а был нагло в любовь затащен на аркане длинных ног и сладких речей и будучи хорошо воспитанным, не ушел, а взял в привычку подчиняться капризной крале.

Назвать Агату девушкой у Жени не поворачивался язык, а называть сучкой не хотелось. Тогда пришлось бы согласиться с братом, что все мужики по природе кабели, и в молодости совсем не плохо иметь постоянную бабу, которая, кроме денег, ничего особо и не требует. А вот Женю такое безразличие к смене статуса в Агате сразу насторожило — не хочет замуж, хотя после энного количества лет совместного житья-бытья девушки не то что задумываются о кольце на пальце, а всяческими правдами и порой даже неправдами требуют его у второй до сей поры незаконной половинки.

А не хочет, значит, не любит и бросит при первом удобном случае. Женя это знала наперед и нисколечки не удивилась вчерашнему явлению и заявлению племянника о предательстве “не-девушки”. Только обрадовалась, что это случилось рано, а не поздно.

Однако сейчас не знала, радоваться или плакать появлению в доме новой “дамы под вопросом”. Или вообще ругать себя, на чем свет стоит за дурацкие записочки высшим силам зимы… Или не стоит? В общем-то не в том она возрасте, чтобы в Дедов Морозов верить. Полвека Красный Нос не слышал ее просьб, а тут даже Нового года не стал дожидаться. До Нового Устюга от них далеко, до финской границы сподручнее как-то добираться и от нее до них тоже: выходит финский дед учудил или удружил им эту Соню, с финской медлительностью аккурат через неделю после Рождества или вообще спустя целый год, ведь Женя еще под прошлой елкой мечтала, чтобы Агата провалилась сквозь землю, растаяла, как Снегурочка, в облако превратилась и исчезла из жизни Ромки навсегда. А теперь? Не проспи свое счастье, типа. Но нужно ли им это счастье? В лице Сони.

Женя пыталась разглядеть в этом несуразном то ли подростке, то ли переростке взрослую женщину, но видела только затюканного ребенка, который на контрасте с живчиком Тихоном смотрелся существом абсолютно чужеродным. Волосы красивые и чистые. Их длина сразу бросилась в глаза: их шелковистость можно было легко оценить на глазок. Это порадовало Женю несказанно — первое, что запускают замотанные “мамочки” — голову. Своевременное мытье волос — это единственная крепкая связь с реальностью. Ромка завалился без приглашения, так что ко встречи с ним девчонка не готовилась, и Жене, получается, в первый же день повезло увидеть прикрытую лишь дурацким свитером природную красу Сони.

То, что из гадкого утенка вырастет лебедушка, Женя не сомневалась — не могла только прикинуть, когда же это случится. Не первого января точно!

— Считай, сдала ребенка с потрохами. Расслабься, — проговорила Женя и как бы ненароком тронула гостью за локоть.

От свитера током шибануло — да и от самой Сони тоже.

— Извини… те… — сказали обе чуть ли не в унисон, пропустив через тело нехилый разряд.

Жаль, что не зарядились от него бодростью духа, а так хотелось светиться без лампочек и бенгальских огней. И без двух пальцев в розетку, а от одной только улыбки.

— Соня, ты можешь отдохнуть. Считай это подарком на Новый год. От Деда Мороза.

— От Романа, что ли? — спросила гостья все так же скованно, как просила до этого прощения за искру, в которой не была виновата.

— Считай, что от него, если не даешь мне примазаться.

— Вы такой стол накрыли, — вновь стыдливо потупилась гостья.

— Ты еще ничего не пробовала… И вообще, Соня, поверь, это все неважно.

Женя снова протянула руку. Обнять, приобнять, просто прикоснуться — она вдруг почувствовала, что это необходимо сделать прямо сейчас, у окна, у стола, за спиной у Ромки. Девчонка не просто так искрит — она электрический ежик, и шелк волос — обман зрения, на самом деле это наждачка, защитная пленка, непробиваемая скорлупа… Убиться об асфальт, бедный ребенок!

— Я про твою помощь, — Женя тронула свитер и оставила ладонь на плече девушки. — Просто сядь и отдохни.

— Я не устала! — ответила Соня так быстро, что Женя не сумела вовремя усилить хватку и поэтому упустила колючую птичку.

Далеко, конечно, не улетит — в теплом доме, точно в клетке. Они все.

— Соня, отдохни… Ты уже стол сегодня накрывала. Ромка мне рассказал. И я попытаюсь не обидеться, если он ничего у меня есть не будет…

Соня не улыбнулась: по-прежнему до предела напряжена. Взять и встряхнуть ее. Или обнять — обнимали бы ее, не гудела бы, точно трансформаторная будка под напряжением. Девчонка — сгусток страхов и проблем. Нужна ли такая проблема Ромке? Или пусть отдохнет после Агаты? Впрочем, а чего это она за него решает. И за нее — девчонка не маленькая, может и мутить с кем-нибудь уже. Сама Женька в ее возрасте только и делала, что парням глазки строила, а эта прячет… Но, возможно, Соня не такая и скромница, как кажется, просто затюканная жизнью. Да и вообще — с чего это она решила, что Соня и есть тот самый подарок от Деда Мороза. Может, это чудо оленье вообще не подарок…

Но подарок для незнакомки Женя все же приготовила — такой, какой и просил Ромка: бусики. Не бусы, а именно бусики: премилое девчачье сочетание синего с красным бисера — новогоднее непритязательное украшение, чтобы Соня не почувствовала себя неловко, получив его в подарок. Сделать ребенку приятное в Новый год — святое, а кто тут ребенок, Тихон или Соня, еще поспорить можно на целую бутылку шампанского. Соня — ребенок, ребенок, которого взрослые лишили детства.

Женя убедилась в этом, пытаясь наводящими вопросами нарушить мрачную тишину, повисшую над праздничным столом. Кухонная перегородка скрыла от глаз печку, и теперь ничего не мешало заботливой тетушке прощупывать почву — вернее, тут же соскользнуть с обледенелой кочки в подмерзшее болотце беспросветной безнадеги. Соня говорила тихо, но открыто — ничего не скрыла ни про мать, ни про отца, ни про заваленную школу и дурацкую работу. Расхождений с кратким рассказом Ромки не обнаружилось, зато открылось море подробностей, ему, скорее всего, неизвестных.

Жене в начале показалось, что девушка специально сгущает краски своего житья-бытья: только не для того, чтобы сильнее разжалобить, а чтобы выставить себя с братом в самом невыгодном свете. Да — мы другие, мы для вас плохая компания, радуйтесь — вы нас облагодетельствовали, мы не забудем, но скоро свалим.

Ну, это грубая выжимка монолога гостьи — Соня ни разу даже голоса не подняла. Ни одного грубого слова не проскользнуло в ее речи, но суть была кристально ясной: Соня не рада приглашению, ей здесь неуютно, она хочет, чтобы поскорее наступил Новый год и… уехать. Забыть их, как можно быстрее — вот то желание, которое она загадает под бой курантов.

Да, это Женя поняла к концу беседы. Поняла, что Соне ужасно стыдно за выходку брата. Еще поняла, что это первая такая откровенная беседа девушки с посторонним человеком или же… Бедная Соня говорит сама с собой, повторяет вслух то, что талдычил ее внутренний голос изо дня в день, из года в год. Неужели этой женщине живется спокойно, зная, как страдает ее дочь? Но что может сделать Женя? Накормить, обогреть, выслушать — помочь? Нет, тут только чудо поможет.

И это чудо не может быть рукотворным. Ромка лишь дров наломает. Он не чуток, он прет напролом — да и вообще, с чего она решила, что Соня его увлекла? Вон сидит у печки с мальчишкой и даже не обернется. Это она специально выглянула из-за угла, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Может, и хорошо, что в Ромке только воспитание сработало, а не другие инстинкты. Теперь и сама Женя ждет не дождется Нового года, чтобы забыть последний день старого, как страшный сон. Вывалила эта Сонечка весь сор своей семьи прямо на их нарядную скатерть. Тут салфеточки трубочками сложены, фужерчики сверкают, мандаринки благоухают — а у нее теперь, вместо предвкушения праздника, совы на душе ухают. Да, так вот и стояла, поддакивала, не в силах вымолвить ни слова утешения.

Может, и хорошо, что молчала — жалость только унижает. Кому надо по шапке надавать, так это нерадивому папашке, который должен был в лепешку разбиться, чтобы дети оставались детьми до положенного срока. Вот, не раздумывая, дала бы ему подзатыльник чугунной сковородой… Завтра, кстати, случай такой и представится.

За этими мыслями Женю и поймал Роман, высунувшись из-за угла с сообщением, что они пойдут снеговика лепить, раз есть им все равно не дают.

— Ребенок с мороза уснет, — выдала она, раньше чем тоже самое сказала бы сестра мальчика. — Давайте сначала за стол.

— Я хочу снеговика, — высунулся из-за мужской спины виновник этой всей новогодней самодеятельности.

— Ты тут не главный! — все же сумела вставить свои пять копеек вредная сестренка.

— А кто главный?

Вот за эти слова Жене захотелось огреть сковородой заодно и племянника. Еще в году старом.

— Я здесь главная, я хозяйка! — выдала она, краем глаза успев заметить, как вспыхнула Соня. — Сказала, никуда не пойдете, вот и сидите тут!

— Надо больно… Мы пойдем наверх шары гонять… Ты идешь?

Соня отказалась — тихо, скромно. Женя бы сама не приняла приглашения, сделанного таким тоном. Ромка вообще перестал за собой следить. Может, и правда не хотел тащить сестру с братом в гости.

— Нам есть, чем заняться, — вступилась Женя на правах хозяйки за девушку. — Чтобы духу вашего здесь не было, пока не позовем.

И когда мужского духа и след простыл, она попросила Соню извинить ее племянника.

— За что? — довольно искренно удивилась гостья.

— Ну… За тон хотя бы. Ромка он обычно более вежливый.

— Я знаю…

Сказала это Соня так, словно знала Романа всю жизнь. Конечно, Санинское мужское отродье умеет произвести первое впечатление. Вот удержаться в рамках заявленного приличия им бывает порой трудно. Санин-младший слишком расслабился, если до откровенного хамства дело дошло. Или разозлился — на себя.

— Соня, обещаешь мне не обижаться? На его слова? Он не нарочно, он тупой. Как все мужики. Понимаешь?

Она уже сама не понимала, что несла… Тяжело ей будет вынести этот Новый год — на своих плечах и на натянутых нервах.

Соня только кивнула и отвернулась к окну. В этот самый момент на улице началась праздничная канонада. Пес сорвался с дивана и, бросившись к двери, принялся истошно лаять.

— Такой же бестолковый, как все мужики, — попыталась улыбнуться Женя. — Успокаивать бесполезно. Эта музыка у нас до утра.

И не стала отгонять собаку от дверей. Вернулась к плите и достала из духовки кассероль и передала помощнице, потребовав прежде, чтобы девушка взяла прихватки.

— Соня, у Ромы сейчас тяжелый период, — проговорила почти шепотом, когда ее полотенце встретилось с прихватками. — Его девушка кинула под самые праздники. Это ужасный удар по мужскому самолюбию.

— Я знаю, — услышала она в ответ слишком звонкое признание. — Рома мне сказал.

Женя поймала девичий взгляд, и они полминуты, не меньше, смотрели друг другу в глаза. Женя не знала, для чего выдала тайну племянника, оказавшуюся совсем не тайной. Наверное, в душе сомневалась, доверять Деду Морозу или нет. В конце концов рискнуть решилась. Только вот реакцию Сони понять не смогла. Девчонка знает и на что-то рассчитывает или она просто жертва обстоятельств?

— Просто пойми, что ему тяжело, — зачем-то добавила Женя. — Измена — это всегда тяжело, но я не уверена, что женщины переживают ее легче. Мой муж гулял, мы в разводе уже двадцать лет, а периодически меня накрывает обидой и ненавистью. Роме плохо, я точно знаю. Так что ваш приезд — просто подарок для нас, — продолжила Женя оправдываться. — Иначе бы мы сидели с кислыми рожами и размазывали Оливье по тарелке, — попыталась она из последних сил возвысить Соню в ее собственных глазах.

И не прибегла ни к какой лжи ради этого. Это просто счастье, что Ромка не балду гоняет на диване, а шары наверху с мальчишкой, которого дома, небось, уже спать бы укладывали.

— Ты спасла наш праздник, — продолжала ворковать Женя.

Соня же по-прежнему стояла перед ней истуканом, и Женя побоялась убрать руки с кассероля. Слова закончатся раньше, чем эта представительница рода человеческого сморгнет. Или глотнет, чтобы что-то произвести членораздельное. Хотя Женя сейчас и на простой кивок головой согласилась бы.

— Я знаю, — неожиданно разразилась Соня целой тирадой. — Папа до сих пор мучается и ждет маму обратно. Уверена, если она приедет, он пустит ее домой. Но тогда уйду я. Предательство прощать нельзя. Я так считаю.

Глаза вспыхнули, и Женя восхитилось красотой девушки — а до этого Сонино личико казалось ей абсолютно заурядным.

— И правильно считаешь. И, пожалуйста, не чувствуй себя обязанной. На самом деле это мы — твои должники.

— Позови наших мужчин к столу. Я сама донесу горячее, — сдалась Женя.

И снова Соня всего лишь кивнула. Но хоть какая реакция. Женя на все была согласна. Смотрела, как девушка медленно, неохотно, поднимается по лестнице. Кто бы определил причину ее скованности — слишком много разных, взаимозамещающих мыслей роятся в голове. Женя поставила жаркое на стол и взяла телефон. Родители интересовались самочувствием сына. Хотелось написать просто — болен, болен на всю голову. Но Женя набрала короткое: спит, мы вам позвоним уже, наверное, в новом году.

— Пусть вся ложь останется в старом, пусть, — проговорила Женя вслух для самой себя.

Соня к тому времени была уже наверху.