Глава 17. Кошкин

В качестве судебно-медицинского эксперта дело об убийстве Аллы Соболевой сопровождал опытный и проверенный специалист – Михаил Львович Нассон, справивший в этом году свой сорокалетний юбилей. Впрочем, выглядел Нассон куда старше, чем был на самом деле: благообразный, старомодный, медлительный сверх всяких приличий. Однако ж толковых судебный медиков на весь Петербург было так мало, что медлительность эту ему прощали и ни в коем случае не смели торопить. Тем более что иначе Нассон отрывался от дела вовсе, поднимал на торопыгу внимательные, припечатывающие к полу глаза, и пускался в столь длинные объяснения, что торопыга готов был каяться здесь же, на месте.

Михаила Львовича Кошкин знал давно, еще до Екатеринбурга, и доверял его мнению всецело. В последнее время Кошкину уж было не по статусу ездить к Нассону лично, в прозекторскую на кафедре медицинского университета, где тот облюбовал рабочее место, но посылать туда Воробьева не хотелось совершенно… Нет уж, пускай и дальше ищет цыганку на вокзале, иначе, с его прытью, таких дел наворотит!..

Нассон курил трубку и делал какие-то записи, уютно устроившись в помещении морга. Посреди просторного зала возвышался прозекторский стол, укрытый линялой простыней, но все равно не скрывающий очертаний человеческого тела под ним. Тут же с большой аккуратностью были разложены скальпели всех видов и размеров. Укрытые зачем-то салфеткой. Наверняка стерильные. Скальпели тускло отражали электрический свет и были начищены не хуже столового серебра: Нассон во всем любил порядок. Остро пахло спиртом, химией и еще кое-чем. Помещение прозекторской находилось в подвале университета, и вентиляция была устроена здесь прекрасно, однако соответствующий запах скрыть, разумеется, ничто не могло – ни спирт, ни химия…

Тем не менее, в чашке из тонкого фарфора у Михаила Львовича дымился чай, а рука его то и дело тянулась за пряниками на большом ярком блюде.

– Степан Егорович! Весьма вам рад, весьма рад! – Нассон, не торопясь отложил тетрадку, поднялся и дружески пожал руку. – Давненько вас не было. Чаю изволите?

– Нет, благодарю! – От запахов Кошкина не мутило, слава Богу, но и желание чаевничать совершенно в нем не зарождалось. – Я, признаться, тороплюсь, Михаил Львович, оттого заглянул всего на пару слов. Ведь это вы вскрывали труп Соболевой в мае этого года? Сможете припомнить детали?

– Соболева? Да-да, конечно, помню! Четыре раны на голове, масса крови повсюду да еще и надпись эта на стене, н-да… А что же, душегубца еще не судили? Я все жду-жду, когда мои показания потребуются.

– Нет, суда покамест не было. А что же, вы вот так сразу уверились в вине садовника Нурминена? – насторожился Кошкин.

Нассону он и правда доверял: специалист ошибался редко. Тем более Михаил Львович присутствовал на месте преступления и видел все своими глазами.

Нассон в ответ степенно пожал плечами:

– Уверился или нет, но это был не случайный разбойник: дешегубца вдова Соболева знала.

Медленно и не торопясь Нассон отыскал в своих архивах конверт с фотокарточками с места преступления. Их оказалось куда больше, чем предыдущий следователь подшил к делу. И больше, и разнообразней – Кошкин хмуро их разглядывал, подмечая новые детали. А Нассон, отобрав пару крупных кадров, остро заточенным карандашом показывал, куда именно были нанесены удары:

– По голове ее ударили четырежды. Первый раз – самый сильный, он, скорее всего, сбил несчастную с ног. Били сзади и точно по затылку, из чего я делаю вывод, что жертва душегубцу вполне доверяла, раз подвоха не ждала. А вот три остальных удара по голове она уже пыталась отразить. Руками защищалась, уворачивалась. Есть синяки и порезы на ладонях и предплечьях. Но удары поверхностные – кости все целы. А вот еще один удар нанесен по спине: жертва, по-видимости, убегала, а душегубец не сумел догнать.

– И он ее просто отпустил? – усомнился Кошкин.

– Если это было ограбление, а убийца – молодчик-садовник, то у него и не было нужды ее убивать. Жертва убежала, заперлась в комнатушке, и его это устроило. Просто вошел в дом да ограбил подчистую.

– Но не мог же он не понимать, что, если Соболева выживет, то донесет на него, – возразил Кошкин. – Он садовник, а не доктор, оценить ее состояние едва ли мог.

Но Нассон решительно покачал головой:

– Да и не нужно быть доктором, чтобы все понять. Жертва эта несчастная была обречена, и смерть ее – вопрос времени. Удары по голове коварны, Степан Егорович. Порой, если удар был тупым, а кровотечение внутренним, человек и вовсе может не заметить, что череп проломлен. Его лишь чуть подташнивать будет, почувствуется слабость, а в остальном вполне сносное ощущение. Человек может связанно говорить, выполнять элементарные действия. Приляжет отдохнуть, надеясь, что станет легче… и уже не проснется. Но с Соболевой не тот случай. Удар – тот, первый – был сильным, череп проломлен, крови было много. Уж после-то полиция все вытоптала, но вы на карточки мои смотрите – сколько крови! Вся дорожка возле дома залита.

– Да в садовницкой и до сих пор всюду кровь… – согласился Кошкин, разглядывая снимки.

– Вот-вот! Но тут важно понимать, что масса брызг крови была и в момент удара.

– И все-таки Соболева смогла убежать? – не понимал Кошкин. – И даже надпись эту сделала в садовницкой?

– Видимо от шока, – степенно рассудил Нассон и вздохнул. – На подъеме чувств и боль притупляется, и силы откуда-то берутся. Однако увы, в течение часа или двух жертва должна была ослабеть, а после тихо угаснуть.

Кошкин не стал уточнять при Михаиле Львовиче, что Соболева не только сделала надпись кровью на стене, но и, вполне возможно, оставила записку на клочке газеты. Догадалась, чем ее написать, за неимением карандаша, да еще и умудрилась припрятать тот клочок бумаги так, что его до сих пор не нашли.

Однако если у Соболевой и правда был в запасе час или два – вероятно, она могла бы успеть. Кошкин припомнил еще кое-что:

– Михаил Львович, вы сказали, что в момент удара было много крови. Брызги, как вы выразились. Выходит, и убийца должен был перепачкаться?

– Обязательно! – убежденно кивнул медик. – И одежда у него вся в крови, и руки, и – особенно – орудие убийства.

– Так ведь Нурминен найден в чистой одежде – крови на ней нет, – уточнил Кошкин. – Вы ведь сами его одежду и осматривали.

– Совершенно верно: крови нигде нет. Но, Степан Егорович, обратите внимание, в описи я сообщил, что одежда его почти что новая. Это может, конечно, означать, что ваш садовник большой аккуратист… либо – что нарочно в чистое переоделся. А искали молодчика, помнится, трое суток.

Не поспоришь. Будь у садовника Нурминена умысел, он и впрямь мог выдумать цыганку, запастись одеждою, детально разработать план, а после убить и ограбить несчастную вдову. Не исключено, что помогать ему могла сестра, служащая горничной в доме Соболевой. Следует и впрямь сосредоточиться на похищенном добре: где ценности, там, вероятно, и убийца.

Еще Кошкин отметил, что Нассон и не пытался выглядеть бесстрастным: он, похоже, был уверен в вине садовника. Переубеждать его Кошкин не стал.

– А что орудие убийства? В деле написано о нем весьма невнятно, но есть версия, будто это был молоток?

– Молоток нашли поодаль, в конце улицы. Относится он к делу или нет – не известно. Разве что сам душегубец подтвердит на суде. Однако на молотке были следы крови. Немного, но были. Оттого и решил тот первый следователь, что это и есть орудие убийства.

– Но вы так не считаете?

Нассон ответил не сразу, раздумывал, прикидывал… отложил надкусанный пряник, размешал давно остывший чай и все-таки поделился мыслями:

– Скажу вам так, Степан Егорович, судя по ранам на голове, на руках, на спине жертвы – это было что-то гораздо легче молотка. Молотком-то, да с мужицкой силою, можно кости в труху перебить. А здесь было что-то по форме на молоток похожее – только гораздо легче.

Похожее на молоток, но не молоток…

Кошкин про себя чертыхнулся. Очень ему не хотелось задавать Нассону следующий вопрос. Ему и себе-то его задавать не хотелось, да и думать о том неприятно было. И все-таки спросил:

– А могла ли это быть, скажем… рукоятка трости?

– Трости? – с удивлением приподнял брови медик. Даже бросил взгляд на свою, оставленную у вешалки в углу, рядом с пальто. – Пожалуй, что да, вполне. Тяжелая трость – не такая по весу, как молоток, конечно, но как те, что с металлическим стержнем внутри. Такая могла быть, да.

* * *

С утра небо было ясным – насколько вовсе это возможно в столице – но к обеду начали сгущаться тучи, тяжелый и свинцовые. Не оставляющие сомнений, что нынче снова будет дождь. Возможно, еще и с грозой. Не хотелось бы. После обеда у Кошкина имелись большие планы. Поездка и разговор со свидетелем, который – Кошкин очень уж на это надеялся – вполне мог перейти в допрос подозреваемого. И, быть может, повезет настолько, что в дом к подозреваемому придется вызывать подмогу для обыска и поиска ценностей, украденных у вдовы…

Кошкин не любил строить таких больших планов раньше времени, гнал от себя эти мысли. И не мог отделаться от идеи, насколько хорошим был бы в этом случае исход расследования убийства. Лучшее же в нем – абсолютная непричастность Дениса Соболева и его семьи.

Слова Нассона, о том, что орудием убийства вполне могла быть трость с такой рукояткой, какая была у Соболева, порядком Кошкина расстроили. Уже после он несколько успокоил себя – разглядывая в окно экипажа пешеходов. Практически у каждого мужчины была подобная трость. У каждого! Была у самого Нассона, была у Воробьева, была у – чтоб его – Володи Раскатова. Не в тот вечер, когда он пытался Кошкина застрелить, конечно, но была. И у самого Кошкина имелась, да не одна, хотя выходил он с нею редко.

А потому, даже если вдову и убили ударом трости по голове, никоим образом этот факт не указывает на Дениса Соболева! На том Кошкин и успокоился.

На Фонтанку он заскочил ненадолго. Направился в канцелярию, подготовить документы для будущего допроса и – к полному своему удивлению, столкнулся на лестнице с Воробьевым. Взмокшим и порядком утомленным, потому как в руках он тащил немалых размеров то ли пальму, то еще какое дерево в большом глиняном горшке.

Прекрасно зная, что в этот самый момент протеже должен быть на Финляндском вокзале и выискивать там цыганку, у Кошкина в мозгу промелькнуло тысяча версий, отчего Кирилл Андреевич изволит быть здесь. И откуда, собственно, взялась пальма. Подумалось даже, что цыгане нынче стали откупаться от представителей власти не золотом и не ассигнациями, а декоративными растениями. Но зачем же Воробьеву, в этом случае, тащить взятку в здание Департамента полиции? Совсем уж глупо как-то.

С другой стороны, если пальма была не взяткой, а уликою – дело гораздо хуже. Кладовка для улик у них уже два месяца, как забита до отказа…

И все же вид у Кирилла Андреевича был настолько несчастным и измученным, что Кошкин не стал ругаться за непослушание. Только с холодком поинтересовался, отчего Воробьев не на вокзале.

Тот поставил свою пальму на ступеньку, отер со лба пот и, не став лукавить, сказал, как есть:

– Потому что бестолку ее там искать, Степан Егорыч. Никто там ничего не знает, да и знали бы – не сказали. Я еще поутру с вокзала в трактир поехал, хоть вы и запретили.

– Та-а-ак… – протянул Кошкин и поймал себя на том, что снова повторяет выходки и интонации прежнего своего начальника Образцова. Погнал те мысли прочь и вроде как даже бесстрастно поинтересовался: – и неужто вы застали цыганку в трактире, Воробьев?

– Нет. Однако ж я говорил с хозяином, с половым, показал им карточки кое-кого из свидетелей по делу… И, выходит, не зря съездил, Степан Егорович. Одного они узнали.

Кошкин отчетливо почувствовал, что его сердце пропустило удар. Будто Денис Соболев ему близкий родственник, или вроде того. А Воробьев, пока говорил, приосанился и даже какая-то гордость, намек на превосходство, мелькнули в его голосе. Кирилл Андреевич глядел на начальника смело, победно и в самом деле ждал одобрения.

А Кошкин сделал глубокий вдох, чтобы сдержать гневный окрик, и продолжать казаться бесстрастным:

– Напрасно вы рассчитываете на похвалу, Кирилл Андреевич. Фотографии Соболева периодически и в газетах бывают на первых полосах, и каждая собака в Питере о нем слышала. Конечно, в этом вашем трактире его узнали! Тоже мне – новость!

– Да нет, я не о старшем Соболеве говорю, – поправился Воробьев. – О его брате, Николае Васильевиче. Как там его в семье зовут – Николашей? Вот его парнишка-половой и узнал. Сейчас, мол, давно уже не заглядывал, а в мае, когда его матушку того-с, и до мая тоже, завсегдатаем был. Когда один, когда с приятелем своим закадычным – студентом Захаровым. Половой его хорошо запомнил, потому что Николаша этот, как напьется, обещался вскорости выкупить их трактир и свои порядки навести. Но в целом тихо себя вел, не буянил. А иногда еще снимал комнату, и в комнату эту к нему барынька тайком ходила.

– Цыганка? – насторожился Кошкин.

– Нет, он так и сказал – барынька. Мол, он чаю Николаю Васильевичу принес и случайно ее увидел. Лица не разглядел – отвернулась сразу, заскромничала. Но по одежде, по стати видно, что из приличных. Заведение дешевое, к ним такие не ходят – потому и запомнил случай. Полненькая вся из себя, кругленькая, а волосы вроде как светлые – так половой сказал, когда я ему ассигнацию дал.

Кошкин поглядел хмуро:

– Вы в полиции служите или где, Воробьев? Мы не ассигнации раздаем, а стращаем, что разгоним их лавочку к чертовой матери, если следствию препятствовать станут.

– Я сперва и хотел, как вы выразились, застращать, – ничуть не смутился Воробьев. – Да не знал, что вы на это скажете. Вы ведь мне прямо запретили в трактир соваться. Потому и решил сперва по-тихому доказательства собрать.

Что-то похожее на смущение тогда почувствовал сам Кошкин – хоть давно уже и перед графом Шуваловым не смущался. Но этот нагловатый тип, ни черта не смыслящий в сыщицком деле, зеленый, как клюква до заморозков, которому всего-то лишь повезло в этом трактире, иначе не скажешь! Он умудрился сейчас это забытое чувство у Кошкина вызвать. Потому что, хоть вслух это и не было сказано, в воздухе повис элементарный вывод – следствию мешает только он сам, Кошкин. Активно и открыто.

– Так что же, барынька эта тоже в мае в трактире была? – кашлянув, но усилием воли не отведя взгляда, спросил Кошкин.

– Нет, половой ее еще зимою видел, в феврале, что ли. Помнит, что в шубке она стояла, в рыжей, в каракулевой.

Однако Кошкин отмахнулся:

– Едва ли эта барынька чем-то делу поможет. Младший Соболев девиц как перчатки меняет, он эту светленькую уже и сам не вспомнит наверняка. Вы, Кирилл Андреевич, тогда уж побывайте снова в том трактире и хоть каждого пьянчугу допросите, но вызнайте все про цыганку. Она нам нужна, на ней все завязано. Ладно, сейчас ее там нет, но в мае, когда вдову убили, может, и была. Не сама она, так кто-то из сородичей ее из табора. Может, на гитаре там кто играл, может, пением гостей развлекал, может еще что. Если наша цыганка привела Нурминена именно в тот трактир, то неспроста. – Кошкин помолчал недолго, обдумывая все, и добавил. – И младший Соболев тоже неспроста трепался, что скоро трактир выкупит. Значит, ожидал прибыли. Вполне может статься, что рассчитывал на наследство матери – а это мотив.

Воробьев с готовностью кивнул:

– И я об этом тоже подумал, Степан Егорович. Разрешите прямо сейчас в трактир поехать?

Воробьев снова, с большой готовностью, схватился за пальму.

– Сейчас не нужно, – остановил Кошкин. – Вы шороху там уже навели, дайте теперь время тамошнему персоналу оценить будущие проблемы и дозреть. Пока что организуйте наблюдение – авось и появится цыганка снова, или трактирщик побежит куда…

– Уже организовал, Степан Егорович!

– Это хорошо, – сдержанно похвалил Кошкин. – Сами туда через денек езжайте, и снова задайте те же вопросы. А сейчас… если хотите, можете со мною прокатиться. Да захватите чемоданчик с вашими реактивами и фотографический аппарат. Бог даст, понадобятся. А пальму оставьте, – на всякий случай велел Кошкин.

– Это не пальма, это фикус. Каучуковый, – с достоинством поправил Воробьев.

– И, тем не менее, он вам не понадобится, – настоял Кошкин.

Уточнять, откуда этот фикус взялся, Кошкин поостерегся. Не столько из-за чувства такта, сколько из неохоты выслушивать длинные и скучные объяснения.

Четверть часа спустя, уже собравшись и сев в экипаж, Кирилл Андреевич все же рискнул задать вопрос:

– А куда, собственно, мы едем?

– К господину Лезину, крайне важному свидетелю, – пояснил Кошкин.

Однако припомнил, что дневников Аллы Соболевой протеже не читал, и фамилия Лезина едва ли о чем-то ему говорит. Тогда Кошкин решился вкратце, опустив множество компрометирующих семейство Соболевых подробностей, поделиться содержимым тех дневников.

Кошкин рисковал, сильно рисковал. Но Воробьев – хоть и зеленый, и самоуверенный уж слишком, но далеко не дурак. Да еще и везучий, как черт. И пока что не враг ему. А если чему хорошему и научил его Образцов, так это тому, тех, кто не дурак, гораздо полезнее иметь в приятелях, чем во врагах.

Но было и еще кое-что. Это давно забытое чувство, которое Воробьев заставил его испытать – смущение. Не то чтобы оно нравилось Кошкину, просто он полагал, что нечто настолько иррациональное, глупое, школярское ему теперь недоступно вовсе. Ан нет. Так следовало держать при себе Воробьева хотя бы для того, чтобы видеть – где та грань, после которой пути назад уже нет, а есть лишь дорожка, по которой прежний начальник Образцов уверенно шагал к своему концу. И чтобы не слишком зарываться.

* * *

Господин Лезин назывался теперь Григорием Осиповичем, а не Гершелем. Имел в собственности большой особняк возле Литейного, с широкой подъездной дорожкой, оранжереей и поражающим воображение английским садом. У фасада особняка шумел фонтан, а с тыльной его стороны темнел поросший кувшинками небольшой пруд, в котором плавали лебеди да утки. Словом, жил господин художник шикарно и, по всему было видно, доход имел приличный – уж неизвестно, от картин был тот доход, или от чего другого.

Впрочем, лукавить Лезин не стал, расставил точки сразу.

– Писанием картин я никогда не занимался всерьез. Да, учился этому ремеслу в детстве и юности, но… право, понимал, что вторым Репиным мне не стать и, даже на хлеб себе я едва ли кистью и красками заработаю.

Господин Лезин принимал сыщиков в своем кабинете – просторном, дорого и даже с шиком обставленном. Предложил гостям устроиться в креслах с шелковой оббивкой, а сам остался сидеть за письменным столом, чуть возвышаясь над посетителями. За спиной его находился ростовой портрет императора Александра III, а в стороне уютно трещал камин.

Выглядел моложаво. По возрасту Лезину сейчас должно было быть чуть за пятьдесят, однако ж он казался не старше Дениса Соболева, с которым приятельствовал, и который был так любезен, что поделился с Кошкиным адресом.

Рассказывать, что ведется расследование убийства Аллы Соболевой, Кошкин пока что не стал. Уж очень большие подозрения у него имели по поводу Лезина, а потому зайти решил издалека. Солгал, будто в архиве случился пожар, и он занимается тем, что восстанавливает материалы дела об убийстве актрисы Журавлевой.

– В интересующий вас период времени я был полицейским осведомителем, – пожав плечами, легко признался Лезин. – С Глебовым я свел знакомство по настоянию моих кураторов. Это был 1866 год, вскорости после выстрела студента Каракозова15. Сами понимаете, господа, жандармерия, обжегшись на молоке, дула на воду и брала на карандаш всех мало-мальски подозрительных персон. Кто-то донес, что дворянин Глебов на своей даче, что на Черной речке, сколотил шайку и готовит заговор с целью свержения государя императора. На даче я пребывал с мая по август и за это время полностью убедился, что все эти заговоры – не более чем пьяная болтовня. Глебов – обыкновенный пьянчуга и бездельник, а не революционер. Единственное значимое происшествие за все лето – убийство той актрисы, Журавлевой. Но, хоть жандармы и пытались выжать из этого убийства что-то, очевидно было, что это обыкновенные любовные страсти. В пылу ссоры бедняжке разбил голову бывший любовник: все предсказуемо и скучно.

Говорил Лезин неспешно и обстоятельно, с приличной долей цинизма. Спокойным уверенным взглядом он взирал на Кошкина да иногда на Воробьева, и деятельности своей ничуть не смущался. А деятельность эту в народе попросту звали доносами.

Хоть Лезину и делало честь, что топить Глебова он не стал. А ведь, судя по дневниковым записям Аллы Соболевой, донести ему было о чем.

– Вы отлично помните те события, уже двадцать пять лет минуло… – хмыкнул Кошкин.

– Двадцать восемь, – поправил Лезин. – Да, у меня отличная память, не жалуюсь. В моей деятельности без этого никуда.

– Однако сейчас, насколько могу судить, вы агентурной работой не занимаетесь? – спросил Кошкин.

Спросил не очень уверенно: вот был бы номер, если в доносчиках он ходит и теперь. А впрочем, если и ходит, все равно ведь не признается.

Лезин, понимая суть его заминки, довольно улыбнулся. И, поведя бровями, обронил:

– Не занимаюсь. Уже лет десять как весьма удачно женился на генеральской вдове и службу оставил.

– Супруга ваша тоже дома сейчас?

– Супруга с дочерью на водах, в Европе.

Кошкин кивнул: только верить на слово и оставалось.

– Григорий Осипович, после суда над Гутманом приходилось ли вам видеться с кем-то из тех, кто был на даче тем летом?

– Сомневаюсь, что эти сведения в сгоревших архивах были, – открыто усмехнулся Лезин. – Да и не пишете вы, я вижу, ничего. Впрочем, должно быть, у вас господа, тоже отличная память, профессиональная. Что ж, скрывать мне нечего, стыдиться тоже. Тем более что ни с кем из той компании я более никогда не виделся. Разве что мельком, в толпе. О Глебова, конечно, слышал, что вскорости после суда уехал – а точнее от жандармов сбежал – куда-то в Европу. Женился там, но жена то ли умерла, то ли попросту бросила его. Как бы там ни было вернулся один и с тех пор жизнь его пошла по наклонной. Оказалось, что он всем вокруг должен, имения и особняки с молотка продали, и осталась у него одна-единственная эта дача на Черной речке, где он тихо жил да спивался. Ужасная судьба, врагу не пожелаешь. Право, даже не знаю, жив ли он еще.

– Умер чуть больше месяца назад, – подсказал Кошкин.

– Сердце? – помрачнел Лезин.

– Чахотка, кажется, – вдруг подсказал Воробьев, осведомленности которого Кошкин немало удивился. – От нее год назад сын его умер.

– И сына не сберег, – тяжко и будто бы искренне вздохнул тот. – Ужасная судьба, ужасная.

Ни об Алле Соболевой, ни о Розе Бернштейн Григорий Осипович упоминать совершенно точно не собирался. И ведь имел право, ибо ни одно из ее имен в материалах дела записано не было – родственники постарались.

– Нам известно, Григорий Осипович, что ваши капиталы хранятся в банке Дениса Соболева. Вас связывают какие-либо отношения, кроме деловых, с этой семьей?

Ходить вокруг да около уже было невозможно: Кошкин задал вопрос – совершенно не представляя, как отреагирует господин Лезин.

А тот отреагировал. Перестав быть высокомерно-расслабленным, его лицо вдруг сделалось злым, даже хищным. Кошкин тотчас подумал, что человек с таким лицом, пожалуй, мог бы ударить женщину тростью по голове четыре раза. Вполне.

– К чему был этот цирк? – едко выговорил Лезин. – Убийство этой актрисы и двадцать восемь лет назад никого толком не интересовало – логично предположить, что сейчас оно не интересно полиции тем более! Так к чему этот цирк насчет сгоревшего архива? Сказали бы сразу, расследуете убийство Розы Бернштейн!

Кошкину даже показалось, что сейчас Лезин демонстрирует искренние эмоции впервые с начала их разговора.

– Допустим, что это так, – ответил он, – я и впрямь расследую убийство женщины, которую вы знали, как Розу Бернштейн. Так вам есть, что сказать?

Лезин чуть смягчился. И, кажется, снова продолжил играть роль.

– Разумеется, я знал ее новое имя, но, право, никогда не искал с нею встреч – если вы об этом. Эта история с ее первым мужем больно по ней ударила: это еще на суде над Гутманом было очевидно. Так к чему бередить старые раны и вмешиваться в ее новую жизнь? Отвечая на ваш вопрос: нет, я никогда не бывал в доме Соболевых и отношений с Денисом Васильевичем, кроме деловых, не имел и не имею.

– Так вы не виделись с Аллой Соболевой ни разу после суда? – настойчиво уточнил Кошкин.

– Ни разу.

Лезин был непреклонен – лгал он или нет.

Если и лгал – подловить его на лжи у Кошкина не вышло. Да и непросто было бы это сделать с человеком, отлично знакомым с методами полиции.

Но и Кошкин, изрядно был знаком с когортой тех самых полицейских осведомителей, одним из которых когда-то был Лезин. Секретных агентов царской «охранки» или попросту доносчиков. И прекрасно понимал, о чем именно Лезин, стараясь себя обелить, помалкивает.

Кошкин о заклад готов был биться, что Лезин сперва вошел в близкий круг Глебова, а уж потом, с его легкой руки, Глебовым заинтересовалась «охранка».

Доносчики – в сыскном деле люди необходимые, множество громких дел помогли раскрыть. Все видят, все слышат. Однако ж скользкой их натуры, порой, побаивались и сами сыщики. Особо яркие их экземпляры ужом извернутся, отца и мать продадут – а сами в белом останутся. Работая с доносчиком, ухо нужно держать востро. Чуть зазеваешься – он и тебя продаст с потрохами.

И сейчас Кошкин был намерен прекратить разговоры, которые явно ни к чему не приведут, а действовать иными полицейскими методами. Собрать такие доказательства, против которых все красивые и громкие слова Лезина ничего не будут значить. Лезин визита полиции сегодня явно не ждал, так что шанс был.

– Григорий Осипович, позвольте спросить, у вас есть трость?

– Трость? Разумеется. И не одна.

Лезин насторожился, и на лице его снова мелькнуло хищное выражение.

– Вы позволите забрать их все для лабораторного исследования? Это не займет много времени. Поверьте, это необходимо, если судьба Аллы Соболевой вам небезразлична.

– Вы хотите забрать все мои трости? – брови его чуть приподнялись. Некоторое время Лезин принимал решение – и не смог найти причин для отказа. – Хорошо, я велю камердинеру принести трости…

Он поднялся из-за стола и потянулся за сонеткой. Кошкин вскочил тоже, прервал:

– Не хотелось бы беспокоить вашего камердинера. Если вы не против, мой коллега Кирилл Андреевич возьмет сам все, что ему необходимо.

Лезин жег его взглядом, но снова не смог найти причины для отказа.

Воробьев вышел, коротко перекинувшись взглядом с Кошкиным. Даст Бог, сделает все как надо.

На этом, впрочем, Кошкин не остановился. Через полчаса, когда Воробьев собрал – хочется надеяться – все трости Лезина, погрузил в полицейский экипаж и вернулся в кабинет доложить о сделанном, Кошкин снова обратился с просьбой к хозяину дома:

– И последнее, Григорий Осипович, вы позволите осмотреть дно пруда возле вашего дома? До конца недели к вам приедет команда наших сыщиков для тщательного осмотра. Если вы не против, конечно.

Лезин уже не демонстрировал особенной злости, скорее, раздражение. Он закурил, резкими движениями поджигая папиросу, и отмахнулся:

– Понятия не имею, что вы рассчитываете там найти, но можете делать, что угодно!

На том и расстались.

– Думаю, он понял, что вы его подозреваете, Степан Егорович, – поделился наблюдениями Воробьев, когда возвращались на Фонтанку.

– Пускай, – пожал плечами Кошкин. – Если повезет, то и обыскивать пруд не придется: готов спорить, что нынешней ночью Лезин со своим камердинером на пару станут что-то извлекать из пруда…

Кошкин очень на это надеялся, по крайней мере.

– Вы организовали наблюдение за домом и прудом? – снова догадался Воробьев.

– Разумеется. Если станет искать что-то в пруду – возьмем с поличным.

Кирилл Андреевич помолчал, осмысливая:

– Вы полагаете, мы найдем там картины, драгоценности и каминные часы с дачи вдовы Соболевой? Умно, Степан Егорович. Если ограбления дома не было, а была, так сказать, подделка под него, то ценности нужно где-то спрятать. А пруд – идеальное место. Лучше, пожалуй, только Нева, через которую Лезину непременно пришлось бы перебираться с добром Соболевых.

Кошкин бросил на него недовольный мрачный взгляд, но Воробьев был серьезен. Кошкину и самому приходило в голову, что в Неву сбросить ценности и проще, и безопасней. Просто потому, что найти каминные часы на дне Невы невозможно – если не знать точного места. Так что приходилось надеяться, что у подозреваемого была причина спрятать ценности именно в своем пруду…

– А вы уверены, что это и впрямь не было ограблением, Степан Егорович? – не унимался Воробьев с вопросами, которые Кошкин непременно счел бы каверзными, если бы знал Воробьева чуть хуже и допускал бы, что тот умеет иронизировать.

Он терпеливо объяснил:

– Будь это ограблением, ценности давно бы где-то всплыли. Не в Неве, я имею в виду, а у скупщиков да в ломбардах. Вам непременно стоит завести в таких местах своих людей, Воробьев, если хотите остаться на нашей службе. Почти полгода прошло с убийства вдовы: я по своим каналам пытался уж не раз отыскать эти ценности – ничего. И правда, как в воду канули. Сестру Нурминена теперь уж непросто допросить будет. Уехала она. Но при отъезде ни часов, ни картин при ней не было – то в документах дела обозначено. Выходит, или наш садовник с сестрой – гениальные грабители, что вряд ли, или ограбление было лишь для отвода глаз. В любом случае, ценности нужно найти непременно – где ценности, там и убийца.