Глава 19. Кошкин

Кирилл Андреевич, не сидя, а стоя возле огромного стола под окном, старательно, с большой осторожностью, протирал трость господина Лезина белыми тряпицами. Отдельно шафт, отдельно рукоять, отдельно наконечник. Все слаженно и четко, ни одного лишнего движения. После каждую тряпицу он клал под микроскоп и долго – Кошкин уж было подумал, что тот уснул – разглядывал ее через свои стекла.

В лабораторию Кирилла Андреевича Кошкин вошел тихо, неслышно, а теперь уж ему и неловко было прерывать коллегу. Но, так как сам Воробьев его бы еще полчаса не замечал, то улыбаясь, то хмурясь собственными мыслям, Кошкину пришлось запоздало постучать по дверному косяку.

Воробьев живо оторвался от микроскопа:

– Простите, Степан Егорович, я не слышал, как вы вошли… – пробормотал он.

– Это вы простите, не хотел вас прерывать. Скоро ли закончите анализ по следам крови?

– Да, собственно, еще полтора часа назад закончил. За составление отчета сяду тотчас, как рассортирую все прочие следы по тростям Лезина. Всего шесть осталось.

– Есть что-то интересное? – воодушевился Кошкин.

– Да как вам сказать: на одной следы засохшей грязи, даже пара иголок присохло – то ли еловых, то ли сосновых, пока не понял… Скорее всего сосновых: еловые они, знаете, такие короткие, жесткие и четырехгранные… На другой – краска на металлическом наконечнике, черная. А еще вот, глядите!

Воробьев поднял одну трость и движением, каким мушкетеры вынимают шпагу из ножен, размашисто вынул из основания-шафта длинный застроенный прут. Кошкину пришлось отшатнуться, не то горе-мушкетер, чего доброго, в запале выколол бы ему глаз.

– Понял-понял, – поморщился он, проверяя, на месте ли его брови. – Но иголки – что еловые, что сосновые, нам едва ли помогут раскрыть дело. Лучше скажите, нашли ли следы крови хотя бы на одной?

– Нет… – потускнел Воробьев. – По-правде сказать, почти все трости идеально чистые, даже пыли нет. Хотя это и не удивительно, я и прежде заметил, что господин Лезин большой аккуратист.

Новости не радовали. Чего скрывать, Кошкин надеялся на совсем другой результат анализов. Но виду не показал.

– Хорошо. Что по поводу цыганки?

– За трактиром наблюдают круглые сутки, но пока что ничего – цыган там не было ни одного. – Воробьев вложил шпагу-прут обратно в трость с секретом, убрал ее и неловко обронил: – осмелюсь предположить, Степан Егорович, что и наблюдение за домом Лезина ничего не дало? Уж больно вид у вас невеселый.

Воробьев в этот раз оказался проницательным.

– К пруду хозяин особняка никакого интереса не проявлял, ничего подозрительного не делал, – признался Кошкин. – Однако это ни о чем не говорит: Лезин тертый калач. Пруд глубокий, больше человеческого роста – видать, на то у него и расчет. Потому и спокоен. Ну ничего, я уговорил водолаза с костюмом к нам прислать. В пятницу явится, и хорошенько обыщем дно этого водоема, глядишь, чего и найдем.

Однако Воробьев своего скептицизма скрыть и не пытался. В виновность Лезина он, кажется, не верил. Но спорить не стал. Спросил о том, что его самого волновало:

– Что ж, а вы, Степан Егорович, выходит, уверены, что орудием убийства была именно трость?

– Есть такая вероятность, – уклончиво ответил Кошкин. И, догадываясь, каким будет следующий вопрос, поспешил переменить тему. – Мне показалось, Кирилл Андреевич, во время допроса Лезина, что вы слишком хорошо осведомлены касательно господина Глебова. О его сыне, о болезни. Откуда?

После допроса прошло уж больше суток, и Кошкин не спешил дознаться до правды лишь потому, что был уверен – Воробьев что-то читал о Глебове в газетах или, может, старые дела догадался поднять. Новость о болезни Глебова чахоткой не казалась очень важной, и все же Кошкин готов был похвалить протеже за усердие. До тех пор, пока тот принялся вдруг рассказывать про Александру Васильевну, про ее забывчивость и зашифрованный адрес цветочной лавки на Васильевском острове… А главное – о том, кого они в той лавке нашли.

Самое поразительное – Воробьев даже не осознал, насколько близок в этот миг был его конец. И пусть тростям Лезина окраситься свежей кровью прямо сейчас все-таки не грозило, места своего Воробьев мог лишиться запросто! Тем более что лицо Кошкина уже налилось красным цветом, и он в самом деле был готов обрушить на химика всю силу своего гнева. Покуда не осознал тщетность этого.

Горбатого, видать, могила исправит.

Парочкой крепких выражений Кошкин все-таки припечатал своего протеже – а после, все дорогу до Васильевского острова, Воробьев дулся и напирал, что жена Глебова – она же Нюра из дневников – мол, ничего особенного не знала. А потому и допрашивать ее второй раз смысла нет.

– Вон ее лавка, – хмуро кивнул Воробьев, когда прибыли на место, – под кривою вывеской. И, кажется, хозяйка еще на месте – повезло нам. Что ж, Степан Егорович, если вам удастся вызнать у этой женщины что-то большее, чем узнали мы с Александрой Васильевной, то, клянусь, я съем свою шляпу, как говорят англичане!

А Кошкин уже понял, что напрасно его протеже это сказал. Он приблизился к высоким витражным стеклам цветочного магазинчика и, прищурившись, глядел на вывеску над ними. Вывеска была из деревянных дощечек, на которых краской вывели название «Цвѣты и …». Что именно шло в дополнение к цветам, было непонятно, потому как вторая половина вывески оказалась разбита местными хулиганами. А потому прикрыта куском материи, трепещущей на ветру.

– Позвольте вашу трость, Кирилл Андреевич, – попросил Кошкин.

А после, подняв ее над головой, ловко сорвал кусок материи с обломков вывески.

Надпись под нею читалась, конечно, неважно, но вполне можно было разобрать: «Фотографія Самуила Штраубе».

* * *

Пойманный своем промахе, Воробьев был уязвлен до крайности. Но хорохорился, еще и оправдания себе искал. И вот уже эта его черта Кошкину не нравилась абсолютно. Ошибаться не стыдно – стыдно не признавать ошибок! Иначе никогда не научишься избегать новых.

А что до самодеятельности Воробьева, его попытки без надзору сверху допросить жену Глебова, Кошкин, хоть и крыл его на чем свет стоит – даже взглянул на химика по-новому. С интересом. Смелости тому было не занимать. Воробьев умел принимать решения сам, и принимал их быстро – а в сыщицком деле это всегда огромный плюс! Что греха таить, Кошкин, в начале карьеры, тоже ведь далеко не обо всех своих художествах докладывался начальству. И, заполучив адресок важного свидетеля, вполне мог расхрабриться и поехать к нему сам, никому ничего не сказав. Чтобы и лавры, в случае успеха, достались ему одному.

Но тогда уж Кошкин и работал со свидетелем изо всех сил, носом землю рыл – но хоть что-то важное да приносил начальству! И получал заслуженную похвалу да продвижение по службе.

А Воробьев – нет, он подобных амбиций не имел. Он поехал на Васильевский остров, чтобы перед девицей Соболевой покрасоваться. Чтобы с нею наедине побыть. Мужчины, когда влюблены, совершают поступки столь идиотские, что, на месте докторов, Кошкин приравнял бы влюбленность к душевным болезням да запирал бы в богадельне, пока не излечатся…

Но и здесь он упрекать Воробьева не имел никакого морального права – потому что сам из-за Светланы совершал поступки еще более идиотские. А порой и преступные.

Он знал, что хотел предложить Воробьев в лаборатории. Точно так же, как изъяли трости Лезина, он хотел изъять трости Дениса Соболева – и поискать кровь на них. И это было логичным. И уместным. Это могло бы снять все подозрения по поводу Соболева, если бы крови не обнаружилось.

Зато, если бы кровь обнаружилась… Кошкин об этом и думать не хотел.

* * *

Анна Степановна была женщиной лет немногим больше сорока –значительно моложе отлично сохранившегося Лезина, но годы на внешности супруги Глебова отразились сполна. Невысокая, раздавшаяся в талии; лицо ее еще сохраняло остатки миловидности, но было иссушенным временем и слишком неприветливым, злым, чтобы о той миловидности вспоминать. Жизнь с господином Глебовым, законный он ей супруг или нет, точно не была сладкой. И грозила стать еще более непростой, потому как Кошкин сразу смекнул: с цветочной лавкой хозяйка вынуждена распрощаться.

Встретила она полицейских сурово и будто заранее знала, что добром разговор не кончится – а потому говорить напрочь отказалась.

– И когда только вы меня в покое оставите – никакого житья нет! – Анна Степановна, уперев в бока руки, ругалась и изо всех пыталась не пустить сыщиков дальше порога. – Не знаю я ничего! Что знала – вон ему, – кивнула на Воробьева, – уже рассказала!

– Господин Воробьев – мой подчиненный, – спокойно, стараясь не злить цветочницу еще больше, объяснился Кошкин. – Он, по правде сказать, и не должен был вам вопросов задавать. Он в сыщицком деле новичок и, ежели обидел вас расспросами, то расплатится он за это сполна, уж поверьте.

– Да ничем он не обидел! – пошла на попятную и неожиданно смягчилась хозяйка. – Хороший мальчонка, а вам, начальничкам, лишь бы наказывать! Не стану я с вами разговаривать – сказала же, не знаю ничего!

– Лукавите, Анна Степановна, – мягко улыбнулся Кошкин. – Вы ведь с Розой Яковлевной крепко дружили в юности – а тут встретились, спустя столько лет. Неужто и парой слов не перекинулись?

– Ну да – дружили! Она барышня, а я посуду за господами мою – вот уж дружба так дружба!

– И все-таки Роза Яковлевна к вам хорошо относилась, по-доброму. И вы ее любили. Прежде. А потом рассорились. Стало быть, из-за мужа вашего?

Хозяйка лавки крепко поджала губы – и Кошкин видел, как они дрожат. Неужто и правда от обиды?

– Тетрадки ее, значит, тоже читали? – догадалась Анна Степановна, и голос ее потускнел. – Так чего ж вы пытаете меня расспросами! Сами все знаете, как было! Вот что за народ вы – любите-то поковырять, где побольнее!

Кошкин покачал головой, потянулся, было, чтоб коснуться ее руки – но женщина дернулась, не далась.

– Я ведь не из праздного любопытства вас спрашиваю, Анна Степановна. Вашу подругу кто-то убил – жестоко и несправедливо. Неужто не жаль вам ее?

Хозяйка лавки хмурилась и смотрела в сторону. Говорить не собиралась. Кошкин бросил взгляд на Воробьева – но посыла исчезнуть с глаз долой, ибо дальнейший разговор предстоял быть деликатным, тот не понял. Так и стоял столбом. Ну да ладно, Кошкин решил, что пусть учится, лишь бы не сболтнул чего.

– Вероятно, вы на вашу подругу злитесь за то, что произошло меж нею и господином Глебовым на той даче…

– Да не злюсь я на нее! – всплеснула руками Анна Степановна. – Не дура, чай, понимаю, что он, паршивец, к мужней жене лез! Виноват он, кто спорит! Да что толку былое ворошить?! Уж я вас знаю, вашему брату волю дай, так выдумаете, будто мой Сергей Андреевич Розочке голову-то и разбил! А то при жизни мало имя его трепали на все лады!

Анна Степановна не сдержалась: суровая непроницаемая маска на ее лице будто треснула, она громко всхлипнула и принялась утирать слезы передником. Воробьев нашелся даже скорее Кошкина – потянул женщине отутюженный белый платок.

– За что же, по-вашему, господину Глебову убивать Розу Яковлевну? – спросил Кошкин, когда женщина чуть успокоилась.

– Не за что! – вскричала она. – Я о том вам и талдычу, что не за что! Я всего разговора не слышала, но Сергей Андреевич плакал да прощения у нее просил. А она простила… Розочка добрая, она всех прощает. Тогда-то, на даче, этот Лезин, третий их собутыльник, уговорил Розочку смолчать про Глебова, про то, что в музыкальной комнате произошло. А она согласилась. Розочка доверчива до невозможности, ее на что угодно уговорить можно. И до сих пор такая!

Кошкин тотчас отметил оговорку цветочницы.

– До сих пор? Так вы все же успели поговорить с Розой Яковлевной и сами?

Анна Степановна бросила на него злой взгляд, опять стала молчать.

– Послушайте, – мягко, но веско заговорил Кошкин, – нам известно, что после того эпизода на кладбище ваша подруга стала сама не своя. В дневниках она писала, что жизнь будто надвое разделилась. Значит, она узнала в тот день что-то новое. Невероятное. Нам важно понять – для расследования дела понять – это господин Глебов сказал Розе Яковлевне что-то, или это были вы?

Женщина вздрогнула всем телом, подняла на Кошкина изумленные глаза:

– Так вы еще и меня хотите в убийстве Розочки обвинить?..

– Я не могу и не имею права этого исключать, – искренне признался Кошкин. В этот раз все же она позволила коснуться ее плеча. – Я сочувствую вам, ей-богу, и знаю, что тогда вы прощались с сыном. Что бы вы ни сказали в тот день Розе – вы или ваш супруг – все можно понять. В сердцах человек чего только ни скажет. А Роза Яковлевна, ваша подруга, должна была бы вас понять.

Анна Степановна слабо кивнула. Согласилась.

– Должна была, да. Но мы не ссорились с нею. Ни Сергей Андреевич, ни я. Я так и вовсе только с ее же слов все знаю. Сергей Андреевич прощения просил, на плече у нее плакал, что дитя.

– Но она ведь простила его за это? – насторожился Кошкин.

– Да, за это простила, – всхлипнула женщина, – Роза добрая. Но после Сергей Андреевич в другом ей каяться стал. Сказал, что тогда, на даче на его, это он сам – он, Сергей Андреевич – актрису Журавлеву толкнул. Нечаянно, ей-богу! Пьяный был, ссорились они, кричали друг на дружку. Они часто ссорились. Она на язык-то острая, сказала ему что-то, а он только чуть рукой взмахнул. Говорит, клянется, что он и не задел-то ее… А она упала. Замертво. Сергей Андреевич не помнит толком, но, видать, головой о каминную полку стукнулась – он потом уж кровь на мраморе увидал. Сергей Андреевич перепугался шибко… а тут опять этот третий, Лезин. Помог. Уговорил все свалить на Гутмана. Тем более что Гутман в ту ночь вздумал уехать куда-то – не было его на даче. Сергей Андреевич и согласился. Раздели они эту актрису, все цветы в саду оборвали – побросали в лодку, чтоб как на фотокарточках у Гутмана-то было. А саму лодку по речке пустили: там, позади барского дома как раз спуск хороший есть…

Закончив, Анна Степановна закрыла руками лицо. То ли слезы пыталась скрыть, то ли стыд. Кошкин переглянулся с Воробьевым – тот пораженно молчал. Что уж говорить, такого результата от поездки Кошкин и сам не предполагал. Спросил женщину:

– Вы знали об этом прежде? Что это Глебов убил актрису.

Не отнимая рук от лица, Анна Степановна кивнула. Всхлипнула громко, утерла лицо совершенно мокрым уже платком и произнесла отчаянно:

– Как не знать – знала, конечно! Не сразу, а уж после, как Сергей Андреевич из европ вернулся. Он все мне рассказывал. Корил себя страшно все эти годы. Еще до суда хотел полиции во всем сознаться – да Лезин отговаривал. Признаться-то полиции Сергей Андреевич так и не осмелился, но всех своих друзей на уши поднял, чтоб Гутмана не казнили. А как срок он отбыл, помог в столицу вернуться. Новые документы справил. Десять лет назад это было – тогда еще деньги у Сергея Андреевича водились, вот он и лавку эту выкупил для Гутмана специально. Чтоб тот фотографией занимался да прокормиться мог. Вымаливал прощение как мог.

– Простил его Гутман?

Анна Степановна замерла, будто задумалась. Потом убежденно кивнула:

– Думаю, что да, простил. Он ведь как Роза – тоже зла долго держать не умеет. Хорошей они парой были – ей-богу жалко. А он тосковал по ней, по Розе. Так и не забыл… Я уж потом слышала, как он Сергею Андреевичу говорил, что ему если кого и винить за то, что с Розою разлучился, то себя самого только. Много он накуролесил… и, видать, научила чему-то каторга. К спиртному Гутман больше не прикасался. Ни разу не видела. В отличие от Сергея Андреевича моего. Сергей Андреевич-то виной так и маялся до самого конца, почитай. Оттого и пил. И свою жизнь загубил, и мою, и Сереженьки-сына…

– Ваша-то жизнь еще не кончена. Что вы себя хороните? – отозвался Кошкин.

Снова бросил взгляд на Воробьева – тот теперь был рассеян. Не ожидал, наверное, что в полиции и так бывает. Но все-таки нашел в себе силы очнуться, подсел к женщине, вместо Кошкина стал сочувственно гладить ее руку. Отыскал для нее еще один чистый платок.

Допрос, однако, следовало продолжать.

– Анна Степановна, ваш супруг справил Гутману документы на имя Самуила Штраубе? – спросил Кошкин.

Она кивнула без слов.

Кошкин поглядел на невысокую дверцу, из которой вышла Анна Степановна. Вероятность был небольшой, но все-таки уточнил:

– Он сейчас здесь?

Женщина снова не ответила. Однако ж утерла лицо носовым платком, встала и решительно направилась к той самой дверце. Позвала сыщиков за собой.

Коридор, а после узкая, темная, запыленная комнатушка, которая явно не была залом фотосалона. Но была подсобным помещением, где много чего хранилось – в том числе и фотографические камеры, к которым Воробьев тотчас проявил интерес, и склянки с реактивами, и линзы, и треноги. В старом шкафу с повисшей на одной петле дверцей – стопки фотокарточек. Фотокарточек Аллы Соболевой в юности.

Кошкин никогда не видел эту женщину молодой – но она и правда была красавицей. А скорее, ее такой видел Гутман. И такой запомнил.

– Здесь пока фотосалон-то был, я тоже нет-нет, да приезжала, – снова начала рассказывать Анна Сергеевна. – То убраться, то помочь. Пришлось и поговорить с Самуилом – о разном. Тоже прощения у него просила за Сергея Андреевича… а он изменился, сильно. Хмурый стал, молчаливый. Раньше-то язык без костей, а теперь слова не вытянешь. Говорил только, что виноват перед Розою шибко. Оно и понятно, что виноват: увез девку, наобещал с три короба, а на деле… Да только и за Розой ведь вины не меньше! Она его на суде оговорила, никто за язык не тянул. Родственнички, видать, настропалили – но и свою голову на плечах нужно иметь! Была я на суде. Всей правды про Сергея Андреича тогда, ясное дело, не знала, но вот уж истина – без ее слов-то Гутмана, может, и не осудили бы вовсе!

– А если бы вы знали про Глебова? Сказали бы? – неожиданно вмешался Воробьев.

Кошкин глянул хмуро – но тот на него не смотрел. А Анна Степановна, поджав губы, вдруг заявил громко и отчаянно:

– Сказала бы! Видит Бог, сказала бы! Отмотал бы Сергей Андреич срок положенный – зато вернулся б человеком! Да он и сам мне сколько раз плакался, что надо было полиции во всем сознаться… глядишь, и совесть бы так не грызла…

Однако ж ни во время суда, ни после, ни даже к концу жизни, чтоб эту самую совесть облегчить, господин Глебов в полицию не явился. Впрочем, как и Анна Степановна. Но Кошкин заострять внимание на сем факте не стал, потому как сейчас были вопросы и поважнее:

– Так вы на суде отдали Розе Яковлевне дневники, что она писала на даче Глебова?

Женщина глянула сердито:

– Знаете все-таки про дневники? – Нехотя призналась: – когда братья Розу с дачи увезли, да началась эта канитель с полицией, я вещички ее собрала, и тетрадки тоже. Полиция-то к ним интереса не проявила, что им до девичьих записок, так и остались они у меня. Грешна, платья да юбки я сносила, покуда впору были, сережки тоже носила, а после продала. А вот тетрадки выбросить или сжечь рука не поднялась. Я на суде хотела чемоданчик отдать – да братья Розу охраняли, как коршуны. На шаг не подпустили. Дневники я Гутману отдала потом. Муж все-таки.

Кошкин вскинул брови:

– Это он дал Розе адрес фото-салона?

– Я того не слышала, врать не стану, – серьезно заявила Анна. – Но, должно быть, он, потому как Гутман, как приехал, первым делом с Розою свидеться захотел. Адрес ее нынешний стал искать.

– Нашел?

– Нашел. Свиделись они. Тогда, наверное, и тетрадки отдал и адресок записал. Уж после он Сергею Андреевичу признался, что рассказал Розе всю правду, как было. Что не убивал он актрису.

– А Роза?

– Не поверила, конечно! – фыркнула Анна Сергеевна. – Гутман со слезами на глазах рассказывал, как она от него шарахалась, как от чумного, да молила не трогать ее да ее детей.

И даже после того признания ни Глебов, ни Анна Степановна не посчитали нужным пойти в полицию или хоть тет-а-тет подтвердить бывшей подруге правоту слов ее мужа. Для этого им понадобилось выждать еще десять лет.

– Ведь это десять лет назад было? – уточнил Кошкин. – Десять лет назад Гутман вернулся в Петербург? – Поинтересовался невзначай: – а что же, у Розы Яковлевны были основания опасаться за свою жизни или за жизни детей?

Анна Степановна глянула недобро:

– Знаю я, к чему вы клоните. Когда родственничков Розы-то поубивали – и в газетах про то писали, и слухи разные ходили. Что, мол, каторжане злодейство учинили. Учинили-то, может, и каторжане, только Самуил к тому непричастен! Я в этом и поклясться готова! Он с каторги калекою вернулся, ноги ниже калена нет, отморозил. И жил он тихо, как дряхлый старик, вот в этой самой комнатенке и жил. Какой из него грабитель?!

Напору женщины в этот раз Кошкин поддался: если все так, как она говорит – а не верить вроде причин нет – то ладная версия о причастности Гутмана к ограблению Бернштейнов и правда трещала по швам.

– Так что же Роза Яковлевна так и не бывала здесь? – спросил тогда Кошкин. – Не приехала по адресу, что оставил ей Гутман?

Анна Степановна выдохнула, тяжко и обессиленно. Призналась:

– Приехала. Однажды. Тогда-то, во время похорон Сереженьки, она убежала сразу, как Сергей Андреич правду ей сказал. Вся в слезах убежала, накричала даже на него, наговорила всякого… А спустя два дня приехала сюда, на Васильевский. Не меня, видать, рассчитывала найти. К Самуилу ехала прощения просить, что не поверила ему тогда. А как узнала… рыдала пуще того, как на кладбище.

Кошкин насторожился:

– Где Гутман сейчас?..

– На погосте на иховом, на еврейском, – негромко обронила женщина. – Не дождался он, пока его Роза правду узнает.

* * *

Анна Степановна сказала правду: могила Самуила Штраубе отыскалась на еврейском Преображенском кладбище, что на южной окраине столицы. Датой смерти значился декабрь 1892. Года Гутман не дожил до встречи с Розой и раскаяния ее так и не услышал.

* * *

Когда возвращались, над Петербургом уже висели ранние осенние сумерки, и Кошкин то и дело поглядывал на часы, торопил ездового. Светлана вряд ли упрекнет хоть словом, но расстроится, что его долго нет. А расстраивать ее Кошкину не хотелось. После той ссоры меж ними и так поселился холодок, и Кошкин понятия не имел, как его растопить. Надо было хоть цветов в лавке купить, – запоздало подумал он, – всякая женщина любит цветы. А впрочем, Светлана не «всякая». Нужно непременно выкроить завтра время, заехать к ювелиру и выбрать для нее браслет или сережки… Он, правда, не был уверен, что и браслет растопит сердце такой, как Светлана, но лучше ничего выдумать не смог.

И еще горше ему становилось от понимая, что он действительно не знает, что может растопить ее сердце. Не знал он, о чем она думает, оставаясь в их квартире одна целыми днями, не знал, о чем мечтает, не знал, чего хочет…

Кошкин торопился, и тем более его удивило, что протеже Воробьев попросил ехать мимо Фонтанки, там намереваясь выскочить.

– Хочу еще раз трости Лезина посмотреть, – хмуро пояснил он.

– Чего ж так? Перестали себе доверять? – хмыкнул Кошкин.

Кирилл Андреевич отводил глаза, как нашкодивший школьник – нелегко ему было признаваться в собственном промахе. Но все-таки признался:

– Обязан перед вами извиниться, Степан Егорович. Я ошибался кругом, а вы были правы – и насчет цветочницы, и насчет Лезина. Посему, выходит, и насчет тростей его ошибиться не должны: пусть сейчас на них нет крови, но была! А он смыл, подлец! Но следы все равно могли остаться. Я думаю, металлические части нужно открепить – может, под них кровь попала.

– Толково, – кивнул Кошкин. – Попробуйте. Но, помилуйте Бога, не сейчас. Ночь на дворе, а у вас ребенок дома. Дочка отца, вероятно, вообще не видит.

– Не будем об этом, Степан Егорович, – стоял на своем Воробьев. – Раз от меня толк есть лишь в лаборатории, то нужно хоть там выложиться. Я прежде хотел просить вас изъять для анализа точно так же трости у Дениса Соболева, но теперь уж не стану. Вам видней как следствие вести.

Воробьев каялся, и слова эти – особенно о согласии с методами Кошкина – должны бы быть ему как елей на душу. Но отчего-то таковыми не были. Напротив, Кошкин снова начинал чувствовать неловкость, будто дитя малое обманывал. Всех подоплек, которыми Кошкин руководствовался, протеже, конечно, не знал.

– Забрать в лабораторию трости Соболева – дело, конечно, хорошее, – неожиданно согласился Кошкин. – Так и поступим, если с Лезиным ничего не выйдет. Но сперва его нужно проверить как следует – а с Соболевым не спешить.

– Согласен с вами всецело, Степан Егорович! – горячо поддержал Воробьев. И Кошкин видел, как он борется с собой, прежде чем решиться снова спросить. – Только я вот думаю… зачем Лезину вовсе убивать вдову Соболеву? Какой, так сказать, мотив? С пасынком ее – понятно. Знал о завещании в свою пользу и, видя, что мачеха еще полна здоровья и на тот свет не собирается, решил дело поторопить. Вот он натуральный мотив! А Лезин? Какая ему выгода от смерти Соболевой?

Кошкин охотно поделился соображениями:

– Я ведь говорил вам уже, Кирилл Андреич, что связи в нашем деле решают все. Вот и я встретился давеча с некоторыми осведомленными людьми да выяснил, что женат Григорий Лезин не был никогда. Ни на генеральше, ни на ком другом. Он нам соврал. А значит, и состояния генеральской вдовы, на которую он ссылался, заполучить не мог. Однако Лезин действительно разбогател, и разбогател сильно. Основная часть, я полагаю, перетекла со счетов Глебова, ибо спасти его от суда после убийства актрисы, господин Лезин, разумеется, решил не просто так. Он занимался банальным шантажом в отношении Глебова все эти годы, а тот платил ему за молчание.

– Гутман так платить ему бы не смог, а потому на его сторону Лезин и не встал… – согласился Воробьев.

– Вот именно. Однако я пошел дальше пустых предположений и выяснил, когда на счета Лезина поступало больше всего средств. Представьте себе, одна из самых крупных сумм была перечислена десять лет назад. Через три месяца после нападения на дом Бернштейнов.

– Полагаете, нападение Лезин организовал? – недоверчиво спросил Воробьев.

Недоверчивость эту Кошкин мог понять. Предположение было диким. А главное, спустя столько лет, найти доказательств, подтверждающих вину Лезина, едва ли удастся. Только если тот окажется столь глуп, чтобы держать в своем доме какие-то из вещей, украденных тогда у Бернштейнов. А это вряд ли.

– Лезин был доносчиком, – все же объяснился Кошкин, – люди этой профессии обычно связаны как с полицией, так и с уголовниками. Тем и ценны. А среди уголовников бывших сидельцев да каторжан немало, сами понимаете. Если Лезину задаться целью напасть на дом Бернштейнов – думаю, ему удалось бы это провернуть. Не самому и не лично – а руками каторжан. Непонятно, правда, зачем, и отчего так жестоко… возможно, чем-то Бернштейны ему насолили. А возможно, дело лишь в деньгах. Как бы там ни было, в ноябре 1893, после того, как узнала правду о Гутмане, Алла Соболева вполне могла пойти за ответами лично к Лезину. Могла угрожать, что всем расскажет, кто действительно убил актрису двадцать восемь лет назад, и кто помогал укрыть истинного виновника. И если спившемуся Глебову, надумай он раскаяться, едва ли поверили бы в полиции – Лезин это понимал – то Алле Соболевой со связями, которыми обладает ее пасынок, могли поверить вполне! И сытой красивой жизни господина Лезина пришел бы конец. Чуете, куда я клоню?