8 глава

8 глава.

Сапфир.

Её эмоции ко мне не были простым желанием тела.

Это было что-то больше. Интимнее. Глубже.

Это озарялось светом ее души и теплом отважного сердца, что заставляло меня теряться и впадать в ступор.

— Так происходит со всеми, кто находится рядом с тобой или только со мной?..

В этот раз моя усмешка получилась кривой и даже слегка растерянной.

За почти сорок лет моей жизни не было, пожалуй, ни одной девушки или женщины, которая бы не обратила на меня внимания и не воспылала чувствами. Как правило, это были легкие, ни к чему не обязывающие интрижки на одну, или пару ночей. Хотя были и те, кто становились совершенно одержимыми в попытках удержать меня рядом с собой, тогда в ход шли истерики, рыдания, попытки самоубийства и ложь о предполагаемой беременности.

То, что чувствовала Мишка в отношении меня, не было похоже ни на кого.

— Только с тобой.

Девушка притихла, принявшись водить кончиками мягких шелковистых подушечек пальцев по моему прессу, в глубокой задумчивости и не решаясь продолжить разговор, потому что была не только смущена, но и явно пыталась понять суть своего странного влечения ко мне.

Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что и меня тянуло к ней так, как ни к кому ранее?..

И дело было не в воздержании и похоти.

Всё оказалось гораздо страшнее и неожиданнее.

Но размышлять об этом именно сейчас я не собирался, зная, что для душевных терзаний у меня будет более, чем достаточно времени в клетке.

— Почему тебя называют зверем? Из-за клыков?

Мне нельзя было раскрывать себя. Это было первым, чему научил меня отец в самом раннем детстве.

Кто узнал о моей сущности — должен был умереть в ту же секунду. «Но запомни, что смерть этих невинных всегда будет на твоей совести, сын! Ибо в твоих силах сделать так, чтобы не узнал никто!»

Но ведь уже многие знали…

Вся лаборатория.

Все эти чертовы карлики в белых халатах, которые должны были уже давно умереть самой ужасной из всех возможных смертей!

— Из-за них тоже, — в конце концов медленно кивнул я, видя, как Мишка быстро подняла лицо, посмотрев на меня снизу вверх и прошептав:

— Это секрет, да? Не можешь говорить об этом?

— Не могу.

Девушка быстро закивала, опять ложась на мою грудь и больше не пытаясь ничего спрашивать о запретном, даже если я знал, насколько ей было интересно.

— Почему «Мишка»? — протянул я, осмелев этой ночью настолько, что прикоснулся к ее ароматным блестящим волосам, лениво наматывая прядь вокруг своих пальцев, в желании узнать о ней столько, сколько она сможет рассказать.

— Даже не знаю, кто первым назвал меня именно так, — пожала плечами девушка, лениво, но теперь спокойно рассматривая лес, и не собираясь слезать с моего тела, даже если я касался ее смело и жадно. — Сколько себя помню мы с братом были Мишка и Миха — Микаэла и Михаэль.

— У твоего отца странное и весьма искаженное понятие о юморе, — сухо отозвался я, подумав, что он отлавливал тех, кого называл «зверолюди» с сущностью медведей, при этом своим детям дав подобные медвежьи прозвища.

— …он в принципе довольно сложный и непредсказуемый человек, — уклончиво и грустно выдохнула Мишка, и ее боль прошлась дрожью и по моему телу. Слишком болезненной и открытой она была. Как содранная заживо кожа. Но лучше так, чем всю жизнь видеть принца на белом коне, не осознавая, что за этой маской скрывается истинное чудовище.

Мои мысли сами по себе вернулись в тот день, когда я лежал обездвиженный и беспомощный на операционном столе, слыша голоса тогда еще незнакомых людей и с ужасом понимая, что они собирались сделать с девчонкой. Я проговорил достаточно сдержанно, но в голосе все равно слышалось рычание, потому что я не смог сдержать своей ярости:

— Он. Твой отец. Не обижал тебя?..

Слыша тяжелые и опасные вибрации в моем голосе, девушка снова подняла голову, всматриваясь в мои глаза несколько секунд, словно пыталась понять сорвусь ли я сейчас или удержусь, быстро покачав головой:

— Нет! Конечно, нет! Просто… — она опустила пушистые ресницы, пожав плечами, и пытаясь сделать вид, что ей все равно, даже если это было совсем не так, и я остро чувствовал ее боль и усталость, когда девушка продолжила. — …он никогда не верил в меня. Не так, как в брата. Считал, что мне достаточно рисовать и хорошо выглядеть. Знаешь, когда я получила первую медаль по ботанике еще в младших классах, то была гордой и счастливой, надеясь помогать папе по работе и спасать человеческие жизни от неизлечимых болезней, а он даже не обратил внимания. Я плакала в комнате, когда ко мне пришли Элерт и Грант с тортом…

Мишка и сейчас плакала тихо и трогательно. Не рыдая в голос. Но ее маленькие слезинки, повисшие на ресницах, тревожили во мне что-то настолько сильно и яростно, что я застыл, не сразу решив, как реагировать.

— Они испекли этот торт сами, для меня. И, видя гордость и радость в их глазах, я понимала, что я не пустое место, и не просто кукла с неплохим лицом, которую можно показать своим друзьям, как свое главное достижение, а потом отправить в комнату и забыть про меня.

Зная педантичного, холодного и маниакально учтивого доктора Элерта, я не мог представить его себе в качестве заправского кулинара, который своими руками испек бы торт.

Возможно, за стенами лаборатории он был совсем другой. Как и его вечный спутник — Грант, чьи эмоции всегда казались мне загадочными и инопланетными, даже если ни одного ни другого я не видел в лицо за эти тринадцать лет.

— С тех пор я много времени проводила в кабинете Элерта, находя в нем то, что не могла найти в папе. Мне до сих пор кажется, что нет на свете такой темы, о которой он не мог бы рассказать увлекательно и красочно, побуждая меня самой искать ответы на сотни вопросов и развиваться во всех направлениях.

Я смотрел на склоненное лицо, вдыхая ее легкое будоражащее дыхание, и думал о том, что, возможно, все эти годы, Мишка была очень близко. Может даже на территории одной лаборатории, где меня прятали, пока я терялся в догадках жива ли она.

— А почему «Микки»? — вдруг прошептала она, снова поднимая голову и теперь не стремясь спрятать от меня свой взгляд, когда уперлась подбородком в мою грудь.

Хотелось от души приложиться затылком о дерево за моей спиной!

Мой прокол, когда эмоции взяли верх над мыслями, стоило только мне увидеть ее разбитой и испуганной!

А что, если она окажется сильнее всех моих друзей в прошлом, и наутро будет помнить?..

— Подумал, что в детстве ты любила Микки Мауса, как все дети.

— И трансформеров, — широко улыбнулась девчонка на мою усмешку и сокрушенное качание головы. — А еще коллекционировала маленькие ножи и таскала у Нила гильзы от патронов.

Имя, которое у меня вызывало лишь неконтролируемое раздражение, Мишку снова ввергло в печаль и тоску, когда девушка прошептала:

— Как, думаешь, он жив?

— Надеюсь, что нет.

Ее изящные брови нахмурились, и в глазах появилось явное непонимание такого моего отношения, на что я лишь дернул бровью в ответ.

— Ты очень кровожадный, Франки!

— Я — зверь! И не обязан любить людей! — рыкнул я слишком злобно и яростно, видя, как Мишка на секунду прикрыла ресницы, прошептав в мою грудь теплым легким дыханием:

— …я знаю.

Мое сердце застыло на одну секунду, словно зависнув над всем происходящим, а потом взорвалось на миллион горящих осколков, потому что эта девчонка потянулась вперед, скользнув по мне всем своим соблазнительным телом, но не чтобы уткнуться носом в шею, как уже делала это.

А чтобы укусить.

Ее жемчужные ровные зубки не были с клыками, как у меня и не смогли прокусить кожу, но ощущение ее губ, горячего дыхания и попытки стать зверьком, стали той последней каплей, которая переполнила чашу моего терпения.

Эта чертовка совершенно не боялась, и тянулась ко мне всеми фибрами своего тела и сердца, когда самым наглым и вероломным образом уселась прямо на мой подрагивающий в попытках не сорваться торс, упираясь в живот ладонями и укусив шею с другой стороны, выдыхая восторженно и дрожа от переполняющих ее чувств:

— Жаль, что у меня нет клыков, как у тебя.

— Какого черта ты творишь?! — я пытался удержать себя на одном месте, боясь даже моргнуть и кинуться на нее, свалив на спину и делая то, чего так жутко и отчаянно хотело мое тело, проговорил на хриплом судорожном выдохе с ужасающе низким рычанием, не надеясь, что она разберет хоть одно слово.

Но девчонка не собиралась останавливаться, глядя в мои глаза твердым, хоть и разомлевшим взглядом и вдруг очаровательно улыбнувшись:

— Помнишь, я обещала тебе, что сделаю это! И больше я никуда не побегу!

— Сумасшедшая!!! У тебя есть только один шанс сейчас…

Я даже договорить не успел, потому что девчонка просто подалась порывисто вперед, целуя меня в губы хоть и мягко, но горячо, умудрившись прикусить нижнюю губу, а потом скользнуть языком по ней, словно пытаясь попросить прощения за то, что натворила, прошептав в мои приоткрытые губы, пока я не успел прийти в себя:

— Смотри, теперь на тебе мои отметки. И кем бы ты не был, кто бы тебя как не называл, но ты теперь мой!

Гори оно все в аду тысячу лет!

Не знаю, КАК я умудрялся держаться до этого момента, но теперь было поздно думать о том, что будет дальше.

Срывая с нее одежду с рычанием и жаждой такой невыносимо сильной, что сводило челюсти, я больше не пытался сопротивляться ни ее желаниям, ни своим собственным, касаясь ее грубо и несдержанно, не боясь больше причинить боли и зная, что не остановлюсь, даже если она будет рыдать и просить о пощаде.

Дороги назад больше не было, и будь прокляты эти чертовы ягоды, которые затмили разум девчонки, оставляя ее настолько обнаженной своими помыслами и стремлениями, что она даже не пыталась сопротивляться себе.

Обнаженная и дрожащая она была теперь подо мной, едва дыша, но глядя в мое лицо своими распахнутыми глазищами с таким восторгом, что я чертыхнулся, упираясь руками в землю по обе стороны от ее тела, не стесняясь больше не в выражениях, не в том, как хотел ее.

До одури! До полного сумасшествия!

Больше не было ни одного шанса, что я отпущу ее.

Всё. Приехали. Конечная остановка мать ее!

— Смотри! — прохрипел я, собирая остатки обуглившегося разума в горстку пепла, ложась на ее стройное дрожащее от ожидания тело так, чтобы наши бедра соприкоснулись, и вытаскивая из штанов член, который кажется был готов уже просто взорваться, придавливая его между нами так, чтобы она поняла, где он заканчивается в ее теле, слыша ее судорожный вздох и попытку тихо ахнуть. — Как думаешь, что станет с тобой, если я потеряю контроль?!

Мишка тяжело сглотнула, не шевелясь и лишь глядя на головку, прижатую к ее животу над пупком, на которой выступила капелька влаги в ожидании более активных действий.

Она не боялась, и я ощущал аромат и жар ее тела, зная, что она готова принять меня так сильно и глубоко, как только сможет, вот только не был уверен, а хватит ли этого мне!

Я умел трахаться.

Жестоко. Без тормозов.

Причиняя боль, и особо не задумываясь над тем, что там чувствуют женщины.

Главное, чтобы они оставались живыми.

Если нет — то тоже ничего страшного. Было много других.

Я не занимался сексом и уж тем более любовью!

…но Мишка не заслуживала этого, будучи совершенно чистой и невинной в моих руках.

Ей нужен был другой. Не такой как я. Не зверь с бешеной кровью, который насмехался над чужой болью и упивался своей всесильностью.

Тот, кто бы ценил ее ум и непосредственность, каждый день делая сказкой, которую она заслуживала — с волосатыми звездами с неба и ее смехом, который был такой искренний и ласкающий.

Я даже не заметил за собой, как вдавливаю девушку в землю, дыша тяжело и хрипло, но содрогаясь всем телом, когда она осторожно и мягко потянулась вперед, положив прохладные ладони на мое напряженное лицо, и глядя в яростные глаза, тихо прошептала:

— Если бы ты хотел причинить мне вред, то сделал бы это уже давно и много раз.

Не знаю почему я снова увидел в ней ту маленькую девчонку, которая мне снилась все эти годы, даже если женское тело подо мной было идеальным и восхитительным.

Ее голубые глаза совсем не изменились, вбирая в себя свет моей последней надежды на то, что ад когда-нибудь закончится.

Это она спасла меня.

Она давала силы и стойкость пройти все испытания.

И не заслуживала того, чтобы все было именно так — в лесу на холодной сырой земле, в которую впитается ее кровь, отдавая ключик к ее телу навсегда.

Прикрыв глаза ресницами и стараясь дышать ровно и больше не отпускать от себя мыслей о крохе в короткой юбке и двумя шишками на голове, словно уши Микки Мауса, я поддавался ее трепетным осторожным губам, когда Мишка поцеловала снова неловко и несмело.

Я хотел вкусить ее всю без остатка.

Мой самый желанный и самый запретный плод, который рос рядом, но в тайне от моих жадных глаз.

Поэтому подался вперед, заставляя ее снова лечь и перехватывая инициативу, настойчиво раздвигая ее колени своими бедрами, а мягкие податливые губы — языком.

Мишка не боялась, только дышала робко и отрывисто, отдавая себя в мои руки и власть, лишь пытаясь хватать ртом воздух, когда поцелуй сорвался с поводов и стал жарким и несдержанным.

С синяками от моих жадных до прикосновений пальцев и укусами на ее шее.

С глухим хриплым стоном и рычанием, с которым я исследовал ее языком, не желая пропустить не один сантиметр нежного тела, которое было отныне только моим — такое дурманящее и податливое.

Жадно, но стараясь причинить как можно меньше боли, я ласкал ее грудь, втягивая в себя бусинки сосков и играя с ними языком, впитывая дрожь гибкого тела, и эмоции Мишки, в которых она утопала с головой, бросаясь в них смело и жарко, не боясь утонуть, даже если пока не умела плавать в этом огненном океане.

Она усиливала мои собственные ощущения своими стонами и страстью, с которой прогибалась подо мной, вздрогнув лишь один раз, когда мои пальцы настойчиво скользнули в глубину ее бедер, поглаживая пока мягко и осторожно, исследуя кончиками пальцев ее жаркую влажную плоть, которая ждала меня.

— Это больнее, чем ты думаешь, — прошептал я в приоткрытые влажные губы девушки, которые припухли и слегка кровоточили от моих слишком жадных и несдержанных поцелуев, собирая своими губами ее отрывистое горячее дыхание и капельки крови, когда скользнул пальцами внутрь, растягивая упругие, горячие стеночки плоти.

Она была такая тугая и сочная, тут же обхватывая мои пальцы, так, что лишь титаническим усилием воли я не кончил сам, тяжело сглотнув комок в горле и продвигаясь в ней ритмично, но плавно все глубже, пока мои пальцы не нашли ту самую хрупкую и болезненную преграду, которая отделяла Мишку от понятия «женщина».

Моя женщина.

— Пусть будет больно, — прошептала Мишка, подавшись вперед и подстраиваясь под ритм моих пальцев, прикрыв пушистые ресницы и отдаваясь полностью этому танцу, в котором ее тело пробуждалось и узнавало то, что еще не знало.

Это было охренительно.

Это было круче собственного оргазма, когда я мог вот так видеть ее блестящие глаза, слышать ее хриплое отрывистое дыхание, чувствовать, как напрягается ее плоский живот, в попытках отыскать в себе еще больше этого кусающего сладостного эфира, куда она погружалась неумело, но так отважно и яростно.

Моя мелкая хищница.

Мишка насаживалась на мои пальцы, глухо застонав и выгибаясь в дрожи, похожей на судороги, когда я, не прекращая ритмичных движений, коснулся большим пальцем чувствительной бусинки ее желания у самого основания складочек, чуть придавливая ее и массируя.

Девчонка кончила, испуганно распахнув глаза и задрожав всем телом, хватаясь цепко своими острыми ногтями за мои плечи, пока ее пресс содрогался и сжимался, даже когда я склонился, целуя пупок и слизывая соленые капельки пота.

И было плевать, что мое тело онемело оттого, что в нем скопилось столько энергии и желания, что я едва мог двигаться, едва мог дышать. Но черт побери я был доволен!

Я улыбнулся широко, касаясь губами ее кожи и не в силах остановиться оттого, чтобы перестать целовать ее, перестать вдыхать ее аромат, который стал теперь более пряным и сладким.

— Франки, — ее голос оставался хриплым и дрожащим, когда девушка чуть шевельнулась, потянувшись ко мне и неожиданно запуская руку в мои волосы, чтобы притянуть к себе. — А когда будет больно?..

На самом деле лучше было бы остановиться.

Дать возможность Мишке встретить свою любовь, когда ей прочистят мозги в очередной раз, стирая мой образ и то, что происходило сейчас, и быть с ним с чистого листа.

Но, черт возьми, моя блядская глубоко эгоистическая натура была совершенно не согласна с такой расстановкой дел!

Я хотел, чтобы она была ТОЛЬКО моей.

Я знал, что рано или поздно вырвусь на свободу из лаборатории, только ради нее одной, даже если Мишка уже не будет помнить кому она принадлежит! Даже если мне придется перебить всех в ее доме, а саму девчонку украсть и держать рядом с собой насильно!

Однажды у меня была девственница.

Младшая сестра одной из тех, с кем я спал, больше, чем один раз, и на свою беду уснул в ее доме.

Эта малявка разделась и забралась на меня в большом и горячем желании стать истинной женщиной.

Стала. Но столько слез и закатывания глаз в попытках упасть в обморок я не помнил еще ни у кого, в итоге я просто выкинул её из комнаты голышом.

Мне не нравились девственницы, их жеманная скромность и вечные слезы.

— Больно будет сейчас! — сверкнул я глазами яростно и тяжело, подавшись вперед и снова наваливаясь на замершую Мишку, но не в страхе, а в предвкушении, что она добилась своего, не пытаясь освободиться от моего тяжелого чересчур горячего тела, или сжать колени, когда головка члена скользнула по горячим влажным складочкам лона.

Девчонка действительно хотела этого.

Она была готова и ни единого звука не вылетело из приоткрытого припухшего рта, даже когда я толкнулся вперед, до хруста сжимая челюсти, чтобы не делать резких и чересчур глубоких движений.

Ее желание и смелость завораживали меня!

То, как она смотрела, не отрываясь в мои хищные глаза, цепляясь пальцами за шею и не пытаясь прикрываться или отползти назад, даже когда я продвинулся глубже в ее тело, зарычав глухо и низко, оттого, какой тугой и жаркой она была внутри, сдавливая головку так, что я едва не кончил сразу же.

Тянуть не было смысла.

Боль была бы сильной при любом раскладе, поэтому я подался бедрами вперед в одном резком толчке, с каким-то непередаваемым охренительным восторгом ощущая, как наткнулся на преграду, прорывая ее и ощущая тонкий, чистый аромат крови, не сравнимый ни с чем другим.

Мишка замерла на секунду, дрогнув ресницами, но не пискнув ни разу и не попытавшись даже упираться в меня холодными ладонями, которые стали влажными от боли.

Да, я очень остро и ярко ощущал ее боль, которая полоснула кинжалом, и теперь растекалась обжигающей рекой внутри ее тела, скапливаясь кровью в бедрах, понимая, что она не думала, что боль будет такой сильной и острой, не в состоянии восстановить дыхание.

Но и сейчас она не боялась и не страдала. Просто принимала все, как есть и…была счастлива.

Моя!!! — удовлетворенно урчал зверь внутри меня, вытягиваясь огромной тенью и принявшись мурлыкать, когда я чуть коснулся губами ее губ, прошептав:

— Уже всё. Дальше будет не так страшно.

Мишка улыбнулась, слегка кивая, но пока продолжая держаться за мои плечи, когда я сделал осторожное движение вперед, входя в нее почти до упора и пытаясь сквозь собственную эйфорию от близости уловить ее эмоции, чтобы не покалечить девушку.

Я старался не торопиться и дать ей привыкнуть к себе, зная, что так просто не получится, и одного раза будет явно недостаточно, чтобы она смогла принимать меня всего, до самого основания, не задыхаясь от боли и не чувствуя себя резиновой куклой, которая расходилась по швам.

Спасибо «чудо»-ягодам, которые уменьшили ее боль, и моему гребанному целибату за последние годы за то, что я не успел войти во вкус и погрузиться в пучину собственной опасной крови, которая шипела в венах, требуя плоти, крови и боли до помутнения рассудка!

Мишка даже не успела запаниковать, когда электрическая кусающая разрядка прошла волной по позвоночнику, выстреливая в бедра и разливаясь по всему телу тянущими волнами, в которых я утонул на секунду, ощущая тяжесть и легкость в каждой дрожащей мышце и в каждой капле пота, который струился по спине, впитываясь в резинку штанов.

— Ты в порядке?

Девчонка улыбнулась так широко и восторженно, что можно было уже не отвечать.

Я лишь рассмеялся, качая сокрушенно головой:

— Сумасшедшая!

Выходя из ее тела, я видел на своем члене ее кровь, чувствуя себя в этот момент так странно, но так…волнительно. Но нахмурился, когда подхватил ее ладонями под ягодицы, чтобы приподнять и переложить на себя для сна, когда Мишка вдруг подпрыгнула и покраснела от смущения.

— Что не так?

Нет, боль в ней не стала больше.

И не было никаких серьезных внутренних повреждений, которые я бы ощутил.

Ничего такого, что грозило бы ее жизни и здоровью.

— Шрамы, — пробормотала девушка, тревожно зашевелившись в моих руках и ахнув, когда я придавил ее одной ладонью слишком грубо и резко, скользнув второй рукой под идеально округлые упругие ягодицы, чтобы нащупать пальцами несколько рубцов в форме небольшого прямоугольника.

Я даже не подумал, что делаю ей больно, пока не заметил, как Мишка морщится, но даже сейчас не пытается отбиваться от меня, когда я зарычал так, что где-то рядом в ветвях дерева испуганно ухнула сова:

— Твой отец?!!

— Нет-нет! Успокойся! Обычная бытовая травма!

— Какая еще бытовая?!

— Случайно села в камин задом на раскаленные угли, когда была маленькой и играла с Михаэлем в прятки!

Все еще не веря в то, что этот чертов упырь не был причиной боли МОЕЙ девчонки, я не мог успокоиться, даже если понимал, что завожусь слишком быстро и опасно, хотя и перестал сжимать ягодицу девушки до боли, снова прорычав в ее недоуменное бледное личико:

— Сколько тебе было лет?!

Пушистые ресницы Мишки порхнули быстро вниз и вверх, открывая ее ясный взор, словно безбрежное голубое небо над головой в солнечный день, когда она быстро выдохнула:

— Девять или десять, я точно уже не помню. На зимние каникулы мы уезжали в горы, где всегда есть снег, в отличии от Лос-Анжелеса, и останавливались в любимом охотничьем доме отца. Как раз там и был камин, куда я рухнула во время игры. Может все было бы не столь плачевно, если бы мы были с Михой не одни. — На мою грозно приподнятую бровь, Мишка быстро пожала обнаженными плечами. — Папа уехал куда-то по делам, а мама встречалась с подругами в отеле. Я вопила и рыдала, а брат не нашел ничего лучше, чем посадить меня в ванну с водой и снять мои штаны. Снял он их вместе с куском кожи. Потом была у всех паника. За пару часов прилетел Элерт, и меня забрали в больницу, где сделали операцию и нарастили кусок искусственной кожи. Ожег зажил, и теперь не все так страшно, как могло бы быть, но шрамы все равно остались. Поэтому я никогда не загораю и не люблю бассейны.

Я слушал внимательно, пытаясь сопоставить факты и понять могло ли это случиться не случайно, уже после того случая в гараже.

Если бы я только знал, сколько ей тогда было — стало бы гораздо проще!

В конце концов я просто кивнул, осторожно поднимая ее с земли и снова садясь на землю, чтобы Мишка могла растянуться на мне как до этого, усмехнувшись, когда она тут же потянулась за одеждой:

— Посмотри сколько шрамов на мне и расслабься!

Впрочем, эту упрямицу мои слова не успокоили, пока она не натянула на себя нижнее белье, слегка рваные штаны и майку, возвращаясь снова ко мне и ложась хоть и осторожно, но уже так, словно она всю жизнь только на мне и спала.

— Что тебе снится, Микки? Какие-то кошмары? — спросил я вкрадчиво, готовый улавливать и вникать в каждую произнесенную букву, когда девушка расслабилась и сонно прикрыла глаза, зрачок в которых все еще оставался большим, вздрагивая от моего вопроса и зябко поморщившись.

— Я не могу сказать точно, что это, — проговорила она тихо с тяжелым протяжным вздохом, радуя тем, что всегда говорила смело и откровенно. — Какие-то неясные тени вокруг и ощущения, что мне нужно торопиться, иначе случиться беда…

— Что ты делаешь в этих снах?

— Бегу. Постоянно бегу по каким-то темным сырым коридорам, которые кажутся бесконечным лабиринтом. А еще пытаюсь найти кого-то…

Сердце пропустило удар и замерло.

— Кого?

— Не знаю. Не могу понять. Но кого-то очень важного для меня. Я бегу с постоянной ужасающей мыслью, что если я опоздаю, то его больше не будет. И каждый раз просыпаюсь, когда мне кажется, что остался последний поворот, и я буду у цели. Когда я была меньше, то мне казалось, что я видела того, кого постоянно ищу в своих снах.

Какой-то неясный силуэт, но как только пыталась подойти к нему и прикоснуться, то каждый раз просыпалась от яркой вспышки, в слезах и криках.

— Теперь ты не кричишь, — я коснулся ее волос, которые рассыпались шелковистыми волнами по моей груди, где колотилось сердце.

Все эти долгие страшные тринадцать лет мы искали друг друга во снах, не в силах встретиться, но вот, наконец, были рядом.

— Просыпаюсь раньше, словно стала понимать, что все напрасно, и вспышка все равно ослепит меня и заставит проснуться, — помолчав, Мишка смущенно добавила:

— Разбуди меня, если снова не буду давать тебе спокойно спать.

— Разбужу.

Мишка уснула практически сразу, сладко засопев.

Это было странное ощущение для меня.

Позволять кому-то касаться, делая это не ради возбуждения или пыток, а потому что это было приятно ей. И мне.

Я никогда не был ручным, еще до лаборатории. Стоило только почувствовать, что девушка привязывается ко мне и начинает предпринимать попытки привязать к себе правдами или неправдами, меня сдувало первым ветром, даже не попутным.

Мишка ничего не пыталась сделать.

Она просто наслаждалась текущим моментом, не боясь того, что будет завтра.

А завтра все должно было вернуться на круги своя — зверь снова стать зверем, а его голубоглазая работа — просто заданием.

Главное, чтобы утром Мишка ничего не вспомнила, даже если ее тело будет подавать очень правдивые и прямые сигналы о том, что ночь не прошла гладко.

Боги! Она не была глупой, при всей своей наивности и конечно же всё поймет, даже если у нее не останется четких воспоминаний.

Но об этом лучше было подумать утром, сейчас в мыслях творилось то, над чем лучше было не размышлять.

Обхватив девушку руками, оттого что она стала во сне сползать с меня, я замер на секунду, прежде чем облокотился щетинистой щекой о ее голову, прикрыв глаза.

То, что я неожиданно даже для себя уснул, я понял совершенно случайно, потому что почувствовал прохладные ладони на своем лице и знакомый до боли в груди шепот:

— Проснись! Проснись!..

Сложно было понять сразу: это мой очередной сон или реальность.

Лишь аромат Мишки, который я вдохнул, приходя в себя, вернул меня в реальность, заставляя проснуться и тут же напрячься, потому что девчонка была испугана не на шутку, глядя огромными глазами, зрачок в которых еще оставался ненормально большим, она хрипло выдохнула:

— Там демон!

Ее голос дрогнул, только в этот раз это не было галлюцинацией.

Прямо напротив нас действительно стоял мужчина.

И он был такой же как я.

Мало того, что зверочеловеком, так еще и моего рода.

Кадьяк.

До этого момента в моей жизни был только один мне подобный и моей крови — мой отец.

Я знал его силу, знал его злость, но и знал, что мне нужно было сделать, чтобы его успокоить. Я не видел и не ощущал ни одного из мне подобных в лаборатории, даже если знал наверняка, что не был единственным подопытным в этой отлаженной системе.

Отодвинув от себя девушку, которая теперь рассматривала незваного гостя вслед за мной, я поднялся на ноги, понимая, что мы были одного роста, практически одного телосложения, оба с совершенно черными волосами, бледной кожей и яркими светлыми глазами.

Сложно было определить его возраст, по виду он был очевидно старше меня, но выглядел этот тип явно неплохо, даже несмотря на седину в волосах и аккуратную бородку.

Впрочем, мне было плевать и на его возраст, и на причины его появления здесь.

Напрягало только одно — после укола, стараниями Мишки я не мог обратиться в зверя и стал немного слабее, и пока не представлял на что способен этот тип. А это слегка нервировало.

Нас разделял десяток метров, когда Кадьяк усмехнулся, кивая мне на Мишку:

— До последнего был уверен, что ты сорвешься и угробишь её. Восхищен твоим терпением.

— Не для тебя старался, — сухо, но нахально ответил я тут же, даже если почувствовал тяжесть в мыслях, понимая, что он был рядом всё это время, а я не смог ощутить его или вычислить. — Если ты лесной, то просто иди, куда шел и не отнимай мое время напрасно.

Предупреждение было пустым.

Он не был свободным и чистым, иначе я бы почувствовал его сразу.

Только в лаборатории нас делали именно такими — незаметными друг для друга, разрывая связь, созданную еще нашим Праотцом.