Глава 14. Роза
август-ноябрь 1866
Господин Лезин, выходит, знал мужа Розы лучше, чем она сама: все получилось в точности, как он обещал. Наутро после памятного ужина с гостем-чужестранцем Шмуэль не вспомнил почти что ничего. Не помнил, почему Роза выставила его на ночь из комнат, не помнил причины ссоры, не помнил даже имени этого проклятого серба.
– Ты что же не помнишь и как… государя обещался убить? – чуть слышно, шепотом спросила Роза.
И увидела, как округлились глаза мужа – в ужасе:
– Я так сказал?..
Он сжал собственные виски пальцами, а потом, будто обессилив, сполз с дивана на пол. Обнял ноги Розы, уронил голову на ее колени:
– Вэй из мир, вэй, вэй…7 – прошептал с болезненным стоном.
Шмуэль никогда не говорил на идише или иврите – только на хорошем правильном русском. Хотя нет, Роза припомнила, что в день их свадьбы, едва они вышли из церкви, Шмуэль крепко обнял ее и прошептал на самое ухо: «Ани мет алаих!8». Прошептал горячо, страстно. Она без сомнения поверила тогда ему! Поверила и теперь.
Руки Розы сами собой опустились на его голову и ласково зарылись в курчавые волосы.
– Все будет хорошо, не бойся… – тоже шепотом сказала она. – Никто ничего не узнает, ведь твои друзья тоже едва ли что-то помнят.
– Наверное, – он поднял голову, ловя ее взгляд. – Роза, милая, я клянусь, что никогда бы… у меня и револьвера нет! Да я бы и не смог!
– Я знаю, Шмуэль, знаю! – В порыве чувств – от радости, что он и правда говорил вчера не всерьез – Роза даже припомнила те его слова, возле церкви, и прошептала, чтобы только успокоить: – Ани мета алаих, амуд шэли…9
Он улыбнулся. И тут же болезненно поморщился, опять роняя голову ей на колени:
– А я умираю от этого вина. Что столь отвратительное мы пили вчера?
– Это ведь «Губернаторское»! Считается лучшим из виноделен моего отца: Сергей Андреевич так хотел его попробовать, что невесть где раздобыл целый ящик. Мне казалось, ты вполне разделяешь вкусы своего друга, глупенький, – она рассмеялась, перебирая его волосы.
– Да, оно приятно на вкус, но как же болит голова…
– А я говорила! – рассмеялась Роза.
– Согласен, ты мудрее меня, моя милая, впредь всегда буду тебя слушаться!
Ах, если бы…
Внезапно став серьезной, Роза, едва ни с мольбою, сказала:
– Шмуэль, давай скорее уедем из этого дома, прошу тебя!
И еще радостней ее сердце забилось, когда любимый, глядя ей в глаза, осмысленно и убежденно кивнул:
– Да, надо уехать. Мне сперва казалось хорошей идеей остановиться здесь, но теперь уж не уверен… Мне бы хотелось уехать с тобою Роза от всех прочих. В Европу, куда-то на юг, может быть в Неаполь или на Корсику, где родился Наполеон…
– Или в Венецию! – вспыхнула Роза, припомнив, что свою любовь героиня одного из романов нашла именно в Венеции.
– Или в Венеции, – согласился Шмуэль с ласковой улыбкой.
Роза тогда наивно подумала, что, если он согласен уехать с нею в Венецию, то уехать к папеньке с маменькой на Васильевский остров согласится тем более…
А впрочем, о сказанном во время тяжкого похмелья молодой муж забыл так же скоро, как и о сказанном до него. К вечеру снова был сытный ужин с переизбытком спиртного, и увещеваний Розы Шмуэль снова слушать не хотел. На третий день – ненавистный серб еще гостил в доме – история повторилась вплоть до деталей. Но теперь уж Роза, подобно Валентине Журавлевой, разругалась с благоверным и, отказавшись присутствовать в столовой, в слезах убежала к себе.
Выплакавшись, все-таки спустилась вниз и по гомону голосов поняла, что пир в самом разгаре.
Однако сон не шел, и Роза не придумала ничего лучше, как уединиться в одной из зал подле столовой. Это оказался музыкальный салон. Роза неважно играла на фортепиано, однако все же села к инструменту. Не зажигая в комнате света, начала медленно перебирать клавиши. И даже не услышала, как скрипнула дверь за спиной. Только нетрезвый голос.
– Валенька, ты? – Голос принадлежал Глебову.
– Нет, Сергей Андреевич, вы… вы обознались…
Но Глебов как будто даже обрадовался такой встрече:
– Роза Яковлевна! Играете, значит? Позволите мне присесть?
В полумраке Роза его почти не видела – но сразу почувствовала ужасающий страх, который сковал каждую ее мышцу. Даже язык не слушался. Выгнать Сергея Андреевича из комнаты в собственном его доме она, конечно, не сумела… А Глебов, и не дожидаясь приглашения, тяжело плюхнулся на узкую скамейку подле фортепиано. Ту самую, где уже сидела Роза. Чтобы не упасть, прижался непозволительно тесно, совершенно по-свойски притянул ее за талию еще ближе.
– Пустите, пустите, вы что!.. – запричитала Роза, пытаясь разорвать кольцо его рук – безуспешно, разумеется.
Глебов нетрезво рассмеялся и уже уверенней положил вторую руку на корсаж ее платья. Бессовестно сжал грудь под ним и грубо потянул нежные кружева, старясь оголить плечо. Послышался треск материи, под который Глебов, окончательно обезумев, принялся целовать ее шею и ключицы:
– Ну что вы, право слово, Роза Яковлевна… будто не видите, что я по вам с ума сходил с самого первого дня нашего знакомства…
– Да что вы делаете! Пустите, пустите!
Роза и не подозревала прежде, насколько она слаба, потому как Глебов ее сопротивлений словно вовсе не чувствовал. Добилась она только того, что соскользнула с табурета, больно ударилась об пол и оказалась полностью прижатой к паркету тяжелым телом Глебова.
И тогда-то ей вдруг показалось, что этому безумию конец, потому, что на ее лицо явственно легла полоска света – из только что приоткрывшейся двери. Кто-то стоял там, за порогом. Роза даже как будто видела тень.
Решив, что ее просто не слышат, Роза выгнулась и изо всех сил закричала:
– Помогите! Помо… – Глебов тотчас зажал ей рот огромной, отвратительно пахнущей жиром лапищей, но там, за дверью, ее все равно успели услышать. Просто не могли не услышать!
Только дверь так и не распахнулась полностью, и кто-то – Роза не видела кто – все еще стоял за ней. Стоял и чего-то ждал.
В какой-то момент сделалось столь невыносимо слушать, как рвется шелк ее платья, чувствовать, как грубые пальцы оставляют синяки на бедрах, и уворачиваться от жирных поцелуев, что Роза сдалась. Обессилила. Перестала кричать и сопротивляться – лишь отвернулась, зажмурилась, чтобы не видеть его лица. И беззвучно плакала. Почему-то именно это сыграло роль. Глебов вдруг затих, отпрянул, прекратив ее мучения, и только рассеянно пробормотал:
– Простите, Роза Яковлевна… я обидеть вас не хотел… я обознался… да, обознался! Думал, вы Валенька…
Только теперь дверь и распахнулась: в комнату вихрем влетел Гершель Лезин и сходу укрыл Розу до самой шеи своим сюртуком.
– Ну-ну, Роза Яковлевна, вас более не тронут, клянусь, – сдержанно посочувствовал он. – Встать сможете?
Роза не желала отвечать ему, она не желала разговаривать вообще ни с кем в этом доме. Только плакала и закрывала лицо руками.
– Гершель, я… ну обознался, ей-богу, здесь темно было… – лепетал Глебов и торопливо застегивал штаны.
– Сделай милость, пойди к черту, Глебов! – гаркнул на то Лезин – и его друг немедленно испарился.
Решив, что сама Роза не встанет, он поднял ее на руки и уложил на софу. Прошипел яростно:
– Мерзавец! Какой мерзавец… и муж ваш не лучше! Зачем вы спустились сюда среди ночи?!
Но Роза его ровно не слышала. В голове крутился один-единственный вопрос, который она и поспешила задать:
– Вы ведь стояли за дверью, Гершель, я видела… отчего вы сразу его не прогнали?
– За дверью? Меня горничная позвала. Только что! Сама войти побоялась… Право, стоит за доктором послать, вы совсем плохи.
– Нет! – вскричала Роза. – Не нужно. Позовите Шмуэля… А впрочем, нет, и его не нужно…
И заплакала того сильней.
– Да уж, мужа вашего звать и впрямь бесполезно – он в столовой крепко спит, я сам видел. Роза, – Гершель приподнял ее голову, чтобы заглянуть в глаза, и вкрадчиво сказал, – и когда проспится, пожалуй, не стоит ему ничего говорить. Простить этого Глебову он не сможет, а значит, кто-то из них умрет. И, боюсь, это будет не Глебов. Он отлично стреляет.
А ее муж, по собственному его признанию, и револьвера-то не имел.
– Так что же мне делать?..
– Уезжайте домой. Как я и говорил, просите прощения у ваших родителей – они примут и вас, и Шмуэля. Я очень хочу, чтобы вы были счастливы, Роза, несмотря ни на что. А этот мерзавец свое еще получит – о том не беспокойтесь.
Произнеся последние слова, Гершель поднес ее руку к своим губам и легонько, будто боясь испугать, поцеловал.
* * *
Вскорости после безумной этой ночи Роза и правда вернулась домой. Только вышло все совсем не так, как обещал Лезин.
Когда Роза – следующим днем – завела разговор с мужем, что им непременно нужно уехать и просить прощения у ее родителей, тот и слышать ничего не захотел.
– И что мне – в приказчиках у твоего батюшки бегать?! На подачки его жить? Радоваться, что богатую невесту заполучил? Плохо ты меня знаешь, оказывается!
– Да хоть бы и приказчиком! – вскричала в ответ Роза, доведенная до белого каления. – Иначе на что мы с тобою жить станем, как не на его подачки? На фотокарточки твои!
Шмуэль побледнел. Отошел на шаг. В глазах его Роза прочитала разочарование. Должно быть, Валентина никогда бы не сказала таких обидных слов. Но Валентина не пережила того, что пережила она – и идти сейчас на попятную Роза не собиралась!
И Шмуэль, осознав это, уже не очень уверенно произнес:
– Серб, товарищ Глебова, нынче утром поездом поехал на Варшаву, а оттуда на Родину. И Глебов вскорости к нему ехать собирается. Правым делом мечтает заняться. Нас с собою зовет. Нас обоих.
– Нет!.. – мотнула головой Роза. – Ни за что!
– Я понимаю, это не Венеция… но в Сербском княжестве теперь не так как раньше, там спокойно, и турки почти все поуезжали… Или ты из-за Глебова ехать не хочешь?
Роза молчала. Возможно, надеялась, что он догадается сам.
– Я отметил, Роза, что последние дни ты смотреть на него не можешь. Вы в ссоре?
– Нет… – вздохнула Роза.
Гершель прав, нельзя ему говорить – все еще хуже станет. Но и поехать куда-то с Глебовым, снова жить с ним под одной крышей, за его счет, Роза не могла. И не собиралась.
Муж нахмурился, совершенно не понимая ее недомолвок и явно устав от них.
– А я и впрямь собирался ехать, уже пообещал. И, потом, даже Валентина едет с Глебовым – театр оставила ради него!..
– Ах, снова Валентина! – вскричала Роза. – Ну так и езжай с ними, третьим, авось назад отобьешь свою актрису!
– Быть может, и поеду, и отобью! – взорвался криком Шмуэль. – Она, по крайней мере, меня всегда понимала!
И, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка, ушел прочь.
Тем же вечером Роза умудрилась повздорить с самой Валентиной – уверенная отчего-то, что жаловаться ее благоверный отправился именно к бывшей любовнице. На ночь в спальню мужа она снова не пустила, а проснувшись наутро далеко за полдень, обнаружила, что он вовсе уехал. И Валентина уехала – так ей показалось.
Обозленная, Роза села писать матушке. Рассказала, что гостит у друзей, что жива, здорова, и что непременно вскорости ее навестит. Про себя решила, что и впрямь навестит – со Шмуэлем или без него. И упросила лакея доставить письмо немедля по домашнему своему адресу.
Глебова Роза весь этот день избегала. Лишь к вечеру, Лезин невесть как уговорил ее поехать с ними смотреть фейерверки в сад Излера.
А Розе утопиться хотелось – какие уж тут фейерверки? Но все же она поехала.
* * *
Много позже Роза поняла, что, наверное, братья выпытали ее местонахождение у лакея, доставившего матушке ее письмо тем утром. Как бы там ни было, Осип и Борис выследили ее, схватили прямо среди разговора с мужем и бесцеремонно бросили в седло. Увезли домой. Заперли в ее девичьей комнате. Гвоздями приколотили тяжелый навесной замок на дверь и отворяли его только для того, чтобы принести ей питье и еду. Окна не трогали, видно решили, что из комнаты на третьем этаже ей никуда не деться.
Да и Роза и не пыталась сбежать, даже не мыслила о том…
Едва она оказалась в родительском доме, как тотчас перестала быть мужней женой и объектом чьего-то вожделения. Мерзавец Глебов. Пройдоха Лезин. Веселый, в вечном ощущении праздника дом, из окна которого ей порою хотелось выброситься. Нагая Журавлева в лодке среди цветов. Живая она была или нет – Роза долго еще не знала. Да уже и не хотела знать. Все это стало нереальным, будто безумный сон. Чьим-то далеким прошлым.
Даже Шмуэль.
Пожалуй, лишь его судьба интересовала Розу, но о нем она тоже не знала ничего. Первое время даже думала, что братья попросту убили его на той тропке у Черной речки…
Здесь и сейчас Роза была сестрой и дочкой. Нашкодившей непослушной девчонкой. Крепко знающей, что виновата, и готовой понести справедливое наказание. И наказание не заставило себя ждать. Сперва матушка, задрав ей юбки, так отхлестала хворостиной так, что Роза несколько дней не могла сидеть. Но то оказались цветочки. Роза даже радовалась матушкиным визитам, поскольку первое время она была единственной, кто вовсе навещал ее, запертую в спальне.
Отец с нею не разговаривал. Даже видеть ее не желал – Роза только слышала через дверь его голос, когда он беседовал с матушкой или братьями. И голос этот, брезгливый, с явными нотками отвращения – отвращения к ней, его единственной дочери – разрывал Розе душу. Она готова была в ногах у него валяться, руки целовать, чтобы только батюшка, как раньше, сказал ей хоть одно слово. Пусть и не ласковое – любое.
Матушка ругала ее почем зря, выговаривала, что она опозорила семью, опозорила их всех, даже невестку и младенца-племянника. Что младший брат теперь не сыщет себе хорошей жены, поскольку двери в приличные дома им попросту закрыты. А главное, что никто не станет вести дел с ее отцом, и они все умрут в нищете. Все из-за Розы. Правда то или нет, но матушка верила в это – голос ее неподдельно дрожал, а глаза были полны слез. Поверила и Роза.
Потом братья стали понемногу говорить с нею. Пусть через губу и строго по делу, но все же. Выспрашивали, кто он, ее муж, кто их венчал и где. Выпытывали про Глебова, про Лезина, про Журавлеву.
А потом… должно быть, матушка над нею сжалилась. И братьев приструнила. Ибо Розу вдруг начали считать не виновницей всех бед человеческих, а безвинною жертвой. Обманутой со всех сторон. Матушка плакала, а к Розе привели лютеранского священника, который объяснил ей, что Шмуэль воспользовался ее доверчивость, увез ее от родителей тайно, преступно. Не сказал, что еврей, а это большой грех. Обманул. А значит, и брак их ровным счетом ничего не значит. Недействителен, если говорить официальным языком.
– Ведь консумирован брак не был? – строго спросил пастор.
– Не был… – чуть слышно пролепетала Роза то, что он желал услышать.
Разумеется, она понятия не имела, что это слово значит.
Однако ж пастору она не верила. Как-так недействителен? Все по канонам было! Она стояла в церкви в подвенечном платье, и тот другой пастор что-то говорил им…
Поверила Роза позже. Когда братья привезли, а мушка передала ей – осторожно, как величайшую ценность – письмо от Шмуэля. Единственную за все время разлуки весточку от него. Гет10. Разводное письмо из двенадцати строк, написанных его рукой. В письме он говорил, что нашел у жены ущерб, а потому отказывается от нее.
Она и правда была свободна отныне.
Однако с той поры в Розе будто умерло что-то. Жалость к себе, глубочайшее чувство вины уступило место полному безразличию ко всему. Ко всем. Она послушно делала, что говорят братья; под их диктовку написала несколько писем, обвиняющих Шмуэля во всем, в чем только можно; подтвердила то же полицейским чинам, привезенным к ней туда же, в ее комнату.
А потом был суд, хотя Роза даже не понимала, кого судили. Вероятно, ее саму за все ее прегрешения…
Однако она точно знала, что все то время, пока господин судья задает ей жестокие вопросы, в просторном, богато украшенном зале, в самом его центре, сидит он, Шмуэль. Знала, думала о нем, но так и не осмелилась даже глаза скосить в его сторону.
– Свидетель, вы подтверждаете, что Гутман состоял в любовной связи с убитой девицей Журавлевой?
«Значит, все-таки убитой…» – только сейчас и осознала Роза, не понимая толком, что по этому поводу чувствует.
– Свидетель! – прикрикнул господин судья. – Отвечайте на вопрос!
– Да, подтверждаю… – прошелестела Роза.
«Мне ее все-таки жаль… да, жаль, никто не заслуживает столь нелепой смерти…»
– Свидетель! Отвечайте на вопрос, не затягивайте заседание! – снова прикрикнул судья, а Роза, к своему ужасу, поняла, что не слышала второго его вопроса.
– Простите, господин судья… что вы спрашивали?..
По залу пошел неодобрительный гомон, и судья, будто вбивая гвозди в умирающее тело Розы, несколько раз ударил молоточком по дереву.
– Тишина в зале суда! Свидетель, я повторяю вопрос, вы подтверждаете, что в день убийства девицы Журавлевой Гутман отсутствовал без вести до самого вечера?
– Да, подтверждаю…
«Нужно взять себя в руки… нужно как-то пережить этот безумный день… Он смотрит на меня сейчас? Должно быть, смотрит…»
– Свидетель, вы подтверждаете, что видели следы от ногтей на щеке Гутмана в день убийства девицы Журавлевой?
– Да, подтверждаю…
– Громче, свидетель! Суд не слышит, что вы там шепчите!
– Подтверждаю… – Голос прозвучал чуть громче, однако все равно показался Розе жалким и писклявым.
– Свидетель, вы подтверждаете, что эти фотокарточки принадлежат Гутману?
«Он точно смотрит на меня! На кого же тут еще смотреть?» – Роза покусала губы, чтобы они сделались ярче.
– Какие фотокарточки? – искренне не поняла она.
– Соберитесь, свидетель, вы тянете время!
Лицо господина судьи пошло красными пятнами, а секретарь выложил перед ней пачку карточек. Вид белого, бесстыдно красивого тела смеющейся Журавлевой, тотчас обжег Розу. Поднял в ее душе такую же волну живой ярости, как и в тот, первый, раз.
– Конечно они принадлежат Гутману! Кому же еще! – в этот раз судье не понадобилось просить ее говорить громче. – Это он во всем виноват! Он! Он убил ее, я знаю!
Вот только посмотреть на Шмуэля у Розы все равно не хватило смелости…
Чем закончился суд она в тот раз не узнала. Братья увезли ее, едва отпустил господин судья. Снова ее заперли в комнате, и дни потекли еще медленней и безрадостней, чем прежде.
Одно лишь изменилось. Чем дальше, тем сильнее Роза начала верить, что все сказанное ею на суде – правда. Что Гутман ее обманул, что жениться хотел исключительно ради связей и денег батюшки. Что тайно вожделел все это время мерзавку Журавлеву и что, не добившись от нее желаемого, подло убил.
И что Роза, по сути, такая же жертва Шмуэля, как и Журавлева. Журавлева, хоть и мерзавка, никто ведь не осуждает ее больше? Вот и Розу не станут. Даже батюшка со временем начал ее жалеть и потихоньку разговаривать.
Быть жертвой оказалось куда выгоднее, чем быть кругом виноватой. Только так Роза и примирилась со всем тем безумием, в которое превратилась ее жизнь.