Глава 12. Саша
Саша была в панике. Почти что в истерике. Чувствовала себя никудышной, бесполезной, откровенно глупой. Дурочкой, которую ничего не стоит обвести вокруг пальца! Даже такую малость, как сохранить мамины дневники, она не сумела. Их из-под носа у нее увели! Самым бесстыжим образом!
– Вчера только перед сном над ними сидела, перечитывала, пометки делала для вас, Степан Егорович… и утром, до того, как в классную вышла, клянусь, они лежали на моем столе! Четыре толстые тетрадки. А после захожу – а стол пустой, как ни бывало…. Простите, Степан Егорович, ей-богу простите….
Не отдавая себе отчет, Саша завела обоих сыщиков – Кошкина, и этого второго, с красивыми глазами, Кирилла Андреевича – прямо в свою спальную. Тотчас бросилась к бюро, за которым обычно писала, в надежде непонятно на что. Но дневников там по-прежнему не было.
Леночка, запыхавшись, волнуясь не меньше нее, сноровисто перебирала все книги на полках Саши, заглянула в ящики, в стол, в прикроватную тумбу. Даже под кроватью смотрела. Впрочем, при появлении сыщиков, Лена прекратила свои поиски, явно бесполезные, наспех пригладила волосы и неуверенно предположила:
– Может, дети взяли почитать?.. Напрасно, Саша, ты не имеешь привычки запираться! Я немедля спрошу Люсю и Петю.
И исчезла за дверью.
– Вы доверяете вашей гувернантке? – со скепсисом спросил Кошкин.
– Да, всецело! – вопрос показался Саше нелепым. Хотя сыщик, конечно, не знает Лену так, как знает она, а потому и сомневается. Это логично. Она объяснилась: – это Леночка уговорила меня отнести дневники вам. Без нее, право, я долго бы еще смогла решиться. Уж кому-кому, а ей точно нет резона их прятать.
– Речь идет о дневниках вашей матери?
Вопрос задал второй сыщик, Кирилл Андреевич. И Саша, поздно спохватившись, прикусила язык. Не стоило говорить при нем: кажется, Степан Егорович сдержал слово и никому о дневниках не сказал, даже помощнику. А она все разболтала…
От души выругав себя, Саша приняла, что ничего теперь уж не поправишь, и подняла робкий взгляд на Кирилла Андреевича.
– Да. Просите, я не сказала вам прежде, но, смею надеяться, что вы честный человек и не станете говорить о дневниках кому бы то ни было…
– Уверяю вас, что не стану. И я понимаю, Александра Васильевна, почему вы не сказали.
Он был абсолютно серьезен, и, кажется, искренен – Сашу эта серьезность даже тронула. Славно, что он понимает.
– Теперь это не имеет смысла, – горько улыбнулась она. – Дневники пропали прямо из моей комнаты и, должно быть, уже уничтожены.
– Забрать их из этой комнаты могли только члены вашей семьи, – холодно заметил Кошкин.
Он не столько осматривался в комнате, сколько хмуро наблюдал за нею и Кириллом Андреевичем. И, кажется, был недоволен тем, что Саша проговорилась.
– Да, я думаю, что их забрал кто-то из членов семьи, – убежденно и веско ответила она. – И не дети. И не прислуга. И уж точно не наша гувернантка.
Кошкин нахмурился и того больше. Что-то из сказанного Сашей ему определенно не нравилось.
– И я знаю, кто! – продолжала Саша. – Могу назвать имя хоть сейчас!
Она невольно сжала кулачки.
– Голословных обвинений не нужно, – оборвал ее Кошкин. Будто тоже прекрасно все понимал – но верить не хотел. – И обыск, разумеется, я проводить не стану, даже если вы попросите. Не имею на то оснований. Лучше скажите, Александра Васильевна, пропали все ваши записи? И пометки тоже?
– Пометки я делала сразу в тетрадках. Да, пропало все, простите…
– Вам не за что извиняться: не вы виноваты, что их забрали. В тетрадях было что-то важное? Что-то, что помогло бы помочь следствию?
Саша убежденно кивнула:
– Определенно было.
Кошкин прищурился, будто не верил.
– Но ведь вы читали дневники, и не раз? Вы, должно быть, помните самую суть?
– Конечно, – Саша снова кивнула, – некоторые фразы столь сильно въелись в память, что я могу воспроизвести их дословно!
– Это хорошо. – Он позволил себе взять ее за плечи и усадить на стул к бюро. Придвинул ближе писчие принадлежности. – Я прошу вас успокоиться, Александра Васильевна, и как можно более подробно и точно написать все, что помните. Даже то, что не относится, как вам кажется, к делу.
Дверь за спиной скрипнула – вернулась Леночка. Признала, что ни Люся, ни Петя дневников не брали. Саша этому не удивилась ничуть.
– Что ж, вы пишите, Александра Васильевна, – договорил Кошкин, – а я хотел бы еще раз побывать на ваше даче, где все случилось. Мы не успели осмотреть дом, а это тоже может быть важно. Не могли бы вы дать ключи, если они у вас есть?
– Конечно, есть!
Саша вскочила со стула и принялась суетиться в поисках ключа. Нашла и с готовностью отдала Кошкину. Ах, если бы это только помогло!
К ее удивлению, сыщик внимательным недоверчивым взглядом остановился на Леночке, вставшей за спинкой Сашиного стула.
– Мадемуазель… простите, не знаю вашего имени…
– Мишина, Елена Андреевна, – с достоинством, гордо держа голову, ответила Леночка.
Саша спохватилась, и представила ей сыщиков, ругая себя, что не догадалась сделать этого раньше. Совершенно бестактно с ее стороны! Только бы Леночка не обиделась…
– Мадемуазель Мишина, – продолжил Кошкин, – вы бывали когда-то на даче Соболевых?
– Да, изредка случалось. Я отвозила детей к Алле Яковлевне. В начале мая, кажется, это было в последний раз. Алла Яковлевна любила Люсю и Петю.
Последнее Леночка сказала совсем тихо, а у Саши защипало в носу. Да, мама любила их. Она не могла выносить малышей так же долго, как сама Саша, и Леночку не отпускала от себя ни на шаг – дети такие непоседы. И все же она их любила. Первым делом, как приезжала к ней Саша по субботам, всегда прашивала о их здоровье и успехах в учебе.
– Что ж, в таком случае, не могли бы вы поехать с нами, Елена Андреевна, и все показать в доме? – неожиданно предложил Кошкин.
Саша пораженно вскинула брови, Леночка тоже удивилась:
– Я? Полагаю, вам лучше попросить Юлию Михайловну, она как раз дома…
– Да, кто же присмотрит за детьми?! – возмутилась Саша.
– У детей, думаю, есть няня. А мне бы хотелось поговорить именно с вами, Елена Андреевна, – настоял Кошкин. – Если, конечно, вы не против.
Саша встревоженно следила как Леночка недоверчиво смотрит на Кошкина, будто ждет подвоха. Но длилось это недолго. В конце концов, она пожала печами почти что равнодушно:
– Если это поможет расследованию, то я готова ехать, куда угодно. Как и Александра, я уверена, что Ганс Нурминен невиновен, и буду рада помочь доказать это. Саша, тебе придется сообщить няне, что дети в ближайшие пару часов на ней.
– Да-да, конечно…
Впрочем, Леночка уже развернулась и шла к себе – взять пальто.
Сыщики поочередно поклонились Саше и вышли следом. А Кирилл Андреевич, замешкавшись на пороге, даже отчего-то вдруг улыбнулась ей – будто тайком. Саша слабо улыбнулась в ответ, но, право, совершенно не поняла, к чему это он.
* * *
Из окна, притаившись возле портьеры, Саша проследила, как полицейский экипаж уехал. Ох, только бы они не обидели Леночку… а впрочем, характер у подруги был сильным и напористым. Лена сумеет за себя постоять.
А Саша, тяжко вздохнув, отправилась искать няню детей. После же, вместо того, чтобы вернуться к себе, вдруг смело и решительно отправилась на первый этаж. В малую гостиную возле кабинета Дениса. Самого Дениса дома не было: сразу после завтрака он уехал в банк, как и всегда. Но в гостиной, Саша знала, чаевничала Юлия вместе с одной из своих подружек. К ним-то она и поспешила, безо всякого пиетета распахнув двери.
Обе женщины сидели на софе под окном. Юлия за пяльцами, подняв на Сашу холодный уничижительный взгляд, едва она вошла; ее подруга гладила по загривку болонку, с собою же принесенную.
В другом конце гостиной жарко полыхал камин, хотя в доме вовсе не было холодно.
К камину Саша и бросилась первым делом… да теперь уж невозможно было разобрать, жгли в нем тетради или нет. Но Саша отчего-то была уверена, что жгли. И что дневники забрала именно Юлия, которой претила даже мысль, что о тайнах ее свекрови, ее супруга может кто-то узнать.
И ей не важно, что из-за этой тайны погибнет невинный человек!
– Мерзнете, Юлия Михайловна? – с неприятной самой себе едкостью в голосе спросила Саша.
– Тебе-то какое дело, золовушка? – хмыкнула та, возвращаясь к вышивке. – Не тебе за дрова плотить.
Ее подруга хихикнула противным тонким голосом и с интересом ждала, что ответит Саша. Но Саша смолчала. Только жгла невестку взглядом и чувствовала, как опять заходится сердце. Как начинают, будто наэлектризованные, дрожать пальцы. От страха ли? Нет, скорее от волны самой настоящей ненависти.
– Скажи лучше, что этим двоим из полиции нужно было в моем доме? – спросила тогда Юлия. – Снова вынюхивали что-то о Денисе Васильевиче?
– Этот дом такой же мой, как и твой, – сдерживая гнев, ответила Саша.
А вторую часть вопроса проигнорировала. Но смотрела в глаза Юлии едко и безотрывно. И медленно приближалась. Саше показалось, в какой-то момент Юлия даже слегка запаниковала: рука с иголкой так и застыла над пяльцами, а взгляд в поисках поддержки скользнул к подруге.
– Я знаю, что это сделала ты! – отчетливо и тихо произнесла тогда Саша. – Только тебе это не поможет, я прекрасно помню все, что писала мама!
Развернулась и пошла прочь.
– Ты совсем уже помешалась, Александра! – Услышала она вдогонку. – Правду говорят, что все старые девы рано или поздно сходят с ума!
Унять дрожь в пальцах и бешеное биение сердца Саша смогла только в своих комнатах, запершись на все замки. Будто Юлия могла украсть у нее что-то более ценное… Полная решимости немедленно изложить на бумаге все, что помнит из маминых тетрадок «как можно более подробно», как просил господин Кошкин, она села к бюро, обмакнула стальной наконечник пера в чернильницу и… задумалась, с чего же начать.
Повествование во второй части маминых дневников шло с момента ее замужества. Второго замужества, за Сашиным отцом, Василием Соболевым. Было четыре толстые тетрадки, в которые уместились без малого тридцать лет маминой жизни. Предыдущие семнадцать, что любопытно, были растянуты на шесть тетрадок. После замужества матушка определенно стала скупее на эмоции, и писала теперь куда более кратко, порой и сухо. Даже событиям десятилетней давности, когда столь жестоко были убиты ее родственники, мама уделила не так много страниц.
Однако, сказала она на них много, очень много.
Мама писала, что это ее вина. Что она уехала в их старый дом в Новой деревне, что заперла там себя намеренно. Что хотела себя наказать. Мама сетовала, корила себя, что не пошла в полицию и ничего не сказала мужу сразу, как только некий человек, которого она называла «Г.», явился на порог их дома. Явился, точно выбрав время, хорошо рассчитав, когда никого, кроме нее самой, в доме не будет. «Г.», по маминым словам, явился с нелепыми утверждениями, будто это не он убил «В.Ж.», будто его оболгали. И будто их разлучили намеренно – ее братья разлучили. Матушка не поверила ни единому его слову! Однако пожалела, и не стала доносить ни в полицию, ни мужу. А «Г.» обозлившись, что она не поверила, в отместку убил ее брата и племянников. Никого не пощадил. Фактически пресек род Бернштейнов. И теперь уж доносить в полицию стало поздно… более того – опасно. Матушка начала безумно бояться за свою собственную семью – за мужа, Дениса и других своих детей. Она боялась «Г.», боялась настолько, что даже в личных дневниках не смела написать его имя полностью, чтобы не навлечь на своих родных беду даже после ее кончины.
Саша не знала, насколько реальны опасения матушки, но полного имени «Г.» она действительно нигде в дневниках не написала. Хоть и не было большого труда сопоставить факты и понять, что она имела в виду Шмуэля Гутмана, ее первого мужа. А «В.Ж.» это, конечно, Валентина Журавлева, та актриса, убитая много лет назад.
Первый брак мамы был признан недействительным, насколько Саша знала. По закону он и вовсе браком не считался. А потом Гутман был осужден за убийство актрисы и этапирован за Урал. В тот год же, когда Саше исполнилось шестнадцать, он вернулся…
Евреев, да еще и осужденных, в столицу не очень-то пускали, так что, вероятно, он и это сделал незаконно. А, быть может, и вовсе сбежал с места заключения. Ведь полиция выяснила тогда, что Бернштейнов убили беглые каторжане. Все сходится! И даже праздник, когда все случилось, Йом-Киппур. День покаяния, Судный день… Только еврей мог выбрать столь символичную дату. Гутман сбежал из ссылки, нашел матушку, запугал ее, угрожал ей. А после убил ее родных, отомстив за годы ссылки.
И матушка боялась этого человека до последнего дня жизни. До последнего дня жизни оберегала их покой, запершись там, в этой деревне. По крайней мере, она думала, что оберегает их покой.
Именно так писала матушка о событиях десятилетней давности, и Саша, как могла точнее, по памяти восстанавливала ее записи. Всем сердцем надеялась, что это поможет господину Кошкину спасти Ганса.
А впрочем, сама Саша гораздо больше внимания уделила бы другому отрезку маминой жизни. Последнему ее полугодию, когда по воскресеньям, посещая вместе храм, мама стала отпускать Ганса и возвращаться домой на извозчике.
Ганс…
Поняв, что не напишет больше ни строчки, Саша бросила перо и поднялась из-за стола. Обняв себя за плечи, без цели прошлась по комнате, встала у окна.
Сентябрь сегодня был промозглым и пасмурным. С утра накрапывал дождь, черные птицы носились по городу, собираясь лететь из этих холодных мест. А на запотевшем стекле Саша выводила пальцем линию, внезапно превратившуюся в чеканный мужской профиль.
Ганс…
Наверное, Леночка права, вместе им не быть. Ганс всегда вежлив, предупредителен, добр – но ровно настолько, насколько подобает слуге. Он даже не улыбался ей ни разу так, как улыбнулся сегодня господин Воробьев. Славный он, этот Воробьев. И глаза у него хорошие, глубокие. Жаль, что он носит очки, которые вечно отражают солнечный свет, а этих глаз часто бывает не видно. И внешне Воробьев хорош собою. Конечно, он не так красив, как Степан Егорович… Степан Егорович даже немного похож на Ганса. Те же светлые волосы – еще и так хорошо причесанные, невероятные голубые глаза. Тот же четкий профиль.
Ох, Ганс…
Вздохнув в который уже раз за последние пять минут, Саша в отчаянии – с силой, со скрипом ладони по стелу, стерла нарисованный профиль. Резко развернулась и села к столу.
«Не бывать нам вместе, – поняла она вдруг ясно как никогда. – И нечего терзаться понапрасну, иначе так и проплачу всю жизнь у окошка. Как матушка».
Саша подняла стальное перо и решительно обмакнула в чернильницу.
Те последние полгода, примерно с ноября 1893 года матушка завела новую привычку. Давала Гансу на чай, как он привезет их поутру в воскресение в храм, и отпускала до конца дня. Они отстаивали службу, как обычно. Совершенно никуда не торопились. А после службы матушка помогала Саше поймать извозчика, позволяла поцеловать себя в щеку и прощалась. Часто спрашивала напоследок, который час, потому что сама часов никогда не носила. Если Саша, уезжая, оглядывалась, то всегда заставала матушку глядящей ей вслед. Никогда она не видела, чтобы мама возвращалась в храм или ловила другого извозчика. Иногда, правда, та садилась на скамейку возле ворот церкви. Будто ждала кого-то.
Пока матушка была жива, Саша тому значения не придавала. Думала, подругу какую ждет. Уж после, как матушку схоронили, а Саша прочла тетрадки в первый раз, наткнулась на строчку, впечатавшуюся в Сашину память почти что дословно.
«…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…»
Дата написания как раз совпадала с тем временем, когда мама стала отпускать Ганса. Все к одному. Однако никаких пояснений матушка больше не давала. Запись эта вообще была одной из последних. Далее шли только заметки о каких-то повседневных делах, о расходах и невнятные обещания мамы рассказать все обстоятельно «как только наберусь смелости и сил».
Однако обстоятельного рассказа в последней маминой тетради так и не нашлось. Она даже осмелилась хорошенько обыскать мамины комнаты на даче в Новой деревне – но и там ни тетрадок, ни писем не было.
Разве что… на обложке той последней тетрадки, с внутренней стороны, был маминым почерком выведен набор букв и чисел. То ли шифр, то ли адрес, то ли номер телефонного абонента. Саша давно уж переписала тот шифр в свою книжку, но сейчас, подумав, не стала переносить его на бумагу для Кошкина. Лучше на словах передаст при встрече. Были у Саши опасения, что Юлия попытается и эти бумаги выкрасть – и тогда уж точно обратит внимание на шифр!
А бог знает, что за ним скрывается… Нужно передать Степану Егоровичу, он точно разберется. И, конечно, выяснит, с кем именно встречалась матушка у ворот церкви по воскресеньям.
Сама же Саша ни минуты не сомневалась, что с Гутманом, ее первым мужем. Спустя столько лет он все-таки выследил матушку, снова угрожал ей, а после… после убил. Это он ударил ее по голове и оставил умирать, без сомнений… И зачем только она виделась с ним целых полгода?.. И правда – зачем?
Сквозь пелену слез Саша снова и снова перечитывала те строки матушки:
«…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…»
И вдруг обратила внимание, что она как-то неправильно припомнила фразу. Из нее ведь совсем не следовало, что матушка повстречала там человека. Да нет, Саша хорошо помнила, что мама написала именно «увидала». Быть может, конечно, та неправильно употребила слово, с ней это часто случалось.
И все же…
Саша снова поднялась из-за стола, прошлась к окну. Отерла запотевшее стекло и невидящим взором долго смотрела на сентябрьский дождливый день.
А что, если мама и правда увидела там не человека? Но что тогда? Неужто… там ведь кладбище вокруг храма, большое старое кладбище. Что если она какой-то памятник заприметила? Или похоронную процессию…
Саша прикусила губу. Нервно прошлась по комнате. Дождь все еще моросил, и погода совершенно не располагала к прогулкам. Но Саша уже поняла, что усидеть на месте не сможет. Она собралась невообразимо скоро, захватила зонт, сложила в сумочку бумаги для Кошкина и свою записную книжку. А после, не предупредив Юлию, куда едет, отправилась на извозчике в Новую деревню.
* * *
Извозчик, конечно, отказался дожидаться Сашу. Да и сама она не знала, сколько пробудет здесь, так что отпустила. Уж доберется как-нибудь. Тут и конка ходила рядом, чуть ли ни у ступеней храма. Правда, конкой Саша никогда еще не пользовалась, а потому побаивалась… Она и вовсе, кажется, никогда не отходила от дома так далеко без особенной надобности.
Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы была деревенской крестьянской церковью, очень небольшой по размерам, однако необычной постройки. Купол храма венчала ротонда с колоннадой, и она же была его колокольней. Другой такой церкви-колокольни Саша и во всем Петербурге не видела.
А так как храм был единственным в этих местах – по воскресеньям да праздникам здесь яблоку негде было упасть. Странно оказаться здесь в обыкновенный будний день. Даже бедняков у ворот почти не было.
Раздав по несколько монет каждому из нуждающихся, Саша хотела уж войти в храм – но тут заметила вдалеке, за церковной решеткой, скромную похоронную процессию. Посмотрела на часы: полдень. И ведь по воскресеньям служба оканчивалась тоже около полудня. Саша еще больше укрепилась в мысли, что мама увидела тогда, в начале ноября 1893, именно похоронную процессию!
В последние годы хоронили здесь все реже. Кладбище было старым, сильно разросшимся – здесь просто-напросто не было уж места. Если и хоронили, то чаще бедняков, которые ничего лучше сыскать не могли. Каким образом похороны кого-то из этих людей могли заинтересовать матушку, а то и переменить ее жизнь, Саша не знала. Но все-таки рискнула наугад пойти по кладбищенской дорожке.
Стараясь размышлять логически, Саша полагала, что похороны были где-то совсем недалеко от ворот – иначе, как бы мама их заметила? С другой стороны, те захоронения, что ближе – старые невероятно, некоторые аж середины восемнадцатого столетия.
Земли эти, позже названные Старой и Новой Деревнями, при Петре Великом принадлежали Остерману, при Елизавете Петровне – графу Бестужеву-Рюмину, да так и закрепились за его потомками. Земли на северной окраине столицы не считались большой ценностью, и меняли своих хозяев еще много раз, пока, наконец, их не поделили на клочки да не стали продавать под дачные участки.
Благовещенский храм тоже повидал всякого. Первый, деревянный, выстроенный еще графом Бестужевым-Рюминым для своих крестьян, переселенных из Малороссии, сгорел в начале столетия после попадания молнии в купол. Но вскоре отстроили новый, каменный, с двумя приделами. Близь него открыли и сиротский приют, действующий до сих пор.
А кладбище все ширилось с тех времен и по сей день.
Пройдя уж до самого конца дорожки, Саша беспомощно огляделась. Поежилась от холода и неприятных мыслей. Вокруг лишь темнели кресты и гортанно каркали вороны. Саша до боли в глазах вглядывалась в накарябанные на табличках имена – и ни одно не было ей знакомым. А сколько еще захоронений там, вдали от главной дорожки… И за целый день, наверное, не обойти.
Бестолковая была идея сюда поехать.
Ведь кладбище, ко всему прочему, еще и православное, а у матушки в роду да среди знакомцев сплошь иудеи да лютеране. Некого ей здесь знать.
Саша вдруг почувствовала себя ужасно глупо. Хорошо, что Юлии не сказала, куда едет, и, тем более, Степану Егоровичу. Не то на смех бы подняли – и поделом. А, быть может, и правду Юлия говорит, что она помешанная…
Саша сильнее вжала голову в плечи, будто бы боясь быть узнанной, и, ускорив шаг, поторопилась назад. Решила по дороге, что никогда в жизни никому не признается в глупых своих заблуждениях.
Первым ее порывом, как выбралась за ворота, было бежать домой немедля. Сказать, что прогуливалась, да и только. Однако в последний момент Саша все-таки решилась войти в храм. Погреться да немного привести в порядок мысли.
Саша любила этот храм. Привыкла, что здесь вечно и шумно, и душно, и народу невероятно много. Однако ж ей приятно было находиться рядом с мамой. Тем более зная, что здесь, в церкви, матушка не станет ни ругать ее, ни упрекать.
А еще Саша любила подолгу смотреть на икону святых мучеников Тимофея и Мавры. Они были молодыми супругами и пострадали за веру во времена гонений на христианство. Женаты они были всего двадцать дней – и погибли оба в страшных мучениях. Саша могла и полчаса простоять рядом с этой иконой, беспрестанно вздыхая и вглядываясь в печальные лица святых.
Мама же эту икону не любила. Она и в церкви бывать не любила, говорила, что душно. Саша и сама понимала, что матушка, воспитанная баббе-Бейлой, до конца жизни куда больше тяготела к иудейским традициям, чем к христианским. Однако ж церковь посещала исправно и всех постов придерживалась.
И все же, что такого увидела матушка у ворот в тот полдень в начале ноября?
Мысль о похоронной процессии все не давала Саше покоя, и в какой-то момент ее даже осенило. Если все же допустить, что похоронная процессия была, то запись о ней обязана была сохраниться в приходских книгах. И Саша даже знала приблизительную дату! Что, если набраться смелости, заговорить со служителями и попытаться узнать фамилию – кого хоронили. Вдруг одна из фамилий покажется ей знакомой?