Глава 13. Кошкин

Елена Андреевна Мишина была барышней невысокого роста, очень хрупкого телосложения, с большими доверчивыми глазами олененка, смотрящими прямо и проникновенно. В этом они даже были похожи с Александрой Васильевной. И на этом же сходство заканчивалась, поскольку робость и неуверенность мадемуазель Мишиной как будто вовсе были незнакомы.

Дверцу экипажа она отворила сама, сама же забралась внутрь, не дожидаясь, пока ей помогут, и выбрала то место, которое понравилось ей. В дороге же столь открыто рассматривала обоих сыщиков, что это граничило с бесстыдством. Даже Кошкин смутился, чего с ним давно уже не бывало, а Воробьев и вовсе затих в углу, не проронив за поездку ни слова. Еще немного, и Мишина первой начала бы задавать вопросы, наверняка неудобные, а потому Кошкин поспешил опередить ее хотя бы в этом.

– Давно вы служите у Соболевых, Елена Андреевна?

– Пять лет.

– Довольны местом?

Кошкин спросил это с понимающей улыбкой, рассчитывая на какую-никакую откровенность. Но Мишина ответила бесстрастно и коротко.

– Вполне.

– Ваши родители живы? К какому сословию принадлежат?

– Я никогда не знала своих родителей, я выросла в сиротском приюте.

Мишина ответила и вздохнула. Скорее, это был усталый вздох, а не печальный. А после, переведя взгляд с лица одного сыщика на другого, она уточнила:

– Полагаю, вам нужны подробности? Что ж, мои родители, думаю, сделали для меня лучшее, что могли, а потому не виню и никогда не винила их. Мой отец, должно быть, был младшим офицером, потому как меня приняли в Николаевский сиротский институт, где я получила весьма достойное образование. По завершению я вернулась в приют, где выросла, и три года преподавала девочкам словесность, арифметику и музыку. А после одна из попечительниц приюта порекомендовала меня Соболевым – они как раз искали гувернантку для дочери. О большем я и мечтать не могла.

Рассказ был невеселым и совсем не вязался с внешностью этой барышни, которая, ко всему прочему, была очень миловидной и не чуралась подчеркивать это кокетливым нарядом и модной прической из подвитых светло-русых волос. Очень противоречивый рассказ.

– Это правда? – с живым интересом спросил Кошкин. – Вы никогда не мечтали о большем?

– Я полагаю, что мечтать вовсе вредно, – не моргнув глазом, ответила Мишина. – А для девушки, которой не на кого рассчитывать, кроме себя самой, это еще и опасно.

Кошкин хмыкнул, прищурился:

– Если не мечты, так цели у вас точно есть, не так ли? Выйти замуж, зажить своим домом?..

– Выйти замуж? Полагаете, все девушки ставят себе цель выйти замуж?

– Большинство… – поправился Кошкин.

– В таком случае, и большинство мужчин ставят себе целью быть женатыми – причем, удачно. Однако, к примеру, вы, Степан Егорович, все-таки не женаты. Хотя по возрасту и статусу уже давно должны бы. Интересно, почему?

Все-таки Елена Андреевна осмелилась задавать вопросы, и весьма щекотливые.

– Быть может, я просто не ношу кольца, – пожал плечами Кошкин.

– Нет, я знаю, что вы не женаты.

Мишина глядела на него доверчивыми глазами олененка и мило улыбалась. Должно быть, это сиротский приют научил казаться ангелом, даже если на самом деле ты мелкий бес в юбке. Слава богу, Кошкин на ее вопросы отвечать был не обязан.

– По моему опыту, люди, которые не стремятся быть женатыми, обычно очень не прочь связать свою жизнь с одним конкретным человеком, – с улыбкой отозвался он.

И, внимательно наблюдая за хорошеньким лицом гувернантки, отметил, как по нему пробежала тень. Неужто угадал?

– Если вы пытаетесь дознаться, не любовница ли я Денису Соболеву, то могу заверить вас, что нет. Денису Васильевичу уже сорок пять, а я не увлекаюсь пожилыми женатыми мужчинами.

Что ж, Елена Андреевна была убийственно прямолинейна.

– Его брат, полагаю, больше подошел бы вам по возрасту? – столь же прямо спросил Кошкин.

– Возможно. Но Николай Васильевич слишком легкомыслен и ненадежен. А кроме того, он не в состоянии содержать жену и дом: сам живет на полном содержании Дениса Васильевича. Право, будь я вольна выбирать, предпочла бы старшего брата, – она снова мило улыбнулась.

Бросив взгляд на лицо Воробьева, Кошкин без труда прочел, что ему эта девушка неприятна до крайности. Кошкину и самому было не по себе. Редко бывает так, что допрос хорошенькой девушки выматывает больше, чем даже допрос бывалого уголовника.

– Позвольте спросить, Елена Андреевна, с вашей подругой вы откровенны так же, как с полицией?

– Моя подруга, в отличие от полиции, не считает, что это я убила ее мать. А потому мне стоит быть с вами откровенной. Я всего лишь хочу прослужить у Соболевых до замужества Люси и не хочу неприятностей.

Что ж, логично…

– Я не считаю, что вы убили Аллу Соболеву, – все-таки заверил ее Кошкин. – Пока что вы не давали повода так думать. Однако гувернантка обычно непредвзята и лучше видит все, что происходит в семье. Вы ценный свидетель, Елена Андреевна, и только. И все-таки, могу я спросить: ведь это вы надоумили вашу подругу отнести дневники Аллы Соболевой в полицию? Зачем?

Мишина горделиво вскинула хорошенькую головку:

– Я уже говорила вам: Ганс Нурминен невиновен, а я считаю преступным не попытаться спасти невиновного от тюрьмы.

– Почему вы считаете, что он невиновен? – делано удивился Кошкин. – Вы с ним знакомы?

– Немного. И, поверьте, я успела понять, что он как я – уж очень дорожит местом. Такая хозяйка, как Алла Яковлевна – на вес золота. Убить ее, чтобы остаться без работы? Глупости! А если он настолько глуп, чтобы все-таки сделать это – то и признался бы тотчас. Не стал бы четыре месяца твердить, как попугай, что невиновен.

– Пусть так, – через силу согласился Кошкин. – Однако ваш совет касательно дневников мог навредить вашему хозяину, Денису Васильевичу – окажись я не тем человеком. А если Денис Васильевич узнает, от кого именно исходила идея… боюсь, вы сами можете лишиться места.

Конечно, Мишина слишком умна, чтобы не понимать этого. И все-таки она рискнула дать совет своей подруге отнести дневники в полицию. Неужели жажда справедливости сильней, чем страх «заработать неприятности»? Для Александры Соболевой – может быть. Но точно не для ее ушлой подруги. По крайней мере, Кошкин был уверен, что, не имея собственной выгоды, Мишина на подобный риск бы не пошла.

– Вы правы, – невесело подтвердила она, – я могу потерять место. Но все-таки мне важней, что я сохраню доверие Александры Васильевны. Если она вырвется из-под опеки своего брата – а я полагаю, что однажды она вырвется – то выиграю и я. Напрасно Денис Васильевич недооценивает Сашу. Хочется верить, что вы, господа сыщики, его ошибки не повторите, – Мишина одарила многозначительным взглядом обоих полицейских, хотя Кошкин так и не понял, на чем ее уверенность зиждется. А после вздохнула: – жаль, что пока все складывается не в пользу Саши. Мне жаль ее. Никто в доме не знает, насколько она несчастна, никто с ней не считается. А уж после открытия завещания ее матери, Юлия Михайловна вовсе перестала соблюдать даже видимость приличий. Обращается с ней, как с приживалкой. Порой, даже со мной она не так вольна в обращениях, как с ней. Молюсь, чтобы однажды Саша все-таки дала отпор…

Кошкин Александре Васильевне, разумеется, тоже сочувствовал, но, зацепившись за оброненную фразу, заостри все внимание на ней:

– А что не так с завещанием?..

– Не надейтесь, что я стану сплетничать о хозяевах, – снова Кошкину был адресован невинный взгляд лани и милая улыбка – будто все сказанное ею до этого не было сплетнями. – К тому же всего я и сама не знаю. Знаю лишь, что Саша теперь полностью во власти своего брата: что он пожелает, то с нею и будет. Захочет – выдаст за первого встречного, чтобы с глаз долой, а захочет – до конца дней запрет в своем доме. Саша только рада будет, если ее содержание да приданое племянникам достанется. Денис Васильевич хорошо выучил, за какие струнки дергать, чтобы желаемого от сестры добиться.

Полицейский экипаж тем временем с небывалым трудом, вязнув в грязи, утопая в лужах, но все же миновал острова Петербургской стороны. Вид эта местность имела самый захолустный: сплошь сады да огороды, перемежающиеся с деревянными одноэтажными домиками. Кое-где понемногу строились мелкие ремесленные мастерские, небольшие заводы да фабрики и, по всему видать, строиться будут и дальше, потому как на большее эти земли не годились. А так, хоть мостовые да фонари, даст Бог, появятся.

В Новой деревне ситуация была немногим лучше. Разве что мостовые, хоть на набережной да на главных улицах, все же имелись, и дома выше одного этажа встречались довольно часто. Дома деревянные, реже каменные, но, по больше части неухоженные, иногда вовсе брошенные. Дворянство прошлых лет любило эти места: кутежи, фейерверки, представления здесь не утихали когда-то. Оттого прошлое величие еще чувствовалось. Однако даже из тоски по былым временам немного находилось желающих добровольно запереть себя здесь. Кошкин, отодвинув занавеску экипажа, хмуро поглядывал на мелькавшие за окном неухоженные дачи, и снова утверждался в мысли, что добровольно в этих бывших дворянских дачах никто не жил. Только вынужденно. Оставшиеся или были невероятно стеснены в финансах, или… наказывали себя. Как Алла Соболева, которая вероятно, чувствовала свою вину за разбой в доме Бернштейнов. Недаром переселилась она на дачу вскорости после тех событий.

Дача Соболевой выделалась среди прочих домишек даже сейчас: розы, высаженные ею в мае, давно засохли, почернели от недавнего морозца, клумбы порядком были вытоптанные многократными посещениями полиции – но все-таки отдельные цветки были узнаваемы и сейчас, в середине сентября.

А на подъездной дорожке к дому, неаккуратно наехав на бордюр, был брошен чей-то чужой экипаж. Пара лошадей, еще запряженных, пощипывали жухлую траву с клумб. Кошкин насторожился, ибо гостей не ждал. Обратив на то внимание, отодвинула занавеску и мадемуазель Мишина. Хмуро поглядела, покачала головой и со вздохом откинулась на сидении.

– Николай Васильевич пожаловали, – сказала она.

* * *

Пятью минутами позже стало очевидно, что Мишина права: на дачу действительно явился младший брат Соболева. Да не один: с ним приятель и три развеселых девицы. Приехали, по-видимому, недавно. Николай Васильевич проводил для девушек экскурсию по месту, где убили его мать, а друг-товарищ разыскивал бокалы, чтобы угостить дам игристым вином.

Но визитерам младший Соболев как будто тоже был рад: представился со всем почтением, выслушал о цели визита и заверил, что постарается помочь.

Это был молодой человек лет двадцати семи-двадцати восьми – возраст не то, чтобы юный, но Соболев выглядел как раз юнцом, с совершенно мальчишечьими повадками. Невысокого роста, худощавый, с непослушными черными кудрями, темными же глазами – и это, пожалуй, их единственное внешнее сходство с сестрой. Александра Васильевна отличалась грубоватым лицом с крупными чертами – а Николай Васильевич внешность имел, что называется, смазливую. И, насколько мог судить Кошкин, больше походил на мать. Да и характер несдержанный и импульсивный заполучил от нее в наследство.

– Уверяю, что мы ничуть вам не помешаем, господа: считайте, что нас вовсе здесь нет! – весело сообщил он первым делом. – Тоскую, видите ли, по матушке, а потому все не могу изжить в себе привычку навещать этот дом…

Сообщил все это Соболев на бегу, поскольку подталкивал в спину двух девиц в дальнюю комнату. Впихнул их внутрь, отловил третью и отправил туда же. Все не мог найти ключ, чтобы запереть их там, а они не унимались – выглядывали поочередно, смеялись и звали всех мужчин, вместе с сыщиками, к ним присоединиться. Слава богу, помог друг-товарищ Соболева: завалился в комнату с бутылями вина в обоих руках – и девицы больше не выглядывали.

– Ох… право, не вовремя вы, господа! – освободившись ото всех, Соболев, наконец, выдохнул свободней. – И все же я рад буду помочь!

Соболев осекся, поскольку в дверном проеме показалась ладная фигурка Елены Мишиной: гувернантка все-таки покинула экипаж, хоть Кошкин и просил ее пока что этого не делать.

– Елена Андреевна!..

Соболев глядел на нее так, как кролики глядят на удава. Даже голос резко осип. Неужто беспокоится, что гувернантка расскажет о его похождениях брату? Он спохватился:

– Право, как это все не вовремя… но вы не представляете, как я рад вам, Елена Андреевна! Мы столь редко видимся в последние месяцы, что я уж позабыл, какая вы… Позволите проводить вас в гостиную?

Но взгляд Мишиной… Кошкин даже посочувствовал Соболеву, поскольку такой взгляд убивает любого мужчину. Елена Андреевна смотрела на него, как на пустое место. В прямом смысле. Глядя сквозь него, игнорируя прямой его вопрос, она лишь холодно обратился к Кошкину:

– Степан Егорович, мне нужно знать, надолго ли мы здесь? Меня еще ждут дела, насколько вы помните.

– Да-да, мы постараемся закончить, как можно скорее… – стушевался и Кошкин.

Столь же холодно и горделиво Мишина удалилась.

– Хороша девка, черт возьми… – очень негромко, но с пылом сказал ей вслед Соболев. – Но холодная, как снег! Я ни отца, ни брата, так не боялся, как ее боюсь. Если б не Юлия, невестка моя, она б весь дом в ежовых рукавицах держала…

Он столь недвусмысленно пожирал взглядом удаляющуюся гувернантку, что Кошкину пришлось кашлянуть:

– Часто вы навещали этот дом после смерти матери, Николай Васильевич? – спросил Кошкин.

– Что? Ну, бывало… Но надолго никогда не задерживался.

– Однако в погреб вы, вероятно, спускались? – Кошкин кивнул на пару бутылей с вином, которые приятель Соболева позабыл на столике.

– Разве что в винный! В садовницкой не бывал ни разу, если вы об этом. – И вдруг он сделался серьезным, поднял на Кошкина взгляд, который по холодности мог сравняться со взглядом Мишиной. – Всем сердцем надеюсь, что этого… человека повесят как можно скорей. Скажите, вы ведь не для того приехали, чтобы отыскать ему оправдания?

Кошкин даже не сумел возразить, что как раз для этого они и приехали. Снова кашлянул неловко и спросил:

– Мы можем поговорить наедине в спокойном месте?

– Да, разумеется, пройдемте в библиотеку.

Не забыв захватить по дороге бутыль с вином, Соболев двинулся вперед. А Кошкин чуть задержался – тронул Воробьева за плечо:

– Побеседуйте с этой компанией, пока они трезвы, – он кивнул на запертую дверь. – Особенно с приятелем. Мне нужно знать, в каких отношениях наш Николаша с братом, с матерью и с этой гувернанткой, которую он так боится.

Воробьев прежде не допрашивал никого: сведения он привык получать от пробирок и микроскопов, а не от живых людей. Были у Кошкина некоторые опасения, что тот запорет дело. Но все-таки рискнул. Приятеля Соболева он не считал очень уж важным свидетелем, а парню нужно на ком-то тренироваться.

Сам же прибавил шагу и поспешил за Николаем Васильевичем.

* * *

– «Губернаторское», мое любимое! – В маленькой пыльной библиотеке Соболев, не найдя бокалов, щедро разливал вино в два стакана и разглагольствовал. – Яков Бернштейн, мой дед по материнской линии, прославился когда-то этими винами. «Крымское», «Кагор», «Боярское» и его лучшее – «Губернаторское». Весь Симферополь его знал! С низов поднялся, всего сам добился, своим трудом и смекалкой. Вот это я понимаю, человечище был… Матушка говорила, я на деда похож, в их родню пошел. Как он – хоть с самим чертом договориться смею! Угощайтесь, Степан Егорович, я настаиваю! Иначе, не стану отвечать на ваши вопросы!

Он по-мальчишечьи рассмеялся, двигая к Кошкину стакан.

Даже в немытом стекле вино переливалось всеми оттенками рубинового и издавало весьма приятный аромат. Соболев и правда мог разобидеться, откажись Кошкин с ним пособутыльничать. Не под конвоем же его потом на допрос вести? И все же Кошкин шантаж не поддался.

– Побойтесь бога, Николай Васильевич, – тоже разулыбался он, как можно более располагающе. – Едва полдень пробило, а мне работать еще, как-никак. В другой раз – непременно.

– Государева служба – она такая, – все-таки понял его Соболев и, тоже не став пить, пригласил Кошкина сесть. Снова заговорил весьма горячо: – вы не подумайте, я благодарен вам безмерно за работу вашу, что так быстро душегубца сыскали, но… вот жаль мне вас, Степан Егорыч, ей-богу жаль. Я б так не смог! И начальство над вами один другого старше, и перед всеми ними кланяться да выслуживаться нужно. А главное – целыми днями в кабинетах штаны просиживать, бумажки перекладывать… как братец мой. Кому-то такая жизнь по нраву, не спорю, но мне… от одной мысли тошно становится.

– Денис Васильевич хочет, чтобы вы при нем в банке служили?

– Хочет… – горько вздохнул Соболев. – Будто только в его банке люди делом заняты, а все прочие интересы – блажь.

Кошкин кивал понимающе, а Соболев, с сомнением взглянув на него разок-другой, в откровения все же пускаться не стал. Вместо этого снова вскочил на ноги и, активно жестикулируя, указал Кошкину на темнеющий квадрат на пустой стене:

– Вот, полюбуйтесь… прежде здесь француз висел, пастораль какая-то. Матушка живописью увлекалась, а подлец все вынес, подчистую! И куда дел не признается. И шкатулка с украшениями пропала, и даже часы серебряные с каминной полки. Старинные часы, еще у Бернштейнов стояли. Ужасно это все, я, по правде сказать, до сих пор не могу прийти в себя…

Правду он говорил он или нет, Кошкин все не мог сообразить. Импульсивный, нервный, неусидчивый – на осиротевшего сына Николай Васильевич точно не походил. А впрочем, каждый переживает горе по-своему.

– Вы были близки с Аллой Яковлевной? – поинтересовался Кошкин.

– Да, разумеется… – Соболев бросил взгляд на Кошкина и неожиданно отмахнулся, – да кого я обманываю: матушка всегда одного Дениса выделяла. С ним, бывало, часами беседы вела, а стоило мне сюда к ней сунуться – так только жаловалась, что болеет, мол, никого не принимает, да спрашивала, когда уезжать собираюсь. Будто одни хлопоты от меня.

Вот тут младший Соболев не лукавил точно. Любви матери ему явно недоставало – как и его сестре. Пользуясь тем, что Соболев все-таки расчувствовался и пустился в откровения, Кошкин пошел ва-банк:

– Должно быть, для вас ударом стало, когда Алла Яковлевна отписала свое состояние Денису Васильевичу, а не вам?

Кошкин это лишь предполагал, разумеется – после весьма красноречивого рассказа гувернантки Мишиной. И, кажется, угадал. Соболев бросил на него резкий, неожиданно серьезный взгляд и явно сдержал рассеянный вопрос: «Откуда вы знаете?».

Вместо этого снова опустился на стул, тяжко вздохнул и признался:

– Конечно, это стало ударом… еще каким! С ног сбивающим! Я даже разозлился тогда на мать, право слово… Я-то надеялся, что хоть после ее смерти все станет на свои места… то есть, что матушка отпишет мне причитающуюся по праву долю. Ведь все эти средства, Степан Егорович, на которые существует банк Соболевых – эта средства Бернштейнов. Матушкины средства, не отца! Батюшка мой, Василий Николаевич, человеком был честным, я любил его ей-богу! Но брак его был выгоден ему в первую очередь, а не Бернштейнам. Он и приданое солидное получил, и связи, и должность. И надеялся, разумеется, что, когда Яков Бернштейн упокоится, то доля от бизнеса ему достанется. Хотя бы треть. Но нет, Яков Бернштейн был человеком мудрым и справедливым: трое детей у него было – на троих он наследство и поделил. Матушке треть досталось – не моему отцу. А со смертью ее братьев да племянников, она так и вовсе стала хозяйкой всего… Не считая малолетних детишек, Люси да Пети. Номинальной хозяйкой, конечно: в банке-то матушка и не бывала ни разу за всю жизнь. И все же хозяйкой. Яков Бернштейн поступил по справедливости – я ожидал, что и матушка, когда ее время придет, поступит так же. Поделит наследство между всеми детьми. А она… А ведь Денис ей даже не родной сын!

Николай Соболев выкрикнул это нервно, исподволь – и, кажется, тотчас пожалел, притих.

Для Кошкина сказанное о старшем Соболеве не то чтоб стало большой новостью: по возрасту тот вряд ли годился в сыновья Алле Соболевой, которой на момент смерти было едва за сорок пять. И все же громко и вслух это сказано было впервые. По-видимому, афишировать отсутствие кровного родства с Аллой Соболевой не хотел именно Денис Васильевич. И, кажется, из-за этого самого завещания.

– Я не должен был вам этого говорить, – тут же опомнился Соболев, – это мелко, недостойно… но Денис – сын от первого брака отца, его мать умерла давным-давно, кажется, он ее и не знал толком.

Про себя Кошкин отметил, что нужно непременно выяснить обстоятельства смерти первой жены Василия Соболева. И всем сердцем понадеялся, что хотя бы в том случае была естественная смерть. Вереница жестоких убийств, так или иначе связанных с семейством Соболевых, всякий раз улучшающих их, Соболевых, финансовое положение, и без того уже превысила все нормы случайности. Но подозревать в чем-то Дениса Соболева или его умершего отца Кошкину не хотелось, безумно не хотелось.

Но, похоже, все к этому шло…

– И все-таки Денис Васильевич называл свою мачеху матушкой, – отгоняя дурные мысли и будто бы задумчиво произнес Кошкин. – Даже сейчас, после ее смерти, он ее так называет. Должно быть, он был к ней привязан, как сын?

– Да бог его знает, Дениса, к кому он привязан, а к кому нет! – отмахнулся, не раздумывая ни минуты, младший Соболев. – Она всего-то на семь лет его старше – какой там сын! Но он, конечно, с ней ласков был, обходителен, внимателен. Даже день рождения ее всегда помнил, подлец!

– А вы, стало быть, не помнили? – сдержал усмешку Кошкин.

– Помнил, разумеется! В ноябре… пятнадцатого, что ли.

Из документов Кошкин знал, что Соболева родилась в октябре, и не пятнадцатого, а семнадцатого. Но разочаровывать и без того горюющего сына, конечно, не стал.

– Матушке все это было приятно! – горячился, меж тем, Соболев. – Вот она его и выделяла, слушала, умником большим считала. Если что надумает, то первым делом с ним советовалась – не со мной, и даже не с Сашей, потому как Сашка никогда ничего толком не посоветует, слово сказать боится… Умом-то я понимаю, отчего матушка все Денису отписала. Потому что он, видите ли, надежный. Мол, деньги все не прогуляет, как я, и кошачьему приюту не отпишет, как Саша. Да только все равно несправедливо это, Степан Егорович, несправедливо!.. Будь у меня деньги – хоть немного, хоть начальный капитал, как у деда когда-то – то я б виноделием занялся всерьез! Я бы и насовсем в Крым перебрался, ей-богу. Там знаете климат какой? Не то что здесь… А может и женился бы, чем черт не шутит. Но Денис о виноторговле и слышать не хочет! Лишь содержание мне назначил – мелочь какую-то, чтоб с голоду не помер, и довольно! Лавочником меня зовет, едва разговор о виноделии заведу… будто это что-то обидное! Будто жена его не лавочница, а боярыня какая…

В дверь постучали – уже второй раз – и, увы, это сбило Соболева с мысли. Не то бы он что-то еще более интересное о своем семействе порассказал. А так он резко замолчал и, наверное, сам стал не рад, что разоткровенничался. Отвернулся к окну.

Кошкин, однако, сворачивать беседу пока не собирался, и визитеров игнорировал.

– Однако в том, что вашу матушку убил именно садовник Ганс Нурминен, вы с братом солидарны?

– Конечно! А кто, если не он? – совершенно искренне изумился тот. – Случайные грабители в дом бы не попали: дверь не взломана, а ключом открыта!

Кошкин согласился. И, немного успокоив бдительность младшего Соболева (которой и так было немного), перешел к самому деликатному вопросу:

– Николай Васильевич, как вы полагаете, знал ли ваш брат о завещании до смерти вашей матушки?

Впрочем, наверное лишь Кошкину этот вопрос казался деликатным. А Соболев, снова не подумав, запросто ответил:

– Не то слово знал! Поспорить готов, что он-то матушку и уговорил его составить да сам лично нотариуса к ней привез!

В дверь снова постучали, уже более настойчиво, и в этот раз даже послышался голос Воробьева:

– Степан Егорович, у вас все хорошо?

Выругавшись мысленно, Кошкин отворил дверь и, невесть как сдержавшись, ответил вполне ровным тоном:

– Да, у меня все хорошо. Как видите, я еще жив.

А про себя вспоминал, почему все-таки не подписал его рапорт, когда тот сам предлагал.

– Простите… – все-таки понял свою оплошность Воробьев. – Но здесь Александра Васильевна, и у нее срочный разговор – к вам.

Чуть дальше от двери и правда стояла сестра Соболева – с чуть растрепанными волосами, со сбившейся на бок шляпкой, с раскрасневшимся лицом и перепачканным в грязи подолом юбки. Неужто пешком шла от самого отчего дома? Зато глаза у нее горели как никогда – впервые, пожалуй, Кошкин видел ее такой.

– Что-то случилось? – насторожился он.

– Да! То есть нет, все, слава богу, хорошо, просто я узнала кое-что… это очень важно, прошу вас пойти со мной. Это близко, на Стародеревенском кладбище. Я поняла, что так взволновало маму тогда! Здравствуйте, Степан Егорович…

Только под конец разговора Соболева поняла, как нелепо все это выглядит. Раскраснелась еще больше, жалко улыбнулась и принялась приглаживать волосы.

* * *

Александра Соболева говорила много, путано, постоянно сбиваясь и краснея. А уж как увидела брата – едва ли заикаться не начала. И Николай Соболев сестре не обрадовался – оба они чувствовали неловкость и предпочитали друг от друга спрятаться. Чтобы хоть как-то привести девицу в чувства, Кошкин все-таки согласился отложить осмотр дома на потом и поехать с нею, куда она там зовет…

Гувернантка Мишина поехала с ними, не пожелала оставаться с Соболевым – оно и понятно. Но была мрачнее тучи, беспрестанно посматривала на часики и настойчиво просила поторопиться, когда сыщики с Александрой Васильевной сошли из экипажа у Благовещенской церкви.

И повела их девица Соболева прямиком на кладбище…

Место это было, прямо сказать, невеселое, особенно в такую погоду. Дорожка проложена лишь главная, все остальное – размытая дождем глина, в которой утопаешь местами чуть не по щиколотку. Понятно, где Соболева так перепачкалась. Но вела она уверенно, даже ожила в пути и снова стала разговорчивой. Только смущалась всякий раз, когда Воробьев, тот еще жук, как выяснилось, норовил придержать ее под локоток, чтобы он де не поскользнулась.

– Это здесь, Степан Егорович, недалеко… я дорогу хорошо запомнила, мне батюшка показал… – сбивчиво говорила Соболева, оборачиваясь к Кошкину. – Я в записях для вас все указала, что матушка в ноябрьских числах оставила эту фразу: «…в тот день в ноябре, у Благовещенской церкви, на Святом месте, у самых ворот, я увидала свой самый страшный кошмар, и опосля моя жизнь уж не была прежней…». Я дословно запомнила, Степан Егорович, так она мне в память врезалась… Ой! Спасибо, Кирилл Андреевич, я едва не упала… Так вот, я все время думала, что матушка увидела у ворот Гутмана. А нынче поняла, что нет. Она увидела похоронную процессию! Спасибо, Кирилл Андреевич, мне, право, неловко…

– И, вы полагаете, она узнала кого-то из этой процессии? – насторожился Кошкин.

– Да! Я все выспросила у батюшки, объяснила, сколь это важно… и он нашел в приходской книге запись. От 5 ноября 1893. В этот день и впрямь были похороны а после и отпевание…

– Кого? – поторопил Кошкин.

Но Соболева резко замолчала, притихла. Робко обернулась к нему и молвила:

– Мы пришли…

Захоронение, если сравнивать с прочими могилами, было богатым. Ухоженная сосенка в углу и несколько розовых кустов – эти были не засохшими и не вымерзшими, а вполне живыми, багрово-алыми, с острыми, как иглы, шипами. Участок, обнесенным невысокой чугунной оградой, и два темно-серых гранитных памятника с золочеными буквами-именами.

«Глебов Сергей Андреевич» и «Глебов Сергей Сергеевич». Отец и сын?

– Так ваша матушка наткнулась на процессию похорон Глебова… – Кошкин потер лоб, еще не понимая, что это все значит.

– Да! – подхватила Соболева. – Похорон Глебова-сына. Сергея Сергеевича. Видите даты? 1878-1893. Пятнадцать лет, совсем мальчик. Господи, жалко-то как… – Соболева торопливо присела у памятника, чтобы убрать пожухлые листья. – Мама увидела в толпе знакомое лицо Сергея Андреевича, своего старого знакомца. И, разумеется, не могла его не поддержать в такой день. Даже все обиды, наверное, простила!

Сам Кошкин припомнил, что точного адреса дачи Сергея Глебова вдова Соболева никогда в дневниках не указывала. Но дача точно находилась на Черной речке и, вероятно, в Новой либо Старой деревне. А другого кладбища вблизи просто нет. Неужто все эти годы Глебов с семейством жил на той старой даче? Когда он успел обнищать, интересно? Ведь в шестидесятые годы слыл богачом…

– Может, и простила. Но, выходит, Глебов сказал вашей матери что-то такое, что перевернула ее жизнь с ног на голову – как она пишет.

– Выходит… – робко согласилась Александра Васильевна. – Или же ее просто потрясла смерть этого мальчика?

– Едва ли. Мальчика она не знала. Ведь она не была дружна с Глебовым и его семьей все эти годы? – Кошкин испытующе посмотрел на Соболеву – все ли она рассказала?

Девушка тотчас смутилась. Поднялась и отряхнула юбку.

– Нет, не была. По крайней мере, я об этом не знаю, а матушка… право, у нее столько тайн, оказывается, что теперь уж я ни за что поручиться не могу. Но о Глебове она никогда не упоминала. И, даже внимательно прочтя все ее дневники, я и предположить не могла, чтобы такой человек, как Сергей Глебов, женился бы и обзавелся семьей. Чего только не бывает… Даже вообразить не могу, что такого он мог сказать матушке на похоронах сына.

– Во время процессии ваша матушка могла увидеть не только Глебова, но и, скажем, господина Лезина. Или даже Гутмана, – предположил Кошкин. – Кто знает, может, старые товарищи дружили все эти годы.

– Да, могла… – рассеянно признала Соболева.

– С каторжником-Гутманом едва ли, – поторопился возразить сам себе Кошкин, – но вот Лезин… право, я бы навестил этого господина, покуда хотя бы он жив.

Ведь имя на втором памятнике красноречиво говорило о том, что Сергей Андреевич Глебов, тот самый знакомец вдовы Соболевой из дневников, вскорости ушел вслед за сыном. Он умер совсем недавно, судя по датам и месяца не прошло. Обычно на свежих могилах цветов – гора в человечески рост. Но погребение Глебова-отца было удивительно скромным. Засохшие гвоздички и те же розы, яркие и пышные. Да лампадка, кем-то заботливо зажженная не так давно – наверное служителями церкви…

А Соболева, будто его мысли подслушав, поспешила доложить:

– Ах да, совсем забыла, Степан Егорович! Батюшка сказал, что сюда, к Глебову, часто ходит женщина… пожилая, светловолосая… – Кошкин насторожился. Что еще за женщина? А Соболева рассеянно пожала плечами: – так он сказал.

– Жена, наверное, – предположил Воробьев, и Соболева, удивленно на него обернувшись, кивнула.

– Да, наверное жена… я не подумала об этом.

Воробьев, стоя у памятников, молчал, не проронил ни звука за все время, ибо ни фамилий этих, ни обстоятельств непростой юности погибшей вдовы попросту не знал. Но живой взгляд за стеклами очков подсказывал, что внемлет он каждому слову, и все подмечает. И позже, хоть Кошкин этого и не хотел, наверное придется рассказать ему подробности о дневниках.

А впрочем, может, он и подскажет что-то дельное.