Глава 16. Саша

Саша долго стояла на лестнице, не решаясь войти в то крыло, где был кабинет Степана Егоровича. Как же это все глупо… Ужасно-ужасно глупо! Даже признаться кому-то страшно – что про нее подумают? Видимо, правду и подумают, что она бестолковая растяпа. «Саша – бестолковая растяпа»: так про нее в глаза говорила гувернантка мадемуазель Игнатьева, и так, без сомнения, и есть.

Еще и позволила Леночке себя причесать, как в том журнале. И брошку эту прицепила: ужасно-ужасно глупо!

Саша уж было принялась отстегивать брошку от ворота платья, да тут на лестнице послышались шаги. Испугавшись еще больше, как вор, застигнутый за лихим делом, Саша бросилась по лестнице вверх. Конечно, позабыла, что это последний этаж, что выше только чердак. Поспешила спуститься назад и – нос к носу столкнулась с господином Воробьевым. Покраснела до кончиков ушей…

Впрочем, и Кирилл Андреевич разволновался:

– Саша?.. Простите, Александра Васильевна, откуда вы здесь? Вы к Степану Егоровичу?

– Да…

– Его нет на месте: сам его разыскивал, – сильно конфузясь, поправляя очки, он все-таки осмелился предложить: – может быть, я смогу помочь? Разумеется, если это не конфиденциальное дело касающееся тех дневников – в этом случае прошу простить за навязчивость…

Саша смешалась. Да, дело касалось именно дневников, но Кирилл Андреевич все равно уже знает почти все. И господин Кошкин ему, кажется, всецело доверяет. И, потом, если придется признаваться в своем промахе Степану Егоровичу – она тотчас сгорит со стыда! Просто не переживет этого, умрет. Что может быть хуже, чем показаться глупой перед таким, как он? А господина Воробьева она боялась все-таки чуточку меньше.

– Да, пожалуй, и вы сможете помочь, – Саша прервала поток извиняющихся речей Воробьева. – По крайней мере, передайте ему то, что я забыла передать в прошлый раз со своими записями.

Саша полезла в ридикюль, где в ее книжку был переписан шифр из маминой тетрадки.

– Я такая глупая… – принялась оправдываться она. – Эту запись я нашла на обложке матушкиного дневника. На последней тетрадке, карандашом. Сделана ее рукой, без сомнений. Совершенно не представляю, что это может означать. По-моему, это какой-то шифр.

Она аккуратно вырвала листочек из книжки, сложила пополам и передала Воробьеву.

– Шифр? – насторожился тот, как будто не поверил. И сейчас же развернул листок.

– Да, мне показалось, что это шифр. А вы так не думаете?

«ВО7ЛД6Ф-Я С. Штраубе», – было написано на листке.

Прикусив губу, Саша робко вглядывалась в лицо Воробьева, пока тот, сдвинув очки на кончик носа, напряженно размышлял.

– Нет, я не думаю, что это шифр, – наконец, произнес он. – По-моему это просто краткое обозначение места. Алла Яковлевна, полагаю, торопилась, когда писала это, и тем сбила вас толку. Прочтите иначе: ВО-7Л-Д6.

Поверх очков он бросил взгляд на Сашу, но та все еще не понимала.

– Васильевский остров, – подсказал тогда Воробьев, – седьмая линия…

– Дом шесть… – договорила Саша. – Так это адрес!

– Совершенно точно. Что означает «Ф-Я С. Штраубе» я не знаю, но Штраубе это, вероятней всего, фамилия того, кому и принадлежит адрес.

– Да, вероятней всего это фамилия. Только чья? У матушки не было друзей с таким именем.

– Можно просто-напросто съездить по этому адресу и узнать, – пожал плечами Воробьев.

– Вместе? – не поверила Саша.

– Если вы не заняты, конечно.

В голове тут же родилась тысяча причин, почему она не может, и не должна этого делать. Вот только, прислушавшись к себе, Саша поняла, что ей очень хочется туда поехать. Это ведь настоящее приключение! Расследование, к которому ей позволят прикоснуться. Еще свежи были воспоминания о том, как она сама – сама – поехала на другой конец столицы, почти что на край света, в Благовещенский храм. Да еще и сделала такое невероятное открытие. Саша столь редко совершала что-то подобное, что событие это будоражило ее неимоверно. Может быть, в глазах Степана Егоровича это было не такое уж великое открытие – пусть! Зато Саша в тот момент хоть ненадолго, но перестала чувствовать себя никчемной и глупой.

Ей очень хотелось поехать с Воробьевым. И, снова не дослушав поток его объяснений, она уверенно кивнула:

– Нет, я совершенно не занята.

Тронулись вскоре, в уже знакомом Саше полицейском экипаже. Скрипучем, неповоротливом – совсем не с таким мягким ходом, как выезды Дениса. Но Саша не придиралась. С интересом она выглядывала в окно и ждала, когда уже – когда они попадут на Васильевский остров! И что найдут в доме №6 по Седьмой линии?

Кирилл Андреевич сидел напротив, глядел на нее и почему-то мягко улыбался, поблескивая стеклами очков. А когда Саша улыбалась в ответ – сам же смущался. Нет, определенно лучше, что она едет с ним, а не со Степаном Егоровичем. Когда на нее глядел Степан Егорович, у Саши сердце обмирало – и улыбаться вовсе не хотелось.

Вот только господин Воробьев все же немного странноватый. Саша неимоверно смущалась, когда он смотрел на нее вот так. А потом он еще и заговорил:

– Рад, что вы смогли поехать: здесь, в экипаже, даже как будто светлее с вами.

А когда Саша не поняла, он благостно улыбнулся и указал глазам куда-то в область ее груди. Саша снова смутилась. Уже начала краснеть, когда он объяснился:

– Я имею в виду бензол, органическое химическое соединение – это ведь структура бензола изображена на вашей брошке? Кекулле, базируясь на работах Лошмидта и других, предложил структуру бензола, как кольца из шести атомов углерода с чередующимися одинарными и двойными связями. Простите, я думал вы поклонница химии и знали об этом, раз носите структуру бензола на брошке…

– Это не структура бензола, это солнце… – слабо отозвалась Саша, когда смогла произнести хоть что-то. – Здесь оно немного похоже на звезду Давида, а моя бабушка… словом, это она подарила мне брошь давным-давно.

– Солнце? – Воробьев поправил очки и кашлянул. – Вот уж не думал, простите… Однако я почти угадал. Солнце ведь тоже светит. Как и светильный газ, которым заправляют уличные фонари – а именно из светильного газа Майкл Фарадей выделил бензол в 1825 году.

Саша невольно улыбнулась. Искренне, но несмело.

– Простите, я, наверное, кажусь вам нелепым. Знаю, такие вещи редко интересуют девушек, однако я увидел у вас структуру бензола и подумал… хоть и выяснилось после, что это не бензол…

– Нет-нет, пусть это будет бензол, – Саша чуть коснулась пальцами своей броши, – уверяю, я совсем не против.

Нет, с господином Воробьевым ей определенно было не страшно. Скорее, уютно и легко, как с Деней. И ведь Кирилл Андреевич серьезен, совсем как Денис, и тоже умен.

– Как ловко вы разгадали шифр из матушкиной тетрадки! – припомнила вдруг она. – Наверное, вы и задачки щелкаете как орехи. Право, если бы не ваша любовь к химии, я бы решила, что вы математик.

– Если бы не моя любовь к химии, я и был бы математиком! – рассмеялся Воробьев.

– Отчего же предпочли химию?

– Да как же можно предпочесть химии математику? Ведь химия – это наука обо всем! Понимаете, обо всем сущем! – Господин Воробьев входил в раж, стекла очков задорно поблескивали, и он едва мог усидеть на месте. – Все окружающее нас, Александра Васильевна, это мельчайшие частицы, их называют атомами. Понимаете, все – атомы! И деревья, и мостовая, и этот экипаж! Демокрит полагал, что даже душа человеческая, и та состоит из атомов!

– Душа? Неужто!..

– Конечно! И я тоже состою из атомов, и даже, уж простите мне мою дерзость, вы! Вы тоже состоите из атомов! Более того, вероятней всего, все эти атомы были когда-то чем-то иным – быть может, горою на Кавказе или птицей в небе, и, распавшись, соединиться могли во что угодно. Могли в эту скамейку, а могли… в вас.

Саша глядела на него, активно жестикулирующего, и лишь несмело улыбалась. Уже вовсе не чувствовала никакого смущения. Да, господин Воробьев говорил невероятные вещи – о душе. Ох, слышала бы его только Юлия: позеленела бы от злости, ибо о том, что такое душа, невестка имела вполне традиционное понятие.

А Саша с удивлением поняла, что все услышанное не кажется ей крамолой. Услышанное было невероятно интересным и… чуточку забавным.

– Как удачно, в таком случае, соединились атомы. Мне бы не хотелось быть скамейкой.

Она улыбнулась смелее, но господин Воробьев все равно не понял.

– Если бы вы были скамейкой, вы бы этого так и не осознали, увы, – назидательно объяснил он.

– И это хорошо, – терпеливо согласилась Саша. – Однако я бы не отказалась, чтобы те атомы сложились как-то иначе, а не… словом, не в такую, как я.

– Зачем же не в такую?! По-моему, вы идеальны!

Беседа вдруг перестала быть милой. Саша снова почувствовала себя ужасно неловко, еще хуже, чем в начале поездки. Даже легкое раздражение как будто появилось. Зачем он так откровенно и грубо льстит?! Может, он вовсе не тот милый чудак, каким хочет казаться?

Саша поглядела с укоризной и молвила очевидное:

– Если бы я была идеальной, то не забыла бы передать адрес из тетрадки господину Кошкину.

– Но если бы вы не забыли передать злосчастный адрес, то мы не вели бы сейчас этот разговор…

Воробьев как будто и правда не понимал, что смутил ее.

Или же он лгал и притворялся?.. Саша поняла, что теперь полна недоверия. Даже пожалела на миг, что поехала на Васильевский остров и попала в эту ситуацию. Но отступать уж было поздно: экипаж въехал на Седьмую линию, а вскоре и показался дом №6.

Это был обыкновенный дом, вероятней всего, доходный. Однако на первом его этаже располагалась цветочная лавка. Очень небольшая, со скромной вывеской – и то разбитой наполовину. Зато под ней имелась витрина с начищенным до блеска стеклом, за которой – цветы, искусно сложенные в букеты. Растения в горшках, зелень всех видов и даже овощи.

Однако более всего внимание Саши привлекли розы, алые нежные розы. Саша почти что чувствовала их вязкий аромат. Именно такие выращивала матушка на даче…

Саша так явно разглядывала эту витрину, что господин Воробьев сам предложил:

– Думаете, стоит спросить у хозяина, кто такой этот Штраубе?

Саша слабо кивнула.

Внутри, в залитом светом помещении, все оказалось уже не так аккуратно, как на витрине. Всюду рассыпанная земля по дощатому полу, глиняные горшки, то пустые, то полные; цветы же были рядками разложены по ящикам. Нет, здесь случился не погром, как сперва предположила Саша, а, скорее, переезд.

Навстречу, из подсобного помещения, к ним вышла женщина в рабочем платье, на ходу отирая руки о передник. Невысокая, полненькая, светловолосая.

– Закрыты мы! – не очень любезно объявила она.

На двери и правда имелось объявление, но господин Воробьев предпочел его проигнорировать.

– Простите великодушно, я из полиции, – сказал Кирилл Андреевич, подав женщине карточку. – Могу я поговорить с хозяином?

– Я хозяйка, – буркнула женщина, внимательно разглядывая карточку и становясь отчего-то еще враждебнее. – Чем могу быть полезна? Только поскорее, нет у меня времени разговоры разговаривать!

И почему-то бросила на нее, на Сашу, мимолетный, но острый взгляд.

А Саше и без того было не по себе. Сжавшись, безотчетно склонив голову, она держалась позади Кирилла Андреевича и смотрела куда угодно, но не на женщину. Смотрела на розы. Неужто и правда такие же, как у мамы?

Господин Воробьев, к счастью, ничего подобного не чувствовал. Лишь задавал вопросы:

– Как к вам обращаться, позвольте?

– Анна Степановна, – отозвалась женщина и нехотя предложила сесть. Вздохнув, стала рассказывать. – Помещение мужу моему принадлежало, Глебову Сергею Андреевичу. Но он сюда носу не показывал, хозяйничала всегда я. А как помер, вот – мне это богатство досталось.

Саша, не став садиться, завороженно слушала. Так эта женщина, Анна Степановна, жена Глебова? То есть, вдова, получается… В годах, аккуратно одетая, светловолосая. Должно быть, это она и носила розы на могилу Глебова и лампадку зажигала. Но Сашу даже не это поразило более всего. Изо всех сил она вглядывалась в ее лицо и как могла держалась, чтобы не задать вопрос.

– А что ж у вас закрыто? – расспрашивал Кирилл Андреевич. – Уборка?

– Переезд. Закрываемся, если угодно. – Губы у женщины дрогнули, так отчаянно она пыталась сдержат слезы. – А куда деваться, если от мужа одни долги остались? Какие уж тут цветы…

И тогда Саша не справилась с собой:

– Простите, вы – Нюра?.. Вас ведь так раньше звали? И вы знали мою матушку?

Анна Степановна бросила на нее короткий взгляд и тут же его отвела. Но, по крайней мере, слезы ее отступили.

– Так вы и правда дочка Розы, значит, – прокомментировала она. – А я вас сразу узнала, как вошли. Очень уж вы на матушку похожи.

Саша смутилась. Никто и никогда не говорил ей, что она похожа на мать. Да, матушка красавицей до последних своих дней была – а она что?

Однако не это сейчас было главным. Отгоняя лишние мысли, Саша жадно внимала каждому слову этой женщины, сошедшей со страниц маминого дневника. Верила и не верила, что это и правда она – Нюра. Горничная в доме у Глебова, дочь старого садовника и матушкина подруга.

– Очень похожи, – продолжала Анна Степановна, утирая платочком слезы и не глядя на Сашу: видимо, успела рассмотреть прежде: – кудряшки те же. Глазищи один в один. Я даже испугалась чуток, как вас увидела.

Снова она бросила взгляд на Сашу, и снова он был короткий и несмелый.

– Отчего испугались? – хмуро уточнил Кирилл Андреевич.

– А как не испугаться, ежели знаю, что с мая-месяца она покойница? Читала уж в газетах-то. Вы не думайте, я вам сочувствую, – она опять бросила взгляд на Сашу. – И Розочку-бедняжку ей-богу жалко. Туго ей в жизни пришлось, и конец – не приведи Господи… – она суетливо перекрестилась. – Только и у меня самой столько бед с тех пор приключилось, что уж ни слез, ни жалости ни к кому не осталось. Вот и сейчас, чую, не с добром вы пришли из полиции-то. Я вашего брата за версту обхожу, столько бед вы принесли и мне, и Сергею Андреевичу в тот год, когда актриса это померла…

– Валентина Журавлева – так ее звали. И она не умерла, ее убили, – зачем-то поправила Саша.

Это женщина, Нюра или Анна Степановна, и правда настрадалась. Одна смерть сына только чего стоит. И муж умер, и долги… Однако вместо сопереживания Саша чувствовала к ней лишь настороженность. Зачем матушка записала ее адрес? Выходит, ездила сюда? Неужто лишь за саженцами роз?

– После смерти этой актрисы, – продолжала Анна Степановна, – после отъезда Розы с Черной речки, все пошло наперекосяк. Полиция кажинный день дачу Сергея Андреевича обыскивала. Каждую комнату вверх дном переворачивала, каждый закуток. Никакой жизни не стало!

– А после суда Сергей Андреевич что делал?

– Этого я не знаю, – поджала губы Анна Степановна. – Я-то с экономкой за домом смотреть осталась, а он уехал. Вроде как далеко уехал, по европам катался. Лет через пять только вернулся в столицу, да и то на Черную речку носу не показывал. Оно и понятно – что ему там делать? А меж нами тогда и не было ничего, я как раз первого мужа схоронила. Так что не спрашивайте меня про дела его: что знала, давно вашему брату рассказала, полиции то бишь. Знаю лишь, что в долгах увяз, поистрепался, горькую пить начал… А когда особняк на Адмиралтейской отобрали, пришлось Сергею Андреевичу на Черную речку перебираться. Тут я его и утешила, уж как смогла. В церкви мы не венчались, но сынка, Сереженьку, любил он безумно. Души не чаял! Письма государю-императору все писал, чтоб Сереженьке фамилию свою дать. Больше-то, кроме фамилии, у Сергея Андреевича и не осталось ничего. Не пригодилась Сереженьке фамилия. И пятнадцати годков не исполнилось, как от чахотки сгорел. Уж я-то как плакала по сыночку нашему, а Сергей Андреевич и того больше… И пил не переставая, и себя не берег. Сороковин еще не справили, как он Богу душу отдал.

Анна Степановна хоть и делала значительные остановки в своей речи, говорила ровно, размеренно. С горем своим она уже успела смириться как будто.

Господин Воробьев, подобно Саше, слушал ее настороженно и хмуро. Не доверял. Продолжал задавать вопросы:

– С Аллой Соболевой вы тогда же, на кладбище увиделись? Или раньше?

– Это с Розой-то? Я и не знала, что она Аллой крестилась… Да, на кладбище, когда сына хоронила. Мы с Сергеем Андреевичем в церкву-то нечасто ходили, Бог простит, а тут… издали, видать, она нас заметила. Я-то думала стороной станет обходить после всего, но нет. Сама подошла Роза, свечку поставила Сереженьке. Сергей Андреевич потом все на плече у нее рыдал, прощения просил… уж не знаю, за что. Я не особливо слушала, не до того мне было. Но что-то ей Сергей Андреевич тогда сказал такое, что Роза вдруг сама не своя стала. Аж побледнела вся и едва наземь не осела. А вскорости и ушла.

– И вы не спрашивали после, что Сергей Андреевич такого сказал? – уточнил господин Воробьев.

– Нет. Не надо оно мне, в дела их старые лезть.

– Но с Аллой Соболевой вы ведь наверняка еще виделись? – напирал Воробьев.

– Виделись… – неопределенно ответила женщина. Еще раз посмотрела на Сашу и молвила: – прежде-то я храма сторонилась, а после Сереженьки невмоготу мне стало. Вот и ходила туда одна почти что каждый день. Роза-то меня сторонилась, в сторону все смотрела, будто не видит – а я ее отлично видела! Когда одну, а когда и с вами.

– Матушка ходила в храм без меня? – удивилась Саша.

– Бывало, – подтвердила Анна Степановна. – То у ступеней стоит да высматривает кого, а то в самом храме на двери поглядывает. Может, вас ждала, а может, еще кого-то – не видела, а врать не хочу. А однажды и вовсе странное было… служба уж кончилась, прихожане разошлись все, а я свечки зажигала тихонько. Вот и увидала краем глаза, как Роза с батюшкой беседует о чем-то. Не исповедуется, не совета просит – а сняла с пальца перстенек да ему всучить пытается. Батюшка не взял, конечно. Да тут Роза и меня увидала и сама затихла. По сей день не знаю, что там было.

Кто такой С. Штраубе Анна Степановна не знала. И почему адрес ее лавки оказался записан в тетрадке Сашиной матушки она тоже отказывалась объяснять. Мол, знать ничего не знаю. И тем только больше насторожила в отношении себя и Сашу, и господина Воробьева. Что-то она недоговаривала, определенно.

И Саша, порядком расстроившись, покинула лавку первой, хотела осмотреться и пройтись до парадного входа. Вдруг окажется, что загадочный Штраубе – жилец сего дома, и записан в тетрадке именно его адрес, никакого отношения к Анне Степановне не имеющий? Странное это было бы совпадение, и все же…

Однако выяснить Саше ничего не удалось. Дом был бедняцкий, фамилий жильцов рядом с номерами квартир здесь не писали. Да и квартир, по всему видно, что много – маленькие тесные комнатушки. Саша даже смутно догадывалась, что владелец и сам своих жильцов не очень-то хорошо знал. А потому, оглядевшись на первом этаже, отступила.

– Завтра выпрошу у Степана Егоровича подмогу и обещаю вам, что каждую комнатушку обойду. Если проживает здесь этот Штраубе – найдем, – горячо заверил ее господин Воробьев, когда Саша вышла на улицу.

В руках он держал рыжий глиняный горшок с деревцем, верхушка которого выступала над его головой, а кожистые овальные листья-лопухи закрывали обзор и норовили сдвинуть с носа очки.

Горшок, очевидно, был тяжелым: Кирилл Андреевич перекладывал его то на левое, то на правое плечо, а лицо его раскраснелось от натуги.

Саша и о Штраубе позабыла, теряясь в догадках, зачем ему понадобилось дерево. Но тут Кирилл Андреевич огорошил еще больше: попытался всучить дерево ей.

– Это вам, Александра Васильевна… ох, что это я?!… – Он опомнился и забрал горшок обратно. – Тяжелый очень, позвольте, до экипажа донесу… Я сперва думал хризантемы подарить, они тоже, знаете ли, стоят в вазе долго и радуют взор. Но после понял, что хризантемы все-таки завянут, а деревце нет. Это фикус каучуковый, уход за ним нужен минимальный, а любую комнату украсит. Вам нравится?

– Да… наверное… Право, Кирилл Андреевич, это совершенно ни к чему…

Саше казалось, что это ей снится, настолько нелепо все выглядело. И уж точно она не могла сообразить, нравится ей происходящее или нет. Саше даже цветов никогда не дарили, не то что деревьев. И куда она его поставит? И что скажет Денис? Да Денис, возможно, и не заметит, а Юлия точно оставит едкое замечание да не одно… А впрочем, какое ей дело до того, что скажут Юлия и Денис?

Деревце это и сам жест, кажется, были очень даже милыми.

Кирилл Андреевич уже водрузил горшок на деревянное сидение полицейского экипажа, и Саша, сев рядом, осторожно коснулась гладкого, почти блестящего листа. Несмело улыбнулась. У них дома, конечно, стояли кадки с фикусами разных видов – и в гостиной, и в классной, и на лестницах. Но этот все-таки был красивее.

– Так вам нравится, или стоило подарить хризантемы? Или, может, розы?

Улыбка Саши тотчас потускнела:

– Нет, только не розы, – невольно молвила она.

– Не любите розы?

– Розы слишком любила мама, а я… я совсем не такая, как она. И не похожа на нее ничуть, что бы там ни говорила эта женщина, – Саша нахмурилась.

Экипаж тронулся, и Саша придержала горшок, чтобы не упал. Господин Воробьев стал помогать устраивать деревце поудобней, и для того сел чуть ближе к ней. Саша смутилась невероятно, но Кирилл Андреевич ровно не замечал. Произнес, глядя ей точно в глаза:

– Я не знал вашу матушку и не имею права о ней судить, но могу поклясться, что добрее и чище девушки, чем вы, еще не встречал.

Саша отпрянула. Отпустила горшок, отсела глубже в угол сидения и отвела глаза. Смущение уже уступало место злости. Он нарочно ей льстит! Зачем? Что ему нужно, в конце концов?

– Добрее, чище… хорошо, хоть ни красивее! – в отчаянии вырвалось у нее.

– Моя жена была невероятно красивой женщиной, – спокойно объяснял господин Воробьев. – Я дышать на нее боялся. Однако она сбежала от меня, оставив мне дочку четырех лет. Растоптала меня, уничтожила. После нее не могу никого судить по красоте внешней. Всякий человек красив, если он добр и порядочен.

– Зачем вы мне это говорите?.. – Саша уже не знала, куда себя деть.

Воробьев, тоже оставив цветок, снова придвинулся ближе:

– Не хочу, чтобы меж нами были недомолвки. И чтобы вы знали обо мне все, прежде, чем что-то начнется.

– Что начнется?..

Саша вжалась в стенку экипажа еще сильнее.

Ей было жаль Воробьева: по-видимому, бывают жены и похуже Юлии. И дочку его жаль невероятно. Это каково же ребенку расти без матери! Но напор Кирилла Андреевича гораздо больше пугал ее, чем вызывал какие-то другие чувства.

Воробьев начал об этом догадываться только теперь.

– Вы столь тепло улыбнулись мне в прошлый раз… – пожал он плечами. – И мое замечание о вашей брошке вам понравилось. Мои замечания, признаться, очень редко кому-то нравятся, особенно девушкам, вот я и подумал…

Он как будто только сейчас и осознал, что действительно напугал Сашу. Отпрянул. Сел дальше. Вцепился в горшок с фикусом. Пробормотал:

– Боже, простите, я нелепо выгляжу… Но, право, я подумал, это очевидно, что вы мне небезразличны. Уже несколько дней как… да практически с первой встречи!..

– Прошу вас, замолчите, Кирилл Андреевич… – шепотом взмолилась Саша.

В отчаянии даже зажмурилась и закрыла руками уши.

Она боролась с собой – и хотела ему верить, и не могла. Да потому что как же можно поверить в такую нелепость, будто она «Саша – бестолковая растяпа» с пальцами мясника и этим огромным носом может кому-то понравиться! Да еще и мужчине – такому симпатичному, как Кирилл Андреевич!

Он лжет, он льстит, он для чего-то дурного и мерзкого добивается ее расположения! А впрочем, Саша даже не могла придумать для чего. Даже для самых низменных утех можно найти девушек моложе и миловидней.

Кирилл Андреевич пытался еще что-то сказать, но Саша ничего не слушала и не слышала. Он замолчал. Остаток пути прошел в крайне неловкой тишине – столь ощутимой, будто меж ними стоял кто-то третий. Саша, до боли напрягая шею, все время отворачивалась от Воробьева, смотрела только в окно. И, едва показалась ее улица, велела кучеру остановиться да пулей бросилась вон из экипажа…