Глава 15. Кошкин

«25 кислева (21 ноября 1866 год)11

Первый день Хануки (иудейский праздник света). Еще неделю назад сходила с ума из-за Шмуэля. Суд и весь этот ужас… должно быть, он меня теперь ненавидит. И пусть. Он виноват больше меня. Он совершил великий грех, убил Валентину Журавлеву. Теперь, сегодня, вижу это особенно ясно. Надеюсь и верю, что его накажут за все его грехи, за мучения Валентины и за мои. Усмирю в себе ненависть, не желаю сегодня думать о дурном.

На закате батюшка стал зажигать ханукию (светильник, что зажигают в течение восьми дней праздника Ханука), и – право, до сих пор не верится – он позволил мне быть со всеми. Я спустилась в большую комнату и вместе с матушкой читала «Леадлик нер шель ханука» («…зажигать ханукальную свечу»), а потом «Ше-аса нисим» («…сотворивший чудеса отцам нашим…»). Братья читать не стали. Зато Борис, старший брат, потом поцеловал меня и подарил кулек с шоколадом, как всегда дарил прежде. Как я плакала в тот вечер, как плакала…

Потом ели чечевичный суп, фалафель, пирог с сыром и, конечно, оладьи латкес. Совсем позабыла, а ведь утром матушка приготовила мои любимые суфганиет! С орехами и взбитыми сливками.

Как бы я хотела, чтобы все стало как прежде. Как раньше, до Шмуэля.

Будто Божье провиденье… я только сегодня поняла, что все мои тетрадки, в которых я писала у Глебова на даче обо всех этих днях… все они там и остались. На даче у него. Братья ведь меня увезли в чем была. И платье подвенечное, и сережки те с красным камнем, и колечки, и платье желтое с цветами, любимое. Все там осталось. Весь чемоданец, с которым к Шмуэлю сбежала. И тетрадки, конечно. Но не жалко, ничуть. Все правильно. Все это и должно остаться там, и пусть никогда-никогда ко мне не вернется. Ей-Богу, чтоб так и было. А нынче завожу новую тетрадку и теперь стану здесь писать».

* * *

Кошкин перечитывал эту часть дневников уже который раз. Раздумывал. Эта тетрадка, последняя их тех, что дала ему Александра Васильевна, охватывала совсем небольшой период жизни Аллы Бернштейн: с ноября 1866 по январь 1867. Однако ж исписана была вся, до самой последней страницы. Писала здесь Алла, тогда еще Роза, покуда была заперта в родительском доме. Фактов эта часть содержала немного, а состояла, в основном из чувств и переживаний самой Аллы. Но заинтересовала Кошкина совсем не этим.

Если Соболева сама, своей рукою, пишет, что дневники о времени нахождения ее на даче Глебова, остались там же, на даче – то как эти самые тетрадки (аж две) снова появились у Аллы? Ведь Александра Васильевна передала их вместе с прочими.

Кошкин пролистнул наугад несколько страниц «дачных» дневников. Из манеры письма было очевидно, что это не составленные позже по памяти записи, это именно те дневники, записи в которых Алла оставляла ежедневно.

Так как они снова попали к Алле? Неужто Глебов передал после похорон сына?.. Странно это.

Учитывая, непростые их отношения в прошлом, поверить в это сложно, но, кажется, после похорон Соболева и Глебов встречались еще, по крайней мере, один раз. Как минимум для того, чтобы он отдал ей эти дневники. Других объяснений Кошкин пока отыскать не мог.

* * *

Возвращаться в тот день на дачу Соболевых уже не стали: следовало доставить Александру Васильевну домой, а потом уж было поздно. Вечером Кошкин ужинал со старшим Соболевым, нужно было успеть забежать домой и переодеться. А потому остаток дня он собирался провести в конторе на Фонтанке и лишний раз перечитать дневники – быть может, что-то обнаружится.

И тогда-то совершенно некстати появился Воробьев.

Взглядом он задержался на тетрадке с акварельной обложкой, без сомнения сообразив, что это, но спросить, видимо, постеснялся. А Кошкин и не горел желанием рассказывать о дневниках. Он обещал Денису Соболеву, в конце концов, а не только его сестре.

– Прошу прощения, Степан Егорович, но вы просили меня допросить друзей Николая Соболева, потому я здесь…

– Узнали что-то дельное? – насторожился Кошкин. – Присаживайтесь.

Воробьев пожал плечами:

– Девушки, что были с ним – артистки кордебалета из театра в «Аркадии»12. Познакомились они с Соболевым вот только, накануне. Всю ночь развлекались в ресторане, а с утра пораньше Соболев позвал их на дачу. На лодке кататься.

– Прохладно уж для лодок-то… – хмыкнул Кошкин. – А приятель его что? Тоже накануне познакомились?

– Нет, приятель старинный, еще с гимназии. Андрей Захаров, разночинец, ныне студент. Родители в Тамбове. Говорит, в ресторане гуляли на средства Соболева, да и живут, в общем-то, оба на средства Соболева. Денис Васильевич младшему брату выписывает ежемесячное содержание. Кажется, весьма приличное. Однако ж недостаточное, чтобы заняться виноделием – а Соболев, по словам товарища, об этом только и мечтает.

– А Мишину он хорошо знает?

– Утверждает, что гувернантку Мишину никогда прежде не видел ни на даче, ни с Соболевым.

Ничего любопытного Воробьеву, в общем, выяснить не удалось. Да Кошкин и не ждал, ибо тогда отдал бы компанию на растерзание более опытным сыщикам. И все-таки был разочарован, вновь задумавшись, так ли ему нужен Воробьев в помощниках?..

– Не густо… – мрачно прокомментировал он, возвращаясь к дневникам.

Подразумевалось, что Воробьев на том и откланяется, но, совершенно не видя настроения начальника, тот ишь уселся в кресле поудобнее.

– Полагаю, Соболев-младший – обыкновенный бездельник, ничего примечательного. С вашего позволения, Степан Егорович, я бы присмотрелся сильнее к старшему брату. Как-никак, именно Денис Соболев более всех выиграл от смерти мачехи. Разве это не основы сыщицкого ремесла? Cui bono?13

Кошкин поймал себя, что безотчетно играет желваками и более всего мечтает сейчас, чтобы Воробьев просто убрался из его кабинета. Подозревать Соболева? Сомневаться в нем? Еще чего! Только этого ему сейчас не хватало! Ему нужна добрая дружба и поддержка банкира в деликатном вопросе со Светланой, а не основания, чтобы упечь его за решетку.

– А кроме того, те самые дневники, – Воробьев, все еще нечуткий к настроению начальства, кивнул на акварельную обложку, – разумеется, их мог взять лишь кто-то из домочадцев Соболевых. Александра Васильевна отчего-то подозревает жену Соболева… но, на мой взгляд, их вполне мог забрать ее брат. В последний раз она видела тетради перед завтраком – а Денис Васильевич уехал в банк все-таки несколько позже. Что вы об этом думаете, Степан Егорович?

Воробьев со вниманием ждал ответа, даже прищурился.

– Я думаю, – отозвался Кошкин, изо всех сил стараясь казаться бесстрастным, – что обсуждать виновность в столь варварском преступлении Дениса Соболева – это несерьезно.

– Но позвольте…

– Поверьте моему опыту, Кирилл Андреевич! Такой, как Соболев, действовал бы иначе, а не забил бы мачеху до смерти молотком.

Воробьев, конечно, был разочарован – но не смущен. Идеей вины Соболева он, похоже, увлекся всерьез.

– Напомню вам, Кирилл Андреевич, еще об одной зацепке, – сказал тогда Кошкин. – Цыганка, которую Ганс Нурминен повстречал на Финляндском вокзале, и которая, якобы, его опоила. Недурно бы найти ее и выяснить – правда это все или выдумка.

Воробьев оживился – и слава Богу.

– Да, вы правы, я тоже о ней думал, – подхватил он. Поправил очки: – неужто позволите мне заняться этим самому?

– Вполне. С допросом компании на даче Соблевых вы справились неплохо, – солгал он, – для первого раза. Возьмите людей и попытайтесь эту даму отыскать. Городовых поспрашивайте – наверняка помогут.

Отыскать цыганку в красной юбке на Финляндском вокзале – все равно, чтобы отыскать иголку в стоге сена. Но Воробьев бросился выполнять задание со всей прытью. И слава Богу. Значит, занят будет надолго.

Кошкин же, сверившись с часами, поспешил домой, переодеваться к ужину с Соболевым.

* * *

От переезда Светлана по-прежнему решительно отказывалась, ссылаясь, что стражника-полицейского для ее спокойствия вполне достаточно. И что квартиру эту она обживала целый год, привыкла к ней, полюбила Дуняшу и бросать все совершенно не хотела. Именно бытом Светлана была занята целыми днями и, как казалось Кошкину, это ее ничуть не тяготило.

Однако сейчас, она явно была недовольна, наблюдая, как Кошкин старательно наряжается в пикейный жилет и галстук, примеряет то синий, то черный смокинг для похода в ресторан – без нее. Раз, другой, третий она, будто нечаянно, прошла мимо гардеробной, стреляя в его сторону зелеными глазищами. И не выдержала, в конце концов.

– Не стоит злоупотреблять одеколоном, милый. Женщины страсть как не любят, когда на свиданиях мужчины пахнул лучше них.

– Я ужинаю в ресторане, но, разумеется, никаких женщин там не будет.

– Откуда ж мне знать? – едко выговорила Светлана. – В твои дела я не вмешиваюсь, а ты мужчина свободный. К тому же при должности и весьма видный. Уверена, девицы с тебя глаз не сводят.

Она подошла, убрала невидимую пылинку с его смокинга и встала рядом перед большим напольным зеркалом – будто проверяя, достаточно ли хорошо они смотрятся вместе.

Конечно, Светлана не ревновала его, она для этого слишком в себе уверена. Она лишь льстила его самолюбию, позволяя иногда одерживать реванш – ибо Кошкин-то ревновал ее каждую минуту.

И, хотя переживать этот реванш было приятно, Кошкин признался:

– Я ужинаю с Соболевым.

Светлана смутилась, отвела взгляд от их отражения в зеркале:

– С тем самым Соболевым? Ты в самом деле надеешься, что он нам поможет? Не хотелось бы мне, чтоб ты обсуждал нас с кем бы то ни было…

– Я не собирался обсуждать нас – скорее, разговор пойдет о Владимире Раскатове.

Кошкину было мучительно неприятно называть этого господина мужем Светланы, даже думать об этом было неприятно. Он осторожно коснулся ее щеки и вынудил все же посмотреть ему в глаза, потому как разговор сей был серьезным:

– Было бы чудесно, Светлана, если б ты помогла мне. К примеру, подсказала, были ли у Раскатова… кхм… близкие подруги? Ведь наверняка были?

– Нет, едва ли, Володя совсем не такой, – она поморщилась и снова отвернулась.

– У всех есть темная сторона. И этот твой Володя, не сомневаюсь, не такой плюшевый медвежонок, как тебе нравится думать. Что ж, раз ты ничего не знаешь, я сам покопаюсь в его биографии.

Светлана слабо мотнула головой:

– Не надо, прошу. Володя хороший человек. Не хочу, не желаю делать ему больней, чем уже сделала. Право, Степа, мне нравится все, как есть сейчас.

Может и так, но то, что есть сейчас, не нравилось Кошкину. Ему хотелось большего. Хотелось носить обручальное кольцо на пальце, называть Светлану своею с полным на то правом, хотелось проводить с нею дни и вечера не только дома, тайком, но и в театрах, в ресторанах, в парках. Идти с нею под руку и не ждать насмешку и осуждение в каждом встречном взгляде. Именно этого страстно желал Кошкин. И его обижало, что Светлане это все как будто совершенно не интересно.

– Что ж, тебе придется сделать больно или ему, или мне. По-другому не выйдет, милая, – терпеливо стал объяснять Кошкин. – И, поверь, если уж разбивать сердце, то лучше ударить сильно, но ударить один раз. А не по кусочку живой плоти сжигать на протяжении лет. Надо сделать так, чтоб он понял – отныне ты не с ним. Видишь ведь, пока ты мучаешься от жалости к нему и своей нерешительности, он все еще на что-то надеется.

– Да, но…

Господи, она ведь в самом деле его жалеет! Осознание этого вдруг взбесило Кошкина. Он перебил:

– И, потом, ты жалеешь его, но забываешь, что и мне сделала больно. Когда дала слово и не сдержала. Когда побоялась трудностей и вышла за своего плюшевого Володю, вместо того чтобы приехать ко мне в Екатеринбург, когда была так мне нужна. Боже, как ты мне была нужна тогда!

Закончив, выговорив то, что давно уж было на сердце, Кошкин хотел уж тотчас извиниться, обнять ее колени и искренне объяснить, что никогда ее не осуждал. Да только Светлана вроде бы и не обиделась. Стояла в его объятьях и чуть подрагивающими пальцами гладила его плечо. Будто успокаивала.

На правду не обижаются, а это, видимо, и была правда.

– Да, я и тебе сделала больно, – признала она покорно. – Прости, если сможешь. Никогда не хотела, чтоб ты стал таким из-за меня.

– Каким – таким? Жестоким?

«Не следовало этого всего говорить, точно не следовало, – выругал себя Кошкин. – Легче никому не стало».

Пытаясь исправиться, Кошкин поймал ее руку и поцеловал:

– Уж в этом не твоя вина – таким я всегда был, если помнишь. Служба, видишь ли, к мягкости не располагает.

Но Светлана только покачала головой, неизвестно что имея в виду. Снова убрала пылинку с его смокинга и отошла на шаг. Кошкин ждал и боялся, что ее глаза будут заплаканными, но нет. Светлана старалась казаться веселой.

– Тебе пора, должно быть, – напомнила она и улыбнулась. – И не забудь привезти мне пирожных из буфета. С лимонным кремом. Тогда я буду уверена, что ты думаешь обо мне, а не о хорошеньких цыганках из ресторана с их романсами.

* * *

Ужинать Денис Соболев пригласил в «Палкинъ» на углу Невского и Владимирского проспектов, разумеется, в отдельный кабинет, украшенный тропическими растениями, и с отдельным столом для бильярда. А услаждали слух гостей даже не цыганки с романсами, а арфистки, наряженные в шелк и золото. Но тоже весьма хорошенькие.

Соболев приехал чуть раньше и сам с собою разыгрывал бильярдную партию. Встретил Кошкина дружески – пожал руку и предложил выбрать из винной карты что-то на свой вкус. Выглядел спокойным и расслабленным, как всякий человек, отдыхающий после трудового дня. Кошкину показалось, что Соболев даже слишком спокоен, хотя наличие дневников его мачехи у полиции должно бы его волновать хоть немного.

Нет, Воробьев решительно не прав, полагая, что этот человек выкрал тетради из комнаты Александры Васильевны. Вздор!

Но червячок сомнений все же грыз, и казаться столь же расслабленным, как Соболев, не выходило. Еще и разговор со Светланой выбил из колеи. Кошкин подумал, что в этом взвинченном состоянии ему бы лучше вовсе отказаться от спиртного сегодня. Или, по крайней мере, ограничиться легким вином, а не излюбленным шотландским виски. Остановился на том самом «Губернаторском», благо в наличии у «Палкина» оно имелось.

– Не лучший выбор, – Соболев скривил губы и, щелчком пальцев подозвав официанта, велел принести что-то французское вдобавок.

– Николай Васильевич весьма хвалил… – прокомментировал Кошкин, как будто оправдываясь. – Это ведь вино ваших родственников, неужто настолько дурно?

– Ароматное, но голова после него, как чугунная. Не советую. Моя матушка так и вовсе «Губернаторское» ненавидела. Но Николай Васильевич, разумеется, больший специалист по винной карте, нежели я или она…

Кошкин улыбнулся едкому замечанию. А Алла Соболева и впрямь не раз и не два упоминала в дневниках о своей нелюбви к «Губернаторскому». Но Кошкин больше обратил внимание на другое:

– Алла Яковлевна была всего на семь лет вас старше, – невзначай отметил он, – вы всегда называли ее матушкой?

А Соболеву замечание определенно не понравилось. Он даже от закуски оторвался, отложил приборы, будто потерял аппетит.

– Знаете уже?.. – Но, невесело вздохнув, пожал плечами и продолжил беседу тем же ровным тоном. – Нет, я не всегда называл ее так. Однако ж теплые отношения у нас были с первого дня ее появления в отцовском доме. Мы дружили. Мне было десять, ей семнадцать – а казалась она и того моложе. Моя собственная мать, первая жена отца, умерла уже давно к этому времени, а Алла стать мне матерью и не пыталась. – Он усмехнулся. – Какая из нее мать? Девчонка, наивная и совершенно простая. Такой она была. Помню, вскорости после женитьбы, отец купил новый дом – не тот, в котором мы живем нынче, а другой, гораздо меньше. Но что мне, что Алле он тогда казался огромным, настоящим дворцом: столько комнат. Даже лестница была. Помню, как мы с нею наперегонки скатывались по перилам той лестницы и играли в прятки по комнатам, покуда новую мебель не внесли… Матушкой я стал называть ее гораздо позже. Скорее, в шутку. Так и повелось.

Соболев смотрел в проем двери на арфисток и ностальгически улыбался, пока говорил. А Кошкин слушал с большим интересом. Отчего-то у него легко вышло представить юную Аллу Соболеву, скатывающуюся по перилам. Из строгого дома отца – сразу в замужнюю жизнь. Беззаботной юности у нее никогда и не было. Пасынок, нужно думать, хоть немного ее развлекал.

А еще Кошкин подумал, что партнерам покойных Бернштейнов, должно быть, сподручней было иметь дело с прямыми потомками этих самым Бернштейнов, а не с сыном от первого брака второго мужа их непутевой дочери. С сыном приказчика, по сути. Соболев осторожен даже в мелочах, потому и предпочитал называться сыном Аллы Соболевой, а не пасынком.

И дневники мачехи, скрывающие столько любопытных подробностей, ему ох как нужны… как бы ни старался он делать вид, что это не так.

– Однако ж Алла Яковлевна все-таки перебралась жить на дачу в Новой деревне, несмотря на вашу дружбу, – заметил Кошкин. – Отчего?

– Острейшее чувство вины, я говорил вам, – пожал плечами Соболев. – Она что-то знала о нападении на дом Бернштейнов десять лет назад. И, потом, Юлия. У нее непростой характер, с нею трудно ужиться.

– А вы, получается, предпочли сторону жены? – Кошкин мягко улыбнулся, чтобы слова не выглядели обвинением.

Но Соболев оставался бесстрастным. Отрезал:

– Это было решением матушки, я не посмел ей возразить. И после переезда навещал ее так часто, как мог: дружба наша никуда не делась. Предвидя следующий ваш вопрос, Степан Егорович, скажу, что из любви и глубокого уважения к матушке, я никогда не обижу ее детей. Я обещал. Вы ведь наверняка уже слышали о завещании? Так вот, вопреки кривотолкам, я не настаивал, чтобы матушка отписала все мне. Алла пошла на это сама, не желая, чтобы состояние Бернштейнов, приумноженное моими трудами, сгинуло в корсажах девиц из увеселительных театров, куда так любит заглядывать мой брат.

– А как же Александра Васильевна?

– Что – Александра Васильевна? – Соболев снова вздохнул и не спеша вернулся к закускам. – Саша – девушка. Даже имей она необходимые способности и образование, девушка управлять банками не может.

– Александра Васильевна могла бы выйти замуж, и банками мог бы управлять ее муж – с ее на то разрешения и по ее воле.

Кошкин говорил, тщательно подбирая слова и внимательно вглядываясь в лицо Соболева. Стараясь разглядеть, сколь ярко реагирует собеседник на эти слова, весьма провокационные.

И да – реакция была. Соболеву явно неприятно было даже думать о том, что кто-то – кроме него – может чем-то распоряжаться в банке, который сейчас называется «Банкирскій домъ Соболевыхъ».

– Если бы да кабы! – хмыкнул он, бросая на Кошкина неожиданно резкий взгляд. – Но Саша не замужем и к замужеству, слава Богу, не стремится. А если к ней и посватается кто, то, разумеется, она будет знать, что это какой-то проходимец, охотник за приданым. Мир жесток к девушкам, оставшимся без опеки отца. Полагаю, Саше будет лучше с моею семьей. Она и сама это понимает.

Про себя Кошкин подумал, что это чистая правда – о сестре Соболева. Она вовсе не глупа, чтобы поверить красочным речам настоящего проходимца и альфонса, однако, настроенная братом, она каждого, кто проявляет к ней интерес, станет считать этим самым проходимцем. Печальная судьба, ей-богу.

В ответ на слова Соболева он понимающе кивнул, но взял на себя смелость возразить:

– А как же Юлия Михайловна, ваша супруга? Характер у нее, вы сами признались, тяжелый, и, кажется, Александре Васильевне приходится несладко, пока вас нет. Они не ладят, определенно. Право, в недавнем разговоре ваша сестра даже осмелилась обвинить Юлию Михайловну в краже дневников ее матери… Вы слышали, наверное, что они пропали сегодня утром из ее комнаты?

Соболев отмахнулся:

– Да, я слышал, Саша только об этом и говорит. Но Юлии незачем брать тетрадки – не вижу на то ни одной причины. Скорее уж, дети взяли и заиграли, да побоялись признаться. Знаете ведь, как это бывает… – А впрочем, не дав Кошкину ответить, резко сменил тему. – Давно хотел спросить вас, Степан Егорович, почему отложен суд над этим садовником, что убил мою мачеху? Неужто доказательств мало? Пятый месяц пошел после ее зверского убийства, а полиция совершенно не желает заниматься своими прямыми обязанностями! Как это понимать, позвольте спросить?

Однако… вопрос про дневники Соболеву определенно не понравился.

Но Кошкин и не рассчитывал особенно, что банкир позволит себя допрашивать. В этот ресторан он его позвал, чтобы самому учинить допрос. И придется подыгрывать.

– Мне трудно отвечать за своих коллег, Денис Васильевич, но в мои руки дело попало считанные дни назад… Поверьте, я и сам рад передать его в суд как можно скорее. Но есть детали, на которые я не могу закрыть глаза. Ведь мы имеем дело не только с убийством, но и с ограблением. Из дома пропали серебряные каминные часы, подсвечники, дорогие картины, шкатулка с украшениями вашей мачехи. И следствие все еще не знает, где искать украденное – садовник Нурминен клянется, что не причинял вреда вашей матушке и ценных вещей, мол, тоже не брал.

– У Нурминена есть сестра – служила горничной у матушки. Вы спросите-ка у нее, Степан Егорович. Наверняка она добро припрятала, – холодно порекомендовал Соболев.

Кошкин понимающе кивнул:

– О том и говорю. Если замешана сестра, то, выходит, это убийство в сговоре. Совершенно другая глава в уголовном законе. И наказание за то следует куда строже – к обоим соучастникам. А потому я вынужден не торопиться, а расследовать все с особенной тщательностью.

Соболев очень нехотя – то видно было по его лицу – но все же согласился. А Кошкин всячески гнал от себя мысли, зачем банкиру торопить суд. Оно и понятно зачем: Ганса он искренне считает убийцей и, разумеется, его гложет, что убийца его мачехи до сих пор не наказан… Всякий бы торопил на его месте.

Однако выкладывать перед Соболевым всех карт он все же не стал. Не позволил тот самый червячок сомнений. Вместо этого спросил:

– Да, к слову о садовнике и той даче в Новой деревне. Денис Васильевич, у вас есть мысли, отчего ваша мачеха перебралась именно туда, на Черную речку. Очень неожиданный выбор нового дома, согласитесь? Может быть, друзья или знакомые Аллы Яковлевны жили неподалеку?

Соболев всерьез задумался, но покачал головой:

– Нет, не думаю. У матушки вовсе не было близких друзей – тем более на Черной речке. Дачу купил мой отец в 1878, кажется, году, вскорости после того пожара на Искусственных минеральных водах Излера. Цены на участки тогда резко упали, и отец посчитал, что покупка дачи там – выгодное вложение. Увы, он просчитался. Мой отец не обладал нюхом на такие вещи. Отстраивать Минерашки заново никто не собирался, цены на участки продолжали падать, а добраться туда было сложнее, чем в Москву. В начале восьмидесятых в Новой деревне все-таки открыли очередной увеселительный сад – «Аркадия», что ли – но покупать там дачные участки уже никто не собирался. Состоятельная публика Петербурга предпочитала уже дачные участки в Терийоках14, но не в Новой деревне. Словом, дача так и стояла пустой лет шесть. Однако ж в 1884, вскоре после ужасного происшествия в доме Бернштейнов, матушка решила поселиться именно там.

– И вы не побоялись отпустить ее? – усомнился Кошкин. – Она ведь тоже одна из Бернштейнов, что если…

– Безумно боялся! – не дав договорить, заверил Соболев. – Я ведь рассказывал вам, как спал с револьвером под подушкой? И решение матушки посчитал безумным. Но все-таки она настояла. И Юлия того хотела, и мой отец тоже. Что я мог поделать?

И правда – что?..

– А впрочем, довольно о моей матушке, Степан Егорович, – прервал размышления Соболев. – Вы ведь приняли приглашение не только, чтобы говорить о моих делах? Кажется, у вас имеется некая деликатная просьба ко мне?

Кошкин репетировал свое обращение к Соболеву несколько раз еще дома, до выхода, однако сейчас чувствовал, что некстати волнуется, словно гимназист. С подобными просьбами Кошкин никогда еще ни к кому не обращался.

– Да… просьба есть, – почти что смущенно произнес он. – Я сам очень хотел помочь одной особе, оказавшейся в крайне затруднительном положении, но в какой-то момент понял, что моих сил на то не хватает. Вы же, Денис Васильевич, я слышал, обладаете знакомствами в самых разных кругах, и возможности ваши куда шире.

– Может быть… – Соболев слушал его со всем вниманием. – О какой особе идет речь?

– Вы слышали наверняка о скандальном расставании графа Раскатова с женой? – одним махом, будто прыгая в прорубь с головой, выложил все Кошкин.

– Да-да, припоминаю. Кажется, его жена сбежала с каким-то офицером?

– С полицейским, – поправил Кошкин, глядя теперь в глаза Соболеву без тени смущения. И, выждав, когда тот понимающе кивнет, продолжил: – только это неправда, насчет побега. Банальные слухи, ничем не подтвержденные. Светлана Дмитриевна – давний друг моей семьи и исключительно порядочная женщина, на долю которой выпало множество несчастий. Она из интеллигентной семьи, получила прекрасное образование и воспитание, однако осиротела слишком рано. К тому же отец долго болел перед смертью и оставил жену с дочерями в большой бедности и долгах. Первый муж дурно с нею обращался, открыто жил с другой женщиной, нажил с нею ребенка. А перед смертью написал завещание, по которому совершенно ничего не оставил законной супруге. Бедная женщина была вынуждена выйти за брата своего покойного мужа – обстоятельства были сильнее нее… Теперь же она о своем необдуманном решении жалеет.

Соболев слушал внимательно, без надменной холодности и тем более без ухмылок. Он даже как будто сочувствовал – Кошкину так показалось на миг. А выслушав, задумчиво произнес:

– Брак священен, никто не смеет нарушать его узы, кроме провидения Господня… А если Синод, предположим, и сочтет возможным расторжение союза Раскатовых, то лишь при доказанном прелюбодеянии одного из супругов. При наличии писем или даже живых свидетелей, способных все подтвердить. Но даже в этом случае… вы же понимаете, Степан Егорович, что супруг, виновный в расторжении брака, не сможет связать себя новыми узами уже никогда?

Кошкин кивнул и, собрав волю, произнес:

– Да, Светлана Дмитриевна это понимает. Ее второй муж мало чем отличается от первого: он изменял ей бессчётное количество раз, изводил ее… у нее просто не осталось сил терпеть его выходки, и она ушла. Сейчас живет у сестры.

Только теперь Соболев не совладал с собой и выразил удивление. Но быстро собрался.

– Вот как? – задумчиво покивал он. – И свидетели измен есть?

– Разумеется, – не моргнув глазом, заверил Кошкин.

Сказать это вышло на удивление легко…

Хотя Кошкин буквально чувствовал, как что-то черное и мерзкое разливается по его жилам прямо сейчас и заполняет все его существо. Но темная сторона и правда есть у всех. Наверняка она имеется и у «плюшевого медвежонка» Раскатова, как бы ни выгораживала его Светлана. И уж точно она есть у самого Кошкина. Оговорить другого – невиновного – явно не тот поступок, которым он станет гордиться. Еще меньше поводов для гордости будет, когда придется состряпать пару фальшивых любовных записок или даже найти подходящих свидетельниц… Но Кошкин готов был пойти и на это. Ради Светланы. Он бы и на большее ради нее пошел, гораздо большее.

Тетради, отданные ему когда-то Александрой Соболевой, лежали сейчас в портфеле у его ног, и Кошкин собирался с силами, чтобы хоть сейчас вручить их Соболеву. Если он попросит.

Только Соболев почему-то не просил.

Выслушав, он вздохнул и признался:

– У меня не особенно много влияния на Синод, Степан Егорович, надеюсь, вы понимаете это… и все же я постараюсь сделать все, что в моих силах. Если все действительно так, как вы рассказали, то и я бесконечно сочувствую непростой ситуации, в которой оказалась Светлана Дмитриевна.

– Благодарю вас!.. – горячо и искренне поклонился Кошкин.

Но напрягся через полминуты, поняв, что Соболев и теперь не собирается спрашивать о дневниках. Ведь Соболев человек практичный, умеющий торговаться и не склонный к широким жестам. Оказывая услугу – весьма непростую услугу – он, разумеется, рассчитывает на взаимность. Вот только, если ему не нужны дневники… то что же ему нужно?

Почувствовав, что ему душно, Кошкин оттянул тугой накрахмаленный ворот сорочки. Но Соболев будто ничего не замечал и долго ходил вокруг да около.

– Пустое, Степан Егорович, я еще ничего не сделал – хоть и приложу для этого все усилия. Постараюсь выкроить время, потому как работы в банке сейчас невероятно много… право, я только к ночи появляюсь дома. Совсем перестал бывать с семьей, – он тяжело вздохнул. – И тем горше мне узнавать, что, покуда я на службе, моих жену и детей, сестру и брата совершенно некому защитить. Все эти визиты полиции… допросы. Юлия Михайловна с ума сходит после них – вы не представляете, что мне приходится выслушивать! А мне-то казалось, что после смерти матушки, мы только-только начали приходить в себя. Поверьте, для меня не было бы большего счастья, чем знать, что в следующий раз моя семья увидит представителей полиции лишь в день суда над Нурминеном. – Он широко улыбнулся: – исключая вас, конечно же, вы приятный собеседник, и, я надеюсь, мы еще встретимся не раз.

– Вы хотите, чтобы полиция вас не беспокоила? – Кошкин не смог улыбнуться в ответ, поняв теперь, в какую ловушку себя загнал. Хотя просьба и выглядела вполне закономерно. Он нашелся: – но, позвольте, ведь ваша сестра сама инициировала это расследование, что же я скажу ей?..

– С сестрой я договорюсь сам, – оборвал Соболев. – И с братом. Николай – обалдуй, конечно, но я люблю его и не хочу, чтобы полиция мучила допросами его и его друзей. Могу я рассчитывать, что вы отнесетесь к моей просьбе с пониманием?

Кошкин, не долго раздумывая, кивнул.

Да уж, темная сторона есть у всех, и у Соболева тоже. Ему определенно есть, что скрывать. Однако и при самом дурном раскладе Кошкин не видел его убийцей мачехи. Тот, кто ее убивал, был невероятно жесток. Нужно по-настоящему ненавидеть человека, чтобы убить его так – забить молотком. Соболев же чувствовал к мачехе что угодно, но не ненависть – это очевидно.

И вдруг, поняв, что другого случая может уже не быть, Кошкин решился спросить:

– Раз уж вы сами вновь заговорили о расследовании, Денис Васильевич, я припомнил еще одну деталь… скажите, ваша мачеха была ли дружна когда-то с господами по фамилии Глебов или Лезин?

Спросил, снова живо вглядываясь в его лицо и стараясь уловить ложь: хоть, без сомнений, Соболева поймать было не так легко. Тот казался искренним:

– Первой фамилии я определенно никогда не слышал… Но вот Лезин Григорий Осипович мне конечно же известен: это давний вкладчик моего банка, мы знакомы много лет.

– И Алла Яковлевна была с ним знакома? – того больше заинтересовался Кошкин.

– Нет-нет, господин Лезин – исключительно деловой партнер, я никогда не приглашал его в свой дом. Едва ли матушка его знала.

* * *

Вечерело, но на Финляндском вокзале все равно было невообразимо людно и шумно. Люди, кони, экипажи, телеги пустые и груженые, носильщики с чемоданами, постовые со свистками, мальчишки с газетами. И цыгане – их и правда было множество.

Не ближний свет, но Кошкин решил, что незачем торопиться сегодня домой: лучше проведать Воробьева на его посту. Кирилл Андреевич, мрачный, хмурый, уставший – даже стекла его очков как будто потускнели – бродил между встречающих-провожающих и изредка перебрасывался с ними парой слов. Должно быть, спрашивал про цыганку.

– Еще не жалеете, Кирилл Андреевич, что покинули вашу лабораторию? – не скрывая ухмылки поинтересовался Кошкин. – Теперь, небось, не считаете ее такой уж скучной?

– Мне никогда не бывало скучно в лаборатории, – оскорбился Воробьев и, сняв очки, принялся вытирать их от пыли белоснежным платком. Иронию он и прежде понимал плохо, а сегодня тем более.

Полицейские отошли под навес платформы и негромко переговаривались. Кошкин, меж тем, считал, сколько цыганок прошли мимо за это время.

– Зачем же тогда напросились на сыщицкую работу? – допытывался он. – Вы в своем деле мастером были, к вам прислушивались, уважали. Неужто не задевает, что теперь в помощниках ходите? Так зачем перешли?

Воробьеву явно не хотелось развивать тему, но все-таки он признался, морщась:

– Моя жена… Это она считала работу в лаборатории скучной и к тому же безденежной. И меня самого – скучным. Я первое время думал, если в полиции выслужусь, то она оценит, поймет, как ошибалась на мой счет… глупо, я знаю.

Кошкин вздохнул, не стал комментировать. Спросил только:

– Так теперь что же – незачем, выходит, вам мучиться? Вернетесь на прежнее место?

– Не знаю, – хмурясь, глядя в сторону, ответил Воробьев. – Дело Нурминена хочу до ума довести. Александре Васильевне помочь, чем смогу. А там видно будет.

Кошкин снова вздохнул. Александра Васильевна, значит. Вот ради кого он упирается. Cherchez la femme. И даже не знает еще, что ее братец заочно зовет его проходимцем.

– Учтите, Кирилл Андреевич, что Александра Васильевна может и ошибаться кругом. Если следствие покажет, что в убийстве ее матери виновен именно Ганс Нурминен – вы ей только больнее сделаете. Но если уж остаетесь в сыщицком деле, то работать вы должны на закон, на государство и царя! А не на барышень-заявительниц…

– Я понимаю все… – смешался Воробьев. – Закон на первом месте – я его хорошо выучил… Экзамены сданы на «отлично».

– Верю, – отмахнулся Кошкин. – Так что с цыганкой? Узнали хоть что-то?

Тот мотнул головой:

– Фотокарточку Нурминена показывал – никто его не узнает. Ни постовые, ни дворники. Цыгане так и слушать не хотят, только юбками своими машут и языком цокают. Богатства мне обещают, если монетку подарю… Начальник вокзала обещался с главным их потолковать… но, видать, не вышло ничего. Нам бы хоть карандашный рисунок той цыганки, Степан Егорович, – в тоне Воробьева послышались просящие интонации. – Может, послать к Нурминену художника – пусть портрет напишет с его слов, а?

– Вы думаете, Воробьев, у нас целый штат этих художников? Сидят и ждут, когда мы занятие им найдем? Просил я уже художника, да заняты все. Как освободится кто – отправим к Нурминену. Впрочем, если вы ремеслу обучены – можете сами к нему поехать.

– Не обучен… – нахмурился Воробьев.

– Я так и думал, – кивнул Кошкин. – В таком случае, продолжайте наблюдение.

Кошкин взглянул на часы – стрелки уже подбирались к десяти – и собирался отгоняться, но Воробьев задержал:

– Степан Егорович, я тут подумал… можно и другим путем пойти. Не на вокзале цыганку караулить, а отправиться в тот трактир, где садовник очнулся. Название есть, адрес тоже. Вдруг, там кто вспомнит, что ее видел?

Идея была неплохой – Кошкин задумался. А Воробьев, воодушевившись, продолжил смелее:

– Я даже собирался поднять справки, не принадлежит ли этот трактир Соболевым? Возможно, через Бернштейнов, они все еще имеют какое-то отношение к виноторговле!

Услышав фамилию Соболевых, Кошкин машинально мотнул головой:

– Нет. Денис Васильевич – уважаемый банкир, он не стал бы заодно заниматься трактирным делом. Он даже брату своему этого не позволяет.

– Да, но…

– Продолжайте наблюдение за вокзалом, Воробьев! – отчеканил Кошкин.

Когда он давал обещание Денису Соболеву не трогать его семью, он явно упустил из виду своего помощника. Сам Кошкин не сомневался в невиновности банкира, но вот Воробьев… черт знает, что у него на уме. Симпатизирует девице и хочет утопить ее брата? Глупец…

– Нужно найти эту цыганку, – стараясь не подчеркивать интереса к Соболеву, давал указания Кошкин. – Если она отыскала Нурминена здесь, то значит бывает на вокзале. Кто-то да выдаст ее – так всегда случается! Главное, момент не упустить. Не разочаруйте меня, Воробьев!

– Как скажете, Степан Егорович…

Дождавшись согласия – хоть Воробьев и произнес это лишь для того, чтоб начальник отвязался – Кошкин, не прощаясь, вернулся к служебному экипажу. Сел внутрь, велел ехать по домашнему адресу. Теперь уж ругал себя, что вовсе явился на вокзал… а впрочем, не поехал бы, кто знает, что еще вытворил бы его подчиненный?

Накрахмаленный воротничок впивался в горло и душил еще сильнее, чем в ресторане. В какой-то момент, пытаясь его ослабить, Кошкин с силой дернул пуговицу, вырвав ее с мясом… скользнул пальцами по шраму над кадыком – уже почти незаметному, но еще ощутимому. Память о службе в Екатеринбурге.

Перед глазами отчетливо встало лицо Образцова, его тамошнего начальника. Заваливать подчиненных бесполезной, но изматывающей работенкой, дабы у тех не было времени и сил лезть, куда не следует – его наука, Образцова. Да только закончил он плохо, с пулей в виске.

Кошкин же, глубоко дыша, глядя перед собой невидящим взором и крепко стиснув челюсти, думал о том, что ему самому такой конец не грозит. Он не Образцов. Он убийцу и злодея не покрывает. Соболев к смерти мачехи не причастен – Кошкин знал это, ибо в сыщицком деле новичком не был. Однако ж Воробьев, по глупости своей и неопытности, мог доставить Соболеву уйму проблем. Лишь потому Кошкин заваливал его ненужной работой – лишь потому.

Да и не выдержит он, вернется вскорости к своим склянкам и пробиркам.

А убийцу следует искать в другом месте. Кошкин даже догадывался, где именно.