Глава 11. Кошкин
– Оставьте ее в покое!.. Оставьте мою жену в покое, слышите?! Мы венчаны перед Богом! Вы не имеете на нее никаких прав!
Черное дуло револьвера таращилось на Кошкина холодно и бесстрастно, но револьвер, а точнее рука, в которой он был зажат, дрожала и ходила ходуном. И все-таки, если б у Раскатова, нынешнего мужа Светланы, хватило духу нажать на спусковой крючок, Кошкин был бы мертв в ту же секунду.
Володя-медвежонок – так Светлана когда-то назвала его за глаза, и Кошкин тогда же отметил, что прозвище удивительно точное. Весь он был пухлый, рыхлый, невысокий, удивительно неловкий в движениях увалень. И, вероятно, обладал большим добрым сердцем и славным податливым нравом. Что-то же зацепило в нем Светлану, кроме графского титула и доставшегося в наследство состояния!
О добром сердце Кошкин лишь предполагал. Опрометчиво, должно быть, ибо виделись они раза два в жизни, не больше. Кошкин не желал на этого Володю Раскатова смотреть, предпочитал о нем вовсе не знать, не думать и уж точно не брать его чувства в расчет. Он даже соперником его никогда не считал. Ну какой из медвежонка соперник? Посмешище, да и только.
За что и поплатился. Растравленный медвежонок грозил превратиться в медведя, снести все в своей ярости и пристрелить его в этой подворотне как собаку. Какие там, к черту, дуэли и швыряние перчаток в лицо на пышном светском приеме…
Кошкин испугался. В какой-то момент решил, что это и правда конец. Однако рука Володи Раскатова дрожала, палец, побелев от напряжения, все не жал на крючок, а в глазах стояли, ни много ни мало, слезы.
– Вы знали, что она без любви за вас пошла. Зачем женились? На что надеялись?! – зло выплевывая слова, тогда отозвался Кошкин.
Руки, однако, держал на виду, боясь спровоцировать и вызволить на волю настоящего медведя.
– Можете стрелять, но это ничего не изменит…
Негромкий голос Кошкина утонул в неясном вскрике с той стороны улицы – кто-то поскользнулся и растянулся на мостовой. Невольно обернулся и Раскатов. Отвлекся. А Кошкин только этого и ждал. Молниеносно вскочил, бросился на соперника, перехватил его запястье с револьвером, заученным приемом заломил его руку за спину. Впечатал рыхлое тело Раскатова в ближайшую стену.
Револьвер сам выпал Кошкину в руки. Ладони у Володи были мягкие, слабые, нежные, как у барышни – Кошкин, боясь сломать ему кости, тотчас ослабил хватку. А через миг и вовсе отпустил. Оттолкнул подальше, и миг или два они молча смотрели друг другу в глаза. Пока Кошкин не почуял, что Раскатов вот-вот снова на него бросится.
– Возьмите себя в руки, Раскатов! – прикрикнул он тогда. Сам, впрочем, отступая на полшага. Крепче обхватывая рукоять трофейного револьвера. – И не ходите сюда больше. Смысла нет!
Револьвер был стареньким, давно не знавшим чистки. Французский, системы Галана. Барабан оказался полностью заряженным.
Раскатов, бросив взгляд на утерянный револьвер, все-таки отступил. Со злыми слезами в глазах, с затаенной яростью. Как зверь.
– Это я покамест оставлю у себя, – напутствовал Кошкин, убирая револьвер за пояс.
И глядел, как Володя уходит дальше и дальше. Глядел – и понимал, что чувствует перед этим человеком самый настоящий стыд. Даже не сочувствие к нему, не жалость. Но ненависть к себе за то, что сделал, за то, что продолжает делать. За то, что сильней. За то, что допустил все это случившееся.
Едва ли он жалел этого глупого смешного Володю… Кошкин, скорее, хотел, чтобы Володи просто не было в его жизни. Чтобы Светлана не вышла за него. Чтобы тогда, три года назад, вместо того, чтоб пойти под венец с этим нелепым Володей, она бы приехала к нему, как и обещала.
Почему она не приехала?
Почему она не приехала, когда была так нужна ему. Когда он задыхался без нее в прямом и переносном смысле.
За год, что были вместе, они со Светланой говорили много, говорили о самых разных вещах и чувствах – важных и неважных. Но о том, почему она не приехала, не говорили никогда.
Кошкин знал, что и сегодня этого не спросит. Слишком больно будет услышать ответ.
– Степан Егорыч!..
Кошкин рассеянно оглянулся – и только теперь признал в поскользнувшемся на мостовой человеке своего помощника Воробьева. Тот все не мог подняться – или же времени прошло считанные секунды.
– Вы откуда здесь? – Кошкин бросился на помощь.
Тот морщился от боли и придерживал повисшую плетью руку. Упал он здорово, судя по всему. Еще и пальто порвал.
– Я вас дожидался, Степан Егорыч. Я сказать хотел… – и тут, опомнившись, кивнул на скрывающуюся за углом фигуру Раскатова. – Это кто был? Он в вас стрелять хотел? Вы его знаете?
– Не берите в голову… Да у вас рука сломана! Идемте, поднимемся в квартиру, я консьержа за врачом отправлю.
Не очень охотно, но Воробьев поддался, пошел с ним.
Светлана, разумеется, тотчас начала хлопотать над больным, горничной отдала чистить и зашивать пальто, сама взялась осматривать руку и промывать рану – Воробьев умудрился ободрать кожу на локте. Весьма верно предположила, что это не перелом, а вывих сустава.
Доктор ее диагноз подтвердил, и руку Воробьеву вправил – после чего тот сразу почувствовал себя лучше и засобирался домой.
Не тут-то было.
– Прошу, останьтесь на ужин, Кирилл Андреевич, – живо принялась уговаривать его Светлана, прикасаясь к его руке, заглядывая ему в глаза своими зелеными русалочьими глазами. – И пальто ваше как раз будет готово. А мне так приятно было бы познакомиться с сослуживцами Степана Егоровича. Я никого из них не знаю, представьте себе!
Светлана умела уговаривать. На ней, дочке нищего литератора, женились графы (дважды), ради нее уничтожали карьеру и ехали в ссылку на Урал. Ради нее зарядили револьвер патронами и шли убивать другого человека. У Воробьева шанса не было отказать ей и не остаться ужинать.
– Что стряслось? – участливо спросила Светлана у гостя и подвинула ближе к Воробьеву блюдо с разносолами. – Где вы так упасть умудрились? Неужто подморозило?
– Я, право, на той стороне улицы стоял и увидал, как к Степану Егоровичу…
Воробьев осекся, наткнувшись на мрачный, чернее тучи, взгляд Кошкина. Он чуть заметно мотнул головою – и Воробьев сообразил, что о происшествии Светлане знать не стоит.
– …увидал Степана Егоровича, побежал и, собственно… Да, подморозило знатно.
Сам Кошкин к ужину не притронулся. Кусок в горло не лез. Так и не шло из головы черное дуло револьвера и дрожащая рука Раскатова. А что, если он вернется? А что, если он в квартиру поднимется, и Светлана откроет ему?
И дальнейшем и думать не хотелось.
Светлана их переглядываний как будто не замечала. Она щебетала легко и непринужденно о том, как вышла сегодня прогуляться, как кормила уточек на набережной и тоже – представьте себе – едва не поскользнулась. Светлана развлекала гостя, как могла, ибо гости в их доме – явление нечастое; была в прекрасном настроении и в обычной своей манере немного кокетничала. Не то чтобы последнее волновало Кошкина, потому как он знал, что кокетство это – вторая ее натура; что запретить ей кокетничать это все равно, как если бы ему самому повелел кто-то стать балагуром и душой компании. Не дано, и все тут. Уж точно Кошкин не ревновал!
И все-таки он предпочел бы, чтобы Воробьев в их доме не задерживался. Потому как, если Светлана и скучала без общества, то Кошкин – ничуть.
Да только помощник вроде как спас ему жизнь… а потому следовало сделать усилие и отыскать в себе нотки радушия.
– Далеко ли вам добираться, Кирилл Андреевич? – спросила Светлана к концу ужина. – Час поздний, а у нас гостевая пустует. Останетесь?
– Нет-нет, Светлана Дмитриевна, добираться далековато, но не могу… обещался быть дома.
Кошкин мысленно перекрестился.
– Супруга? – воодушевилась Светлана и того больше.
Должно быть, уже вообразила, как подружится с женой его сослуживца, и они вчетвером станут устраивать славные посиделки с игрой в бридж или обсуждением светских новостей у камина.
– Дочка, – тепло улыбнулся Воробьев.
И тотчас предъявил фотокарточку кудрявой девчушки – Кошкин и рта раскрыть не успел. А Светлана, как бывало с ней часто, когда разговор касался маленьких детей, моментально сникла. Побледнела. Против воли задержалась взглядом на фотокарточке – и не успела отвернуться до того, как на ее глазах блеснули слезы.
– Очень красивая девочка… Да, в таком случае мы со Степаном Егоровичем не смеем настаивать… я справлюсь о чае, простите.
И мигом вылетела из столовой.
Воробьев ее слезы, конечно, заметил:
– Я что-то не то сказал, Степан Егорович? – разволновался он. – Я сегодня весь день не то говорю и не то делаю…
– Вы тут не при чем… у Светланы был сын, примерно того же возраста, что и ваша дочь. Она… очень тяжело это переживает.
– Боже, простите, я и не знал, что ваш ребенок…
Кошкин некоторое время боролся с собой, глядел на дверь, не зная, стоит ли пойти за Светланой.
– Не мой, – машинально перебил он, – это был ребенок Светланы.
И тотчас пожалел, что это сказал. Воробьев не дурак. Бросил взгляд на руку Кошкина, где не было ничего похожего на обручальное кольцо; припомнил, вероятно, что и Светлана кольца не носит. И все понял.
– Так Светлана Дмитриевна вам не жена? – рассеянно спросил он.
Но рассеянность отступила тотчас. Воробьев мгновенно подобрался, встал из-за стола и принялся нервно застегивать пуговицы сюртука. Благодушие с его лица как ветром сдуло, а взгляд стал холодным и неожиданном надменным. Воробьев отреагировал даже острее, чем другие, случайно узнавшие о незаконном их со Светланой союзе.
А впрочем, если припомнить оговорки самого Воробьева – о его собственной жене, о том, что дома его ждет только дочка, то надменность эта становилась вполне понятной…
Кошкину, осознав все в полной мере, хотелось чертыхаться и злиться на себя пуще прежнего. Угораздило же! Поэтому-то он и не звал никого ни на обеды, ни на ужины!
И Светлана, как на грех, вернулась именно теперь. Тоже отметила перемену в госте, но Воробьев не дал ей и слова сказать:
– Благодарю за ужин, я должен идти, – он подчеркнуто холодно поклонился.
– Что случилось?.. – пробормотала Светлана, когда он вылетел за дверь, как ошпаренный.
В руках она держала заварочный чайник, а о слезах теперь напоминал только чуть раскрасневшийся кончик ее носа. Кошкин, не ответив толком, мотнул головой и счел необходимым объясниться с Воробьевым именно теперь. Остановил его уже в передней:
– Кирилл Андреевич, задержитесь еще на минуту, будьте так добры!
Воробьев попытался воспротивиться, но Кошкин не дал ему шанса – чуть ли не за локоть сопроводил в свой кабинет. Но и у Воробьева было, что сказать. С обвинениями, внутренне полыхая и блестя стеклами очков, он набросился первым, едва закрылась дверь:
– Значит, этот господин, который напал на вас с револьвером – он и есть законный муж Светланы Дмитриевны? А я вам помог унизить его еще больше?!
– Они разводятся.
Воробьев наигранно и зло усмехнулся:
– А ее муж об этом знает?
Всегда холодный и сдержанный, Воробьев все больше удивлял Кошкина. И злился, разумеется, он не на них со Светланой. Злился он на кого-то другого.
– Осмелюсь предположить, что это личное, Воробьев, насчет ничего не знающих мужей. Но, слава Богу, оправдываться перед вами я не обязан. Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о Светлане Дмитриевне! Оставьте ваши обвинения при себе!
Тот не слышал:
– Личное?! Да, личное! Я-то считал свою женушку исчадием ада, но ей и ее любовнику хотя бы хватило совести уехать, а не маячить у меня перед глазами каждый день! Остаться в том же городе, ходить по тем же улицам – немыслимо! И вы еще чистеньким хотите казаться: великодушно отобрали у него револьвер… Только это не поможет! Неужто думаете достать новый так трудно?
Кошкин не ответил, только смотрел тяжело и хмуро.
– Совсем не трудно, если желаете знать! Труднее другое… труднее брать его в руки каждое утро, сжимать рукоятку и искать причины, чтобы не застрелиться! И так каждый день, каждый чертов день!
– Мне и у вас отобрать оружие, Воробьев?
– Черта с два!
Воробьев насупился, глядел из-под бровей и почти что встал в боксерскую стойку, готовый биться за свой «Смит-Вессон» до последнего. Кошкин вздохнул. В который раз пообещал себе, что никаких неожиданных гостей больше! Мимо Воробьева прошел в угол кабинета, отворил ящик и достал графин с виски и пару стаканов. Плеснул немного себе и ему.
– Выпейте, – велел начальственным тоном. – И, с револьвером или без, но отпустить я вас сегодня не могу. Уже за полночь – ваша дочка спит давно.
Неожиданно, но спорить Воробьев в этот раз не стал, будто выдохся. Залпом, как водку, опрокинул стакан с виски, потом второй. Опустился в кресло, окончательно обессилив, снял очки и потер переносицу.
Кошкин не знал точно, обрадуется ли Светлана если вдруг овдовеет. Не знал этого и знать не хотел. Однако отлично понимал: если Раскатов внезапно отправится на тот свет – их жизнь это точно облегчит.
Воробьев молча и хмуро смотрел перед собой. Но облегчать жизнь бывшей своей возлюбленной он, кажется, желанием не горел. Даже отрицательно мотнул головой.
– Раз она вам не нужна, раз не желаете ее возвращения – то и отпустите, – рискнул прямо сказать Кошкин. – Пусть будет счастлива, и черт с ней.
– Если б Светлана Дмитриевна надумала к мужу вернуться, вы бы тоже отпустили? Пусть будет счастлива?!
– А я ее уже отпускал. В мыслях. Всерьез отпускал, даже жениться на другой думал. А все вот как вышло. Говорю же, жизнь большая, Кирилл Андреевич, все может случиться. Вы и сами другую можете повстречать.
Может быть, последняя фраза тому причиной, но Воробьев ничего не ответил на сей раз, даже не пожелал Кошкину провалиться на месте с его советами. А вероятнее, просто устал, потому как легко позволил устроить себя в гостевой спальне и не обратил внимание, когда Кошкин осторожно вынул его револьвер из кобуры и унес с собой.
Не хватало ему еще вооруженных брошенных мужей в своем доме.
* * *
Светлану Кошкин нашел там же, где и оставил. Теперь столовую убрали, и она стояла в тени, рядом с потушенным светильником, да бездумно смотрела в ночное небо за окном.
Кошкин зажег свет:
– Он все понял, да? – не оборачиваясь, спросила Светлана.
– Понял. От него жена ушла, оттого он близко к сердцу принимает.
– Бедный. Но какая ирония, да? Ты, разумеется, объяснил ему, что все женщины – стервы, поэтому дело не в нем?
Кошкин вздохнул:
– Тебя я стервой не считаю.
– Ох, не ври мне, Стёпа!
Кошкин вздохнул снова. Подошел сзади, обнял ее за плечи и поцеловал рядом с мочкой уха:
– Когда я тебе врал?
Светлана смягчилась. Повернулась в кольце его рук, ласково, как умеет только она, посмотрела ему в глаза. Погладила щеку с отросшей за день щетиной.
– Мне и впрямь жаль твоего сослуживца. Но его жена – оставить ребенка, бросить свое дитя! Немыслимо, что бывают такие женщины… Как же вы станете дальше работать вместе? Ты не выгоняй его, Стёпа, прошу! Он довольно мил и, по всему видно, не глуп.
– Не глуп, – признал Кошкин, хоть все еще злился на утренний его промах с чисткой кольца. – Сам не выгоню, но едва ли он захочет остаться теперь под моим началом. Ничего, найду другого специалиста.
Светлана прищурилась, глядя ему в глаза:
– Полагаешь, другой окажется более понимающим? Или будешь прятать меня от него до конца жизни?
Нет, Кошкин все еще не считал ее стервой, но временами она была… жестковата.
Извернувшись, Кошкин поцеловал ее руку. Тоже прищурился, всматриваясь в ее глаза:
– Так ты останешься со мной до конца жизни? Обещаешь?
– Я серьезно, Стёпа. – Светлана сняла руки с его плеч и снова обернулась к окну. – Ведь дело не в твоих сослуживцев, дело в нас. Тебе не кажется, будто… мы лишние здесь? В этом городе. Я здесь родилась, но, право, никогда его не любила. Сыро, холодно. И люди такие же – холодные, будто мертвые внутри. Не от души говорят, а словно текст с бумажки читают. И никому нет дела, что у ближнего на сердце. У меня здесь только Надя, так сестрица сама же мне и предложила в Париж поехать. Там матушкина кузина давно уж обосновалась, мол, и езжай к ней под крыло. А им с Григорием Романовичем только лучше станет, как уеду.
Кошкин снова вздохнул. Попытался отшутиться:
– Говоришь, все как с бумажки читают – а сестра с тобой вполне откровенна, как погляжу.
Светлана молча упрекнула взглядом.
– Я не могу уехать, ты же знаешь, – серьезно ответил Кошкин. – Ни в Париж, ни куда-то еще. Что я стану делать в Париже под крылом у кузины твоей матушки?!
Кошкин был резок, и Светлана, конечно, захотела возразить. Но – вдруг замерла на полуслове, будто гадая, стоит ли говорить дальше. И все-таки обронила, негромко, будто невзначай:
– Вчера здесь, в этой квартире был Раскатов. Горничная открыла. Не знаю, откуда у него адрес…
Словно это что-то совсем незначительное, Светлана прошла мимо Кошкина и взялась за чайный сервиз, так и не тронутый с ужина. Стала расставлять чашки в буфете.
– Так… – протянул Кошкин, не зная, что и думать. – О чем вы говорили?
Светлана не ответила. Молчала и ровнее, подчеркнуто аккуратно, расставляла чашки.
А у Кошкина холодело все внутри от мысли, что ее муж – с револьвером то ли за пазухой, то ли вовсе в руках – был здесь. Он был здесь вчера, был под этими окнами сегодня. Одному Богу известно, что он сделает завтра! Теперь уж Кошкин готов был взорваться и всерьез раздумывал не явиться ли ему самому к этому надоедливому Володе!
– До конца недели мы съедем на другую квартиру, – взяв себя в руки, отчеканил он. – Горничную я сам проинструктирую…
– Я уже объяснила все Дуняше, – перебила Светлана. – Не ругай бедную девушку, она не виновата. А что до новой квартиры… мы по всему Петербургу переезжать станем? Будем бегать от него? Это смешно и глупо, Стёпа.
– По-твоему бежать нужно в Париж?! Ты же знаешь, что я не могу! У меня тоже есть сестра – я не могу ее оставить. И мать. И карьера только-только налаживается…
Светлана, соглашаясь, кивнула. Наконец, оставила чашки и подошла к нему. Вкрадчиво заглянула в глаза:
– Я так и ответила Надюше, Стёпа! Я все знаю, все понимаю. Ты туда не поедешь, а без тебя и мне там делать нечего. Не хочу никуда ехать! Но и здесь оставаться тошно…
* * *
Поутру Воробьева в квартире Кошкин уже не застал. Даже похищенный револьвер не заставил того задержаться. Кошкин не особенно расстроился: увидятся на Фонтанке. С утра его больше заботило то, как поступить со Светланой.
Раскатов вернется, наверняка. И воображение Кошкина, подпитанное годами службы в уголовном сыске да печальными, а порой и кровавыми, историями потерпевших, рисовало ему картины одна другой страшнее – что будет, если Раскатов вернется.
Однако ехать к матери Кошкина и переждать поиск новой квартиры там, Светлана наотрез отказалась. Да и у Кошкина не было уверенности, что матушка ей обрадуется. Она невзлюбила Светлану заочно, поняв, что причиной ссылки на Урал стала именно она. А познакомившись лично, узнав, что Светлана снова замужем – и даже не за ее сыном – матушка Кошкина сократила тот свой визит до считанных минут. А позже, наедине, высказывалась о Светлане в таких выражениях, которых он от матери никогда и не слышал…
Наверное, везти ее в дом матери и правда не лучший выход.
– Я могу остановиться у Нади на несколько дней, если тебе так будет спокойнее, – очень нехотя предложила Светлана: – не выставит же она родную сестру за порог.
Но разве что собственноручно не выставит: сделает все возможное, чтоб Светлана ушла сама. Надежда Дмитриевна, младшая сестра Светланы, вполне на это способна, Кошкин не сомневался. Нет, этот вариант он тоже отмел.
– Останусь здесь, ничего со мною не случится! – в конце концов заключила Светлана, проявив твердость. Подошла и обняла за шею, ловя его взгляд. – Если хочешь, отпущу на сегодня прислугу и запрусь на все замки. А к вечеру сама сготовлю ужин.
В ее глазах снова сквозило лукавство. Опасений Кошкина она ничуть не разделяла.
– Не нужно никого отпускать, – смягчился и Кошкин. – Но запрись. А как доберусь на Фонтанку, пришлю к тебе кого-нибудь, дверь сторожить. К вечеру, надеюсь, что-то придумаю с квартирой.
– Как скажешь, – молвила Светлана покорно и прильнула к его губам, как всегда целуя на прощание.
Только уже в дверях его окликнула:
– Степан Егорович! Одна просьба. Пришлите, будьте так добры, мне самого молодого и симпатичного караульного. – В глазах ее снова резвились бесы. Для Светланы день прожит напрасно, если она не заставила его ревновать хотя бы к посыльному, хотя бы к мальчишке-разносчику газет. Впрочем, она тут же объяснилась: – надо б жениха Дуняше сыскать: девица на выданье уж.
Бесы из ее глаз никуда при этом не исчезали. Вышеназванная Дуняша как раз мельтешила рядом, наводя чистоту, и – нужен той жених или нет – Кошкин что бы то ни было отвечать Светлане не стал.
А явившись на Фонтанку, отправил по домашнему адресу с «особенным поручением» самого возрастного и ответственного из своих подчиненных. Кажется, он недавно стал дедом.
Перебьется Дуняша.
* * *
Воробьев, конечно, явился вскорости: глядя в сторону, холодно и отстраненно потребовал вернуть «Смит-Вессон».
– Извольте, – не стал спорить Кошкин, возвращая оружие.
– Я рапорт написал, отдам вашему секретарю, чтоб не отвлекать вас волокитою, – все еще глядя в сторону, сказал напоследок Воробьев. – Пришлю к вам другого специалиста, не хуже.
– Как угодно, – зло отмахнулся Кошкин.
Но после, глядя, как тот в самом деле уходит, почти что против воли окликнул. Пробормотал сухо и неловко:
– Кирилл Андреевич, вы все же жизнь мне спасли… хотя теперь, должно быть, о том жалеете. И все же позвольте поблагодарить вас.
– Я лишь поскользнулся… – растерялся тот и смущенно поправил очки. – Но я, конечно, не жалею, что все вышло так, и вы убереглись от ранения. – Посмотрел хмуро. – Однако этого господина, кем бы они ни был, я понимаю.
– Так и я его понимаю! – искренне отозвался Кошкин.
К своему неудовольствию, он и правда отчасти понимал Раскатова. От накативших эмоций даже из-за стола поднялся, чтобы пройтись. Светлана – ангел, но характер у нее вовсе не ангельский. С ней бывает тяжко. Окажись он на месте бедолаги-Раскатова, неизвестно что бы сам учудил…
– Я его понимаю, – повторил Кошкин строже, – однако жалеть не стану. А вы, Кирилл Андреевич, можете оставлять свои рапорты кому угодно и возвращаться к преподавательской работе.
На лице Воробьева в этот момент мелькнуло сомнение. Перспектива была ему не слишком по душе. И Кошкин дожал, бесстрастно рассуждая:
– Насильно держать вас не стану. И вы уж простите, что сгоряча назвал вас дураком некомпетентным.
Воробьев побледнел:
– Так вы не называли…
– Да? Значит, это я в мыслях. После того, как вы запороли дело и очистили алмаз из кольца вдовы Соболевой.
Воробьев неожиданно вскинул голову, как-то подобрался – и смущения в нем теперь как не бывало:
– Я и правда очистил алмаз химическим раствором, потому как грязь мне мешала проводить дальнейшие исследования, но сделал это после того, как собрал осевшие на камне частицы чистым платком и рассмотрел их под микроскопом. На алмазе была зола, если вам интересно. Собственно, я и поджидал вас вчера на улице, чтобы сказать об этом. И сказал бы еще прошлым утром – если бы вы позволили мне слово вставить!
Кошкин слушал его внимательно, недоверчиво и под конец готов был признать, что дурак в этой истории – это он сам. Однако Кошкин был лицом начальствующим и признавать собственные промахи без видимых причин не собирался.
Тем более, сказанное и правда было важным, и действий требовало немедленных.
– Так все-таки это была зола, пепел? – он подался вперед. И решился поделиться своей догадкой: – испачкать алмаз в золе вдова Соболева, я полагаю, могла с целью сделать им надпись на полях газеты. Раз ни писчих принадлежностей, ни хотя бы карандаша в садовницкой не нашлось. А после от кольца избавилась. Вероятно, опасаясь, что убийца вернется, увидит кольцо и все поймет.
– Не логичнее ли ей было волноваться, что убийца найдет записку, не кольцо? – возразил Воробьев.
Кошкин кивнул. И сказал убежденно:
– Значит, Алла Соболева попыталась ту записку спрятать. Она не могла просто оставить ее на видном месте. Не так она проста, эта вдова… – Кошкин, не глядя, схватил свое пальто и поспешил из кабинета, договаривая на ходу: – следует еще раз съездить на дачу и осмотреть все внимательней, каждый закуток садовницкой, каждый камень. Но прежде заедем к Соболевым, мне нужно кое-что забрать у сестры банкира.
Кошкин теперь сам торопился ознакомиться со второй частью дневников Аллы Соболевой: как пить дать там есть подсказки!
– Вы со мной? – как дьявол-искуситель спросил Кошкин, не закрывая дверцу экипажа.
– Так вы едете к Александре Васильевне? – переспросил Воробьев, и сомнений на его лице стало еще больше. И решительно согласился: – да, я с вами.
Всю дорогу до особняка Соболевых он, впрочем, дулся и смотрел в сторону. А Кошкин, вместо того, чтобы думать о деле, поглядывал на него, ухмылялся и размышлял о том, что ведь встреча Александрой Соболевой стала для Воробьева главным аргументом. Ладно Кошкин, у него мотивы меркантильные – он отдавал себе в этом отчет. Но вот у Воробьева, этого идеалиста, похоже, мотивы самые что ни на есть чистые. Защитить, что ли, он хочет девицу Соболеву? От него, от собственного начальника. Чует, что дело здесь не гладко.
Припомнил Кошкин, как Кирилл Андреевич и прежде просил его не обидеть сестрицу банкира. Мол, она как дитя, грешно такую обманывать. И как вчера стих, когда Кошкин намекнул ему, что тот, мол, может еще повстречать другую, вместо того, чтобы по сбежавшей жене убиваться. Уже повстречал, выходит.
И Александра эта Васильевна хороша. Тихоня. Серая мышка. Красавицей Кошкин ее все еще не считал, но, глядя на товарища, признал, что при определенном освещении девица Соболева была бы весьма недурна. Одна волосы чего стоят и глазища в пол-лица. Да и фигурка ладная.
Хотя Воробьева, нужно думать, больше привлек открытый и простодушный характер Соболевой. Видать, и правда натерпелся с женушкой.
* * *
То ли думал о ней Кошкин слишком много, то еще что, но первым, кого увидел он, прибыв в особняк банкира, стала именно Александра Васильевна. Кошкин заметил ее еще с улицы – в окне. Чем-то расстроенную, как будто. Должно быть, и она тогда же их увидела, потому что, опередив горничную, сама отворила двери.
И огромные янтарно-карие глаза и правда были залиты слезами:
– Степан Егорыч! – Соболева даже без приветствий обошлась. – Мамины дневники… они пропали!