Глава 23. Кошкин

Судя по дневниковым записям, Алле Соболевой так и не пришло в голову, что это был последний раз, когда она видела актрису Журавлеву живой. Точнее, прийти-то пришло – но соотнести это с последующими печальными событиями на даче Глебова, она не сумела.

Кошкин, не раз и не два перечитав вырванные из тетрадки страницы, пришел к выводу, что Алла так и не поняла, что смертельную рану актрисе Журавлевой нанесла именно она. Ведь и правда – оставляла она Валентину, казалось бы, в полном здравии; поутру, не найдя в доме ни мужа, ни его прежней любовницы, выдумала сам собою напрашивающийся ответ, что они сбежали. Вместе. Как, собственно, муж и грозился поступить. Ну а после приняла, как непреложную истину, что Шмуэль Гутман убил Журавлеву – ибо именно так, твердили все вокруг. О способе убийства, думается, ей едва ли кто-то стал бы рассказывать.

Кто знает, может, расследование пошло бы иной дорогой, останься Гутман на виду в тот день, останься он в доме. Но, на свою беду, он куда-то уехал и алиби свое обеспечить не смог. Вероятно, и правда поехал за доктором для Журавлевой, как и отвечал на допросах. Ночью Журавлева почувствовала себя куда хуже, Глебов спал пьяным сном, а Гутман, ночевавший в гостиной, а не при своей жене, оказался достаточно трезв, чтобы решиться ехать за доктором.

Нелепое стечение обстоятельств.

Что любопытно, Кошкин сумел разобрать записи безо всякого перевода и помощи Александры Васильевны. Слова на идише, конечно, встречались, но, то ли научившись понимать язык благодаря предыдущим изученным дневникам, то ли просто улавливая общий смысл, Кошкин вполне справлялся. И даже подумал, что напрасно девица Соболева не отдала ему все дневники сразу – глядишь, вторая их часть (самая важная, к слову) и не была бы похищена.

Не давало покоя только одно – что, если эти страницы, якобы вырванные из тетрадки Аллы Соболевой, – фальшивка, да и только? Что, если Лезин в очередной раз захотел обелить себя, а для того свалил вину на покойную Соболеву?

В этом вопросе очень бы помог сейчас господин Воробьев с его микроскопом…

Кошкин изучал дневниковые страницы в кабинете, в жилой своей квартире. Светлана давно спала – шел четвертый час ночи. Воробьев, вероятно, тоже спал, но Кошкина это не смутило: собрав страницы, что отдал Лезин, собрав все дневники, он наскоро переоделся и собрался ехать на Фонтанку.

Только перед выходом заглянул в спальную – предупредить Светлану.

– Уже утро? – сонно изумилась она, когда Кошкин наклонился поцеловать на прощание.

– Нет, спи, родная. Мне на службу надобно – дело срочно.

– Останься, Степа… – не поднимая век, попросила она. Задержала руку на его плече.

– Не могу, – шепнул он – но Светлана уже спала.

И все же именно сейчас Кошкин почувствовал себя счастливейшим из смертных – когда поцеловал ее безвольную руку и осторожно уложил поверх одеяла.

Но дело и правда было безотлагательным. Экипаж удалось раздобыть, и теперь он скоро катился по опустевшим улицам. Как только прибудет на Фонтанку, Кошкин намеревался послать за Воробьевым, и тот, конечно, явится – куда ему деваться.

Хотя расстались после допроса Лезина они вчера не слишком хорошо…

* * *

– Куда вы, Степан Егорович?! Как же так? Он же признался в убийстве Бернштейнов! Только что! Отчего же вы его не арестуете?!

Кирилл Андреевич, едва не забыв свой чемоданчик у Лезина, бежал за начальником и искренне недоумевал, почему тот столь запросто уходит.

– Не шумите, господин Воробьев, сделайте милость просто сядьте в экипаж! – Кошкин и сам был зол, что убийство Бернштейнов, похоже, так и останется нераскрытым. Но сделал над собой усилие и постарался объяснить: – Доказательств вины Лезина нет! Ни одного! Фактов нет! Улик нет! Есть только слова – а от слов на суде он, конечно же, откажется!

Воробьев, чье лицо от негодования пошло красными пятнами, стоял на своем – упрямец – и даже в экипаж садиться отказался:

– Преступники не должны оставаться на свободе! – отчеканил он, яростно, требовательно глядя на Кошкина. – Мы ведь для того и служим с вами в полиции, Степан Егорович! Следует сделать хоть что-то!

– И что вы можете сделать? Улики ему подбросить? Ну уж нет – не вздумайте, если дорожите местом. Вы обычно весьма сдержаны, вот сдержитесь и на этот раз, Воробьев! Закон превыше чувств, порывов и даже, если хотите, справедливости.

– Да неужто! – с вызовом бросил тогда Воробьев.

Будто намекал на что-то.

Известно на что – на то, что сам Кошкин закон, порою, обходил весьма ловко.

– Сядьте в экипаж, Воробьев, нам пора ехать, – вяло отмахнулся на это Кошкин. Спорить не посчитал нужным. Воробьев, однако, смотрел волком и подчиниться отказывался. Кошкин настаивать и не собирался: – Не хотите? Ну и черт с вами!

Хлопнул дверцей изнутри и велел трогать.

А теперь, выходит, Кошкин снова в Кирилле Андреевиче нуждался. Наверное, и можно было кого другого сыскать, кто получше в почерковедении разбирался, но Кошкин как будто к своему протеже привык. Порой и симпатизировал его горячей преданности делу. Да и тот, должно быть, давно остыл и понял нелепость своих требований.

Сколь сильно же удивился Кошкин, когда, прибыв на Фонтанку, он обнаружил там оживление, какого вовсе не ждал в четыре часа ночи. В кабинетах всюду горел свет, а по неясным обрывкам фраз в коридоре он понял лишь, что вечером накануне был поднят штат сотрудников – для обыска в пруду. И будто бы что-то во время обыска нашли.

– Картины…

– Подсвечники, как в деле описаны…

– Часы серебряные…

Шептались то тут, то там и странно поглядывали на Кошкина, покуда он, не зная, что и думать, мчался в свой кабинет. Застал здесь и помощника – секретаря.

– Что за обыск?! – с порога вскричал Кошкин. – Кто велел?

– Так Воробьев… по вашему распоряжению.

Кошкин побледнел.

Дурак… Какой же дурак… Да и он сам не лучше: это ж он надоумил Воробьева, что улики Лезину можно и подкинуть…

– Где он? – едва разжав сведенные судорогой челюсти, спросил Кошкин.

– У Соболевых, в городском особняке теперь… – тяжело сглотнул секретарь, вытянувшись по струнке.

Кошкин не понял:

– Почему у Соболевых? Они здесь причем?

– Так… обыск-то был у Соболевых. В Терийоках, на даче у них… Там Кирилл Андреич добро, похищенное у вдовы Соболевой нашел – в пруду. Теперь кинулся и городской их особняк обыскивать. Я думал, вы знаете, Степан Егорыч, право слово…

* * *

Уже на подъезде к особняку Соболевых было очевидно, что в доме переполох. Полицейские экипажи, извозчики, дворники, сыщики всех чинов, адвокаты и – разумеется – журналисты. С трудом, едва прорвавшись через толпу зевак, Кошкин проник внутрь. В самом доме было ненамного спокойнее – должно быть, и детей малых перебудили.

Кошкин крутил головой, выискивая одного-единственного человека, с которого готов был содрать три шкуры прямо здесь, в гостиной – но Воробьев выскочил на него сам. Взбудораженный, взъерошенный, но с горящими, как у гончего кобеля глазами.

– Есть, Степан Егорыч! Трость! Мы нашли ее!

– Где? – тотчас откликнулся Кошкин. И решил содрать шкуру с подчиненного чуть позже.

А тот, будто и не было ссоры, и вины своей совершенно не чувствуя, живо сопроводил начальника в соседнюю залу. На диван здесь были свалены кучей трости – деревянные, темные, светлые, с набалдашниками и без. Словом, Воробьев воплотил то, что собирался сделать давно уже. Что и надо было сделать, по правде говоря.

Да и идея обыскать дно пруда на даче Соболева возникла у Воробьева как раз после опыта с Лезиным. Кто же знал, что на этот раз попытка будет удачной? Покуда ехал сюда, Кошкин передумал всякое. Допускал, что Воробьев и правда подкинул улики на дачу Соболева. Однако сейчас, в доме, все больше убеждался, что улики самые что ни на есть подлинные.

– Трости принадлежат Денису Соболеву? – спросил он.

– Да! – подскочил к нему Воробьев. – И вот, глядите!

Сунул ему под нос еще одну трость. Довольно простую, без изысков, цвета ореха и с тяжелой угловатой ручкой. Мельком Кошкин отметил, что набалдашник этот имеет что-то схожее с молотом по своей форме и, вероятно, мог бы быть орудием убийства вдовы Соболевой.

Но главное – на светлом дереве и без увеличительного стекла были видны бурые потеки.

– Въевшаяся в дерево кровь, – с готовностью подсказал Воробьев. – Ее явно пытались почистить – да не вышло. В лаборатории сделаю более точный анализ, но я успел уже капнуть раствор перекиси водорода. Шипит – а значит, это кровь, Степан Егорович.

Кошкину пришлось прочистить горло, отчего-то слова шли с трудом. Все четче он понимал сейчас, что дурак, с которого и надобно спустить три шкуры – это он сам и есть. И не только дурак… это что же – он покрывал убийцу, выходит? С убийцей Соболевым подружиться захотел. Чтобы тот о разводе его любовницы похлопотал.

– Где нашли?

– В гардеробе у Соболева, среди прочих тростей. Это его, сомнений нет, Степан Егорыч.

– Как сделаете анализ, Воробьев, трость надобно передать Нассону. Пускай подтвердит, могла ли она быть орудием убийства. И все же… – Кошкин сделал над собою усилие и сумел посмотреть в лицо подчиненному: – кто дал вам право, Воробьев, прикрываясь моим именем…

Кошкина грубо прервали – настежь распахнув дверь:

– Кирилл Андреевич! Нашли! В спальной у Соболева!..

И лишь доложившись, полицейский чин заметил Кошкина, сконфузился, не зная теперь, к кому обращаться, но Кошкин отмахнулся – не до того было. Вперед Воробьева он бросился в гостиную, а оттуда по лестнице наверх.

На втором этаже застал и членов семьи Соболева. Надо признать, все, кроме, разве что, Александры Васильевны, вели себя сдержанно, отстраненно и с большим достоинством. Даже Юлия Михайловна, которая лишь холодно заявила, что все это – сплошное недоразумение.

А вот сестра Соболева как будто была близка к обмороку: бледна невероятно и едва стояла на ногах.

– Подите к себе, Александра Васильевна, вам лучше прилечь, – искренне посоветовал Кошкин.

Та слабо кивнула, но с места не двинулась. А Воробьев – влюбленный в нее или нет – состояния девицы даже не замечал. Вихрем он пронесся к месту обыска и ничего вокруг не видел.

Что бы там ни было, нашли вещицу в большом шкафу в той же гардеробной. На самых антресолях, за шляпными коробками с цилиндрами Дениса Васильевича. Оттуда с большой осторожностью извлекли нечто, обернутое газетой. Развернул газету сам Кошкин и, хмыкнув, тотчас сообразил, что это. Четыре толстые тетради в акварельных обложках.

– Мамины тетради?.. – Громко ахнула где-то позади Александра Васильевна. – Так они целы! Денис… неужто это ты взял? Зачем?!

Кошкину ответ на сей вопрос был столь же интересен, и он обернулся к Соболеву.

Денис Васильевич, как и все прочие, держался с достоинством. Обхватил себя за плечи, чуть не до судороги сжал челюсти, плотно сложил губы. Похоже, дал себе зарок ни слова не говорить без адвоката. Спроси его Кошкин – наверняка бы смолчал. Но на вопрос сестры, поколебавшись, все-таки молвил:

– Разумеется, я их не брал. Не имею понятия, откуда это здесь. – Тяжело поглядел Кошкину в глаза и ровным голосом произнес: – Если бы и взял, то непременно сжег бы, а не прятал в шкафу, как барышня. Прятать похищенное в шкафу – еще глупее, чем прятать на дне пруда на собственной даче. Надеюсь, вы понимаете, Степан Егорович, что тетради нарочно положил туда кто-то, кто имеет доступ к моему гардеробу?

Кошкин почувствовал, что теперь все взгляды обращены на него.

– Я опрошу ваших горничных и лакеев, разумеется, – столь же ровно ответил Кошкин. Обернулся к присутствующим: – дамы, господа, прошу всех, кто не имеет отношения к полиции, покинуть комнаты Дениса Васильевича. Даже вы, Юлия Михайловна! – опередил он Соболеву, собравшуюся уж воспротивиться.

Та подчинилась, в конце концов.

Ужасная ситуация, врагу не пожелаешь… Кошкину всегда нелегко давались допросы высокородных господ – да и для кого это легко, интересно? Но прежде он хотя бы имел возможность к таковым допросам подготовиться. Нынче же Воробьев его этого права лишил – приходилось импровизировать.

– Воробьев! – окликнул Кошкин. – Принесите трость.

Тот бросился исполнять – а Кошкин с Соболевым остались почти что наедине. Слава Богу, банкир не спрашивал ничего. Он, кажется, был уверен, что выйдет из истории без потерь – совершенно не волновался.

– Вам знакома эта трость, Денис Васильевич? – спросил Кошкин, когда предполагаемое орудие убийства доставили.

– В первый раз вижу, – пожал он плечами.

– Тем не менее трость была в вашей гардеробной. У вас есть предположение, как она могла туда попасть?

– Вероятно так же, как и дневники матушки.

– Тот есть, трость вам подбросили? Предполагаете, это сделал кто-то из прислуги?

Соболев мотнул головой:

– Не могу ручаться за каждого, но заверяю, что среди моей прислуги уголовников нет.

– И все же, кто-то из домашних слуг мог испытывать к вам неприязнь? – допытывался Кошкин – а больше следил за реакцией Соболева.

– Не представляю, кто бы это мог быть. С прислугой я обращаюсь подобающим образом, никогда не обижал обхождением или оплатой. И все же врагов – вне этого дома – у меня хватает. Полагаю, кто из этих врагов и проник в дом, дабы меня опорочить.

– Да, не исключено… – обронил Кошкин.

Но Соболева такой ответ как будто не устроил. Наверное, он рассчитывал на более горячую поддержку, потому как даже чуточку разволновался, пытаясь Кошкина убедить:

– Зачем мне убивать собственную мачеху? Да еще и столь жестоким способом! Это ведь ее кровь на трости? Эта женщина была моим единственным другом долгие годы! Ей я обязан всем, что имею сейчас! Что, кроме благодарности, я могу испытывать к ней? Мне незачем было торопить ее смерть хотя бы потому, что я и при жизни ее по факту владел всем ее имуществом!

– По факту – но не по закону! – веско и как всегда некстати заявил Воробьев.

Кошкин бросил в него убивающий взгляд и понял, что теперь-то точно размажет его по стенке.

– Воробьев! Выйдем, – велел он. Чуть мягче обратился к Соболеву. – Денис Васильевич, останьтесь в доме. Прошу вас покамест никуда не уходить.

– Я могу я пригласить своего адвоката?

– Да, разумеется. Но искренне надеюсь, что его услуги не понадобятся.

* * *

Воробьев настроя начальника, как всегда, не чувствовал и, возвращаясь в залу на первом этаже, где полиция устроила своеобразный штаб, вещал весьма бодро:

– Хорошо, что вы не стали арестовывать этого субъекта сразу, Степан Егорович, потому как нас прервали, и я не успел сказать вам самого важного.

– Неужто еще улики есть? – невольно удивился Кошкин. И понял, что снова обязан выслушать Воробьева, прежде чем задать трепку.

– Не то слово! Представьте себе, Степан Егорович, шубку нашли на даче. Ту самую, каракулевую!

Шуба, точнее полушубок рыжего цвета в мелкий завиток, и правда была накинута на спинку кресла.

– В передней висела, в доме Соболева, в Терийоках. Прямо на крючке. Я уж фотокарточку ту успел показать официанту трактирному – шубу узнал.

– А даму в шубе?

– Даму… говорит, волосы похожи, светлые под шляпкой, статью тоже похожа. Но вот лицо она спрятала – не разглядел.

Кошкин посматривал на шубу с сомнением. Кроя она была обыкновенного, никаких примечательных деталей не имела. Полненьких светловолосых дам в похожих шубах, особенно в феврале-месяце, при желании, найти можно сколь угодно.

А главное… Николаша ведь повеса тот еще. В дамочках переборчив. Он на гувернантку Мишину облизывается – а тут Юлия Михайловна. Банкирская супруга, возрастом лет на десять его старше. И лицом, прямо скажем, немиловидна – даже на самый невзыскательный взгляд. Обаяния в ней да женской привлекательности и того меньше. Нет, конечно, на всякий товар найдется купец – да только вообразить роман между Юлией Михайловной и Николашей не выходило у Кошкина, как бы он ни морщил лоб.

Ну а если не роман – то для какой надобности им встречаться тайком в нумере трактира?

– Юлия Михайловна признала, что шуба ей принадлежит? – спросил Кошкин.

– Не успел еще спросить. Виноват, Степан Егорович.

– Не успел? – делано изумился Кошкин. – Я уж думал, вы все на свете успели, Кирилл Андреевич! Вы хоть представляете, что, если выяснится, будто мачеху и правда убил Соболев – Александра Васильевна вам этого не простит?

– Как это не простит? – Воробьев даже покраснел от изумления. – Вы не правы, Степани Егорович! Александра Васильевна – девушка исключительно разумная! Конечно же она все поймет!

Кошкин только головой покачал, все больше и больше понимая, как непросто было бывшей жене Воробьева ужиться с таким субъектом. Произносить этого вслух он не стал, конечно только велел:

– Зовите сюда Соболеву, банкиршу. Немедля.

Покуда Кошкин дожидался, решил мельком оглядеть дневники Аллы Яковлевны. Ни одна из четырех тетрадок не была порвана или испорчена – их словно и вовсе не открывали. Лишь спрятали. И ведь Соболев прав: если бы он хотел, чтобы тетрадки не достались общественности, куда разумней их тут же сразу и сжечь. Прятать их логично лишь в одном случае: если есть расчет забрать позже да воспользоваться.

И, конечно, Кошкин поспешил открыть первую из тетрадок, чтобы убедиться – из нее и правда вырвали несколько страниц. Выходит, Лезин не солгал, те записи об убийстве актрисы Журавлевой и правда делала сама Алла.

Вчитываться Кошкин не стал – сделает это позже. А пока только пролистнул оставшиеся три тетрадки, допуская, что, может, и в них есть вырванные страницы? Этого, впрочем, не обнаружил, зато из последней, четвертой, вдруг бабочкой выпорхнул плотный листок и, проскользнув меж пальцев Кошкина, упал на ковер.

Это оказался всего лишь дамский карманный календарь за 1894 год. Карандашом здесь были обведены церковные праздники, постные недели, еще какие-то дни, которые Кошкин счел необходимым проверить при первой же возможности. А более всего выделялась одна дата, обозначенная даже чернилами.

Семнадцатое апреля.

И этими же чернилами рядом, поверх календарных чисел, было выведено имя: «Александръ». Что в очередной раз поставило Кошкина в тупик. Какой еще Александр? Очередной воздыхатель Аллы-Розы? А на семнадцатое апреля назначена их свадьба? Бред, но, ей-богу, Кошкин уже ко всему был готов…

А еще он обратил внимание, что убита Алла Соболева была спустя всего месяц с небольшим, после этой даты. К слову, странно, что Александра Васильевна ни словом о календарике не обмолвилась. Позабыла? Или сочла неважным?

Поразмыслить не удалось: в залу без стука ворвалась Юлия Михайловна и, свысока глядя на него из-под кустистых бровей, спросила:

– Чем могу быть полезна?

Спросила, впрочем, ясно давая понять, что полезной быть не собирается, а терпит это все, потому что супруг велел. Супруг ее, как успел заметить Кошкин, был единственным человеком в мире, перед которым Юлия Михайловна смиряла свою гордыню и, можно сказать, слушалась. Потому что ослушаться мужа в их купеческой среде – смерти подобно. А вовсе не из любви или уважения. Что касается любви, или хоть ее проявлений, этим банкирша Соболева, кажется, была обделена вовсе…

– Присаживайтесь, Юлия Михайловна, вот сюда, – спохватился Кошкин, убирая календарик в карман, – право, мне совестно, что мои коллеги ворвались к вам среди ночи и перебудили весь дом. Я этого не хотел, ей-богу: верите или нет, но без моего ведома подручный вот такое учудил…

– Так воспитываете плохо подручных ваших! – Юлия Михайловна величественно уселась на предложенное кресло и держалась запросто. – У меня вот в доме прислуга пикнуть без моего ведома боится – а вы своих разбаловали, видать!

– Разбаловал, – искренне согласился Кошкин. Даже улыбнулся: – мне бы такую как вы на Фонтанку – уж вы порядок бы навели.

– Еще как! Мигом бы!

Соболева улыбнулась тоже – и улыбку эту можно было бы счесть кокетливой. А вот взгляд оставался въедливым и строгим. Нет, Соболева вовсе не глупа: явную лесть она, конечно, разглядела – но лесть эта ей вполне нравилась.

И Кошкин решил продолжать в том же духе. Присел на подлокотник ее кресла и заговорил тепло и доверительно:

– Собственно, я осмелился пригласить вас, Юлия Михайловна, только чтобы извиниться за вторжение.

– Так я теперь могу идти? – хмыкнула Соболева.

– Да, конечно. Лишь позвольте посоветовать со всей искренностью: вам и вашим детям лучше некоторое время пожить вне этого дома. Вам есть где остановиться?

– Это необходимо? – нахмурилась Соболева. – Неужто вы вздумали арестовать моего мужа?

– Нет-нет! Денис Васильевич может не сомневаться в моей поддержке, но не я один занимаюсь расследованием убийства вашей свекрови. Сейчас, когда похищенные ценности из ее дома обнаружились в пруду на вашей даче… боюсь, садовника Нурминена полиция отпустит на свободу. Невиновность его теперь очевидна. А вот обыск в вашем доме – мне неприятно это говорить, поверьте… но это только начало. Вам следует подумать о себе и о детях, Юлия Михайловна.

Та вдумчиво кивнула, согласилась.

– Да, мне есть, где остановиться.

– Вот и славно. И еще вопрос: вам говорит о чем-то дата семнадцатое апреля? Быть может, день рождения, именины кого-то из родственников?

Юлия, будто в самом деле размышляя, покачала головой:

– Пожалуй, что нет. Не припомню. А что за дата?

– Это я и пытаюсь выяснить, – вздохнул Кошкин. – А имя Александр о чем-то говорит?

– Так Александра – золовка моя, – нахмурилась Юлия.

– Нет-нет, мужское имя. Впрочем, я вас понял…

– А, так постойте, – перебила Юлия, – семнадцатое апреля – день мученика Александра Свирского! Стало быть, это именины вашего Александра и есть!

– Стало быть… – согласился Кошкин, размышляя. – Но родственника с таким именем у вас нет? Может быть, Дениса Васильевича родственники? Или друзья семьи? Соседи?

Юлия Михайловна снова покачала головой и сослалась на мужа:

– Это вам лучше у Дениса Васильевича спросить – про его родственников.

Кошкин так и не понял, знакомо ей это имя, или нет… Но настаивать не стал.

– Как скажете, Юлия Михайловна. А что до ваших родственников? Ваш батюшка, если не ошибаюсь, трактирам владеет?

– Ошибаетесь! – высокомерно заявила Соболева. – Батюшка мой владеет мелочными лавками. Четыре штуки по столице. «Кривошеев и сыновья». Слыхали?

– Как же не слыхать… прекрасные лавки…

– Мясо с рыбой у них там, сладости, крупы, галантерея мелкая. А к трактирным да винным делам Кривошеевы сроду отношения не имели. Это уж вам, скорее, к Бернштейнам, родственничкам нашим. Они у нас виноделы. А где винодельня, там и трактиры, это всякий знает.

Кошкин вынужден был согласиться. Если Соболева не лжет насчет мелочной лавки, то ладная версия о ее тайных встречах с Николашей Соболевым только что рассыпалась прахом…

Но Кошкин не показал отчаяния. Пружинисто поднялся с места и, пройдя до кресла в углу, взял накинутую на него шубу.

– Вот еще что – это ваше, Юлия Михайловна?

Та в самом деле удивилась. Даже поднялась на ноги и подошла ближе, дотронулась рукой. Нахмурилась.

– Ну да, моя шуба, года два назад носила. Мы тогда на дачу в Терийоках весной еще по снегу ехали – я в шубе была. А осенью уезжать стали, я ее и оставила – велика она мне сделалась.

– А отчего же не велели по фигуре ушить? – поинтересовался Кошкин. – Хорошая ведь шуба – мех, опушка, как новые.

– Шуба, может, и хорошая, да не модная ужо стала. Я по два сезона одно и то же не ношу, Степан Егорыч, – в улыбке Юлии Михайловны снова мелькнуло кокетство.

Но Кошкин в этот раз не заметил. Допытывался:

– И ведь этой зимой вы на дачу в Терийоках не ездили?

– Зачем мне туда по зиме ехать? – искренне изумилась Соболева. – Вы бы видели какие там дороги зимой – захочешь не проедешь!

Однако судя по тому, что в этой шубке, оставленной на даче, некая дама щеголяла в Петербурге – кто-то захотел и проехал.

Кошкин еще не успел ничего спросить, а Юлия Михайловна, ухмыльнувшись, вдруг заявила сама:

– Ежели вам, Степан Егорыч, интересно, кто шубку после меня носил, так я вам запросто отвечу кто.

– Кто?

– Золовка моя – змеиная головка. Сашенька! Ее духами шуба пропахла!

* * *

Сперва Кошкин подумал, что Соболева попросту лжет, а значит, себя выгораживает – ведь Александра Васильевна даже сережек или захудалой брошки не носила, не то чтоб ароматами духов себя украшать. Да и шуба как будто ничем не пахла. А потому, как только банкирша ушла, склонился над мехами. И духов действительно не почувствовал. Разве что легкий травянистый запах, едва уловимый.

Но к сестре Соболева он все же заглянул – и Воробьев не упустил возможности за ним увязаться.

Александру Васильевну они застали в гостиной на втором этаже. Сидя возле окна, она держала на коленях распечатанное письмо и, сведя над переносицей брови, смотрела туда, где занималось зарею небо. Впрочем, заслышав шаги, тотчас отвлеклась, поднялась к ним навстречу, и лицо ее снова стало рассеянно-молящим:

– Степан Егорович, Боже мой, умоляю, скажите, что это не Денис забрал матушкины дневники! Это не мог быть он, кто угодно – только не он!

– Следствие во всем разберется, не волнуйтесь, Александра Васильевна.

Кошкин, пытаясь барышню успокоить, взял ее под локоток и помог снова устроиться в кресле. А заодно чуть наклонился к ней, желая удостовериться, какими духами она пользуется, и пользуется ли вообще. К удивлению своему, и правда уловил свежий травянистый аромат возле ее шеи. Весьма похожий на тот, что на шубе.

Девица смутилась и чуточку покраснела. А он нахмурился. Подозревать в чем-то это наивное создание хотелось меньше всего. И все-таки не спросить он не мог.

– Я всем обитателям дома задаю этот вопрос, вынужден обратиться и к вам. Александра Васильевна, если вы ездили этой зимой на вашу дачу в Терийоках, то не заметили ли там что-то странное? Может быть, незнакомых людей поблизости?

И смотрел выжидающе в ее искренние янтарно-карие глаза.

– Я не ездила в Терийоки этой зимой… – удивилась она вопросу. – Мы никогда туда не едем раньше апреля, когда дороги хоть чуточку подсохнут. Отчего вы решили, будто я ездила на дачу?

– Степан Егорович лишь предположил, полиция обязана этот вопрос задать каждому, – вступился за свою даму Воробьев и метнул в Кошкина сердитый взгляд.

Кошкину, впрочем, было все равно, да и Соболева ничуть не успокоилась.

– Не волнуйтесь, Александра Васильевна, только не волнуйтесь! – заверил тогда Кошкин преувеличенно бодро. – Кое-кто обмолвился, будто видел на вашей даче некую женщину в каракулевой шубе, вот я и выясняю, кто это был. Так значит, это были не вы?

– Нет, – уже с меньшим испугом заверила девица.

– И не гувернантка ваших племянников?

– Разумеется, нет, что за безумное предположение! – теперь в ее голосе послышался гнев.

Кошкин подумал, что, раз она так горячо заступается за гувернантку, можно лишь представить, как Александра Васильевна будет защищать брата, если Воробьев вздумает его арестовать.

– Однако какая-то дама определенно бывала на вашей даче, – деловито продолжил Кошкин, – и у следствия даже имеется предположение, что это дама пользуется некими душными сладкими духами. Так ее описал свидетель. Я могу доверять в этом доме лишь вам, Александра Васильевна, а потому прошу припомнить – подобный аромат вам знаком?

– У Юлии Михайловны ужасно душные духи… – неловко призналась Соболева. – И шубу каракулевую носила. Однако едва ли она сама поехала бы на дачу зимой. Для чего? Я слышала, там дороги совершенно невозможные до апреля. Пожалуй, что нет, Степан Егорович, это была не Юлия, и я не могу подсказать вам, что это была за дама. Да и в духах я слабо разбираюсь. Сама не пользуюсь ими вовсе… лишь мылом с отдушкой из лесных трав, – она невольно коснулась своей шеи. – Такое матушка мне дарила на каждый праздник.

– Матушка? – напрягся Кошкин.

– Да. Ее горничная на Черной речке, кажется, сама это мыло варит.

– Горничная? Сестра Ганса Нурминена?

– Да. У матушки была всего одна горничная.

Кошкин бросил короткий взгляд на Воробьева: любопытно замкнулся круг.

– А вы не знаете, Александра Васильевна, дарила ли ваша матушка еще кому-то такое мыло?

– Право, я не знаю…

– А вы сами? Быть может, дарили вашим горничным, подругам?

– Нет-нет! У меня единственная подруга – Елена Андреевна, но ей бы я не стала дарить то мыло, потому как Леночка его запах не выносит. И к чему эти расспросы про мыло – ведь вас интересовали духи?!

– Да, и духи тоже… – уклончиво ответил Кошкин. – И все же, возможно, вы знаете, где найти сестру Нурминена сейчас? Говорят, она уехала из столицы?

– Да, уехала. – Соболева отвела взгляд, помялась в нерешительности и молвила: – не так далеко уехала. К родственнице, в село неподалеку. У Маарики дочка болеет тяжело, муж умер давно уж. А как Ганса арестовали, жить вовсе не на что стало. Кто же ее с больной дочкой на работу возьмет? Я деньгами помогаю немного, каждую неделю стараюсь посылать – вот Маарика мне адрес и оставила, как уезжала. Я найду, если надо… только, ради Бога, Степан Егорович, – взмолилась Соболева, – не обижайте их! Не виноваты они ни в чем – ни они, ни Ганс!

А у Кошкина ком подступал к горлу – оттого, что не мог он этого пообещать. Глядел в ее совершенно чистые глаза и изо всех сил, наученные своей сыщицкой работой, пытался найти в них хоть намек на игру, на притворство. И не находил. Лишь яснее понимал, чем она так покорила Воробьева. Неловко было даже в мыслях подозревать девицу Соболеву в чем-то дурном…

– Вы были правы, насчет Нурминена, Александра Васильевна, – через силу все-таки отозвался Кошкин. – Он к убийству вашей матери не причастен. Даст Бог, вы не ошибаетесь и насчет его сестры.

Но адрес родственницы этой Маарики все же попросил записать.

А после, убрав листок в карман, показал девице Соболевой календарь из тетрадки ее матери:

– Вы видели его прежде?

– Да… ах, Боже мой, я ведь забыла вам о нем сказать! – ее щеки вспыхнули краской. – Полагаете, это важно?

Упрекнуть ее за недосказанность, за попытку обмануть, язык у Кошкина не повернулся. Наверное, и правда просто забыла. Чуть больше внимания к мелочам Александре Васильевне бы не помешало – но с кем не бывает?

– Может быть, и важно, – отозвался Кошкин. – Имя Александр говорит вам о чем-то?

– Нет… Кажется, у нас ни одного родственника по имени Александр нет. Не знаю, кто это…

– А дата – семнадцатое апреля?

– Нет…

И тут Кошкину показалось, что Соболева захотела вдруг что-то добавить – но не стала. Снова посчитала не важным, как с календарем? Недосказанности Кошкин не любил. Нахмурился и попытался надавить:

– Даже если это всего лишь предположение, догадка – прошу поделиться со следствием, Александра Васильевна! Неужто вы не хотите справедливости для вашей покойной матери?!

Соболева снова как будто попыталась что-то сказать – но тут вмешался Воробьев, чтоб его!

– Степан Егорович! Александра Васильевна ночь не спала, имейте сострадание!

Соболева, разумеется, снова замкнулась – и Кошкин метнул бешеный взгляд на бывшего протеже. Теперь-то он точно вылетит со службы так быстро, что свистнуть не успеет!

* * *

– Кто дал вам право, прикрываясь моим именем, через голову, устраивать все это! – выговаривал, понизив голос, чтобы не опуститься до крика, Кошкин пятью минутами позже. – Вы и свою карьеру уничтожили только что, Воробьев, и меня под монастырь подвели! Вы отдаете себе отчет?!

– Да, это было самонадеянно, и гнев ваш понятен, Степан Егорович, но ведь повезло! – Воробьев поправил очки и попытался улыбнуться. Сколь далеко зашел он на этот раз, он как будто не понимал… – Доказательства вины Соболева найдены, дело – считайте, что раскрыто!

– Раскрыто?! – переспросил Кошкин, чувствуя, что бледнеет от ярости. – Повезло?!

Хотя бывшему его протеже и правда именно что повезло с этим обыском… А Кошкин в везение не верил. Обыскивать подобный особняк в три этажа – и за сутки едва управишься. А этот парой часов обошелся? Да такой жирный улов!

– Так уж и повезло? – переспросил он другим тоном, прищурившись. – Вы ведь сразу комнаты Дениса Соболева велели обыскивать? Будто знали, где искать.

Неожиданно, но Воробьев отпираться не стал. Поколебавшись лишь миг, согласился:

– И правда знал. Я от Лезина вчера на Фонтанку вернулся, сидел у себя, да надумал почту разобрать. Я обычно этого не люблю делать… да много скопилось. Письму уже пять дней было.

– Какому письму? – напрягся Кошкин.

Воробьев молча поискал в папке с бумагами и подал распечатанный почтовый конверт. Получателям значился как раз Воробьев, а вот обратного адреса не имелось.

– Кто принес?

– Не могу знать, – пожал плечами Воробьев. – Было среди прочей корреспонденции из университета. Вы записку прочтите.

Лист в конверте – дешевая писчая бумага – был грубо свернут пополам. Почерк – мелкий, нервный, изломанный, с кляксами и описками. Похожий на мужской. А в тексте черным по белому, что, мол, убийца Аллы Соболевой – пасынок ее, Денис. В больших подробностях рассказано, где найти украденные ценности на даче в Терийоках, где Соболев прячет дневники, а где орудие убийства.

Вместо подписи значилось лишь: «Случайный свидѣтель».

– Про шубу не написано, шубу я сам сыскал, – добавил Воробьев, видя, что Кошкин прочел. – А все остальное – ровно там и было. И добро украденное притоплено прямо возле берега, даже водолаза звать не пришлось.

– Когда получаешь анонимку, Воробьев, первый вопрос должен быть, кто ее написал и зачем… – пробормотал Кошкин, осматривая лист со всех сторон. Новая улика так изумила его, что даже ярость притупилась. – Доносчику – первый кнут! Помните? Трость, дневники – все это могли запросто подбросить Соболеву. И отчего сразу за мной не послали, как прочли письмо?!

– Знал, что вы так и скажете – подбросили. Оттого и не послал.

Воробьев выше вскинул подбородок и продолжал упрямо, как баран, стоять на том, будто прав.

– И чего вы добились, Воробьев? Вы действовали через мою голову. Вы не имели полномочий проводить этот обыск. Результаты его не значат ровным счетом ничего!

– Будут значить, если вы подпишите соответствующие бумаги, Степан Егорыч, и возьмете проведение обыска на себя! Записку написал кто-то из слуг, случайный свидетель. Бог знает, из каких соображений написал – это можно и после выяснить! Да и кому бы понадобилось подбрасывать Соболеву такие улики?!

– Тому, кто его ненавидит так же, как вы, – жестоко отозвался Кошкин. – Или тому, кто рассчитывает жениться на его сестре, которая, вероятно, станет владелицей немалого состояния, после ареста Соболева.

Это был удар под дых – Воробьев даже отшатнулся. Нервно поправил очки. Пробормотал рассеянно, совершенно уязвленный:

– У меня нет причин ненавидеть Соболева… но он мерзавец, который дурно обращается что с сестрой, что с братом. И все из-за денег! Оттого я и допускаю, что он мог избавиться от мачехи. Да, было завещание в его пользу – но ведь Алла Соболева могла в любой момент переписать то завещание! А что до Александры Васильевны… право я никогда не думал, что у нее есть шансы стать владелицей состояния. Однако, если так случится, я буду бесконечно рад за нее. И, разумеется, откажусь от своих притязаний. После вашего упрека – так точно.

– И этим сделаете ей огромное одолжение! – столь же зло припечатал Кошкин. Ярость все еще клокотала в нем, а потому он сказал в порыве и то, о чем давно уже думал: – видеть вас в своем кабинете я больше не желаю. Благодаря же сегодняшней вашей выходке – извольте, но я стану хлопотать о вашем увольнении!

Ждал этого Воробьев или нет, но весть принял стойко. Коротко кивнул и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

* * *

Кошкин же чувствовал себя прескверно. Не из-за Воробьева: такому, как он и впрямь в полиции не место. С голоду не умрет, вернется к своим склянкам в университете, да и забудет все, как страшный сон! Но вот брать ли на себя ответственность за обыск в доме Соболева – Кошкин не знал. Чувствовал, что делать этого нельзя. Ведь именно того аноним и добивался! Он и записку эту треклятую отправил Воробьеву – знал, подлец, кто тотчас подорвется исполнять. Нет, это был не кто-то из домашних слуг, и не случайный свидетель. Свидетель написал бы Кошкину – не Воробьеву.

С другой стороны, не согласиться с Воробьевым в том, что Денис Соболев – мерзавец, каких поискать, Кошкин тоже не мог. И мачеху свою он отправил бы на тот свет недрогнувшей рукой, если бы это ему понадобилось. А ну как и впрямь были причины бояться, что та перепишет завещание? В таком случае – если Соболев и впрямь убийца, причем убийца осторожный, убедившийся, что замел следы – аноним с этой запиской и аккуратно разложенными в нужных местах уликами, сделал им доброе одолжение.

Ведь иначе, как и Лезин, Соболев бы просто ушел от наказания.

А потому Кошкин не представлял, что ему делать с обыском… Пойти на поводу у анонима или нет?

Дабы избежать объяснений с его собственным начальством, Кошкин даже не поехал более на Фонтанку. Отложил на день. И отправился домой, хотя еще и полудня не было.

Думал порадовать Светлану предложением прогуляться вместе, но… обойдя комнату за комнатой обнаружил, что ее нет. Комнаты были пустыми и как будто потускневшими. Не было Светланиных пальто и зонтика в передней, а горничная, потупив взгляд, бормотала, что госпожа ушли, ничего не сказав.

Мгновения, пока Кошкин мчался в спальную, а потом в гардеробную – чтобы увидеть, на месте ли ее платья – показались ему вечностью.

Платья были на месте. И чемодан стоял пустой. Даже любимые Светланины духи как обычно занимали место у зеркала. Значит, вернется…

А Кошкин выругал себя громко и не постеснявшись горничной. Неужто ему так и паниковать, как юнцу, да бросаться пересчитывать платья, каждый раз, как ей вздумается выйти без спросу? Кончится это когда-нибудь?!

* * *

Уже темнело, когда у самой парадной остановился экипаж. Не извозчик. Графский выезд, запряженный двумя гнедыми. Не дожидаясь помощи, Светлана сама отворила дверцу и скоро, придерживая на бегу шляпку, помчалась к их лестнице.

Щелкнул замок в передней, что-то взволнованно защебетала горничная, встречая хозяйку. Кошкин тяжелым взглядом из окна проводил экипаж и теперь отчитывал секунды, дожидаясь, когда горничная уйдет.

Час и впрямь был поздний: столь поздно и сам он со службы не всякий раз возвращался. А потому унизительных сцен ревности едва ли удастся избежать…

Однако сказать ничего Кошкин просто не успел. Когда вышел навстречу – наткнулся на бледное лицо Светланы с горящими, словно в лихорадке, щеками и такими же глазами. Нервными, расширенными, будто искрящимися.

– Володя стрелялся! – ее голос сорвался на крик, и, сама испугавшись, она зажала себе рот подрагивающими пальцами.

Кошкин обомлел. Тяжелый груз, что давил на его плечи почти что год, вот-вот должен был спасть. Стрелялся. Право, это лучшее, что мог бы сделать Раскатов для своей жены. Но о такой удаче – что соперник на это решится – Кошкин прежде и думать боялся.

Он и теперь, не спеша перевести дыхание, прежде уточнил:

– Мертв?

Светлана мотнула головой – отрицательно.

– Рука дрогнула. Щеку прострелил.

– Да что ж ты будешь делать! Твой муж даже застрелиться по-человечески не может! – бросил Кошкин в сердцах.

– Не говори так, пожалуйста…

Светлана заплакала, без сил оседая в кресло, и Кошкин действительно почувствовал себя скверно. Не стоило этого говорить вслух. Не стоило об этом даже думать. Он что же… жалеет, что Раскатов выжил? Смерти ему хочет? А, может, еще черт дернет самому поехать к Раскатову да помочь на тот свет отправиться?!

Есть ли дно, у этой бездны, в которую он падает?..

– Господи Боже… я ведь и правда предпочел бы, чтоб твой муж был мертв. – В ужасе прошептал Кошкин. Отступил от Светланы, сжал руками собственную голову. – Да во что же я превращаюсь? Я ведь и рассуждаю теперь, как Образцов. И убийцу на свободе готов оставить, лишь бы была возможность заставить его помочь с твоим разводом…

Светлана вскинула на него глаза:

– Ты отказываешься арестовать убийцу? Из-за меня?

Ее голос опять дрогнул, но глаза теперь смотрели не со слезами – с ужасом. От которого Кошкин чувствовал себя совершенным чудовищем. Но возразить не смог. Только слабо мотнул головой и шагнул к ней, крепко сгреб в объятия. Она не оттолкнула, слава Богу.

– Ты не был таким прежде… – прошептала Светлана будто в забытьи. – Ты когда-то ради правды и справедливости готов был всего лишиться. В ссылку готов был поехать. Выходит, это я тебя сделала таким, какой ты сейчас…

– Да нет же… это я один виноват, – слабо возразил Кошкин.

Светлана не слушала.

– Степа, я ведь и впрямь, как черная вдова – убиваю всех мужчин, которых люблю. Отца, сына, мужа. Теперь вот и ты. Тебя могут снова отправить в ссылку, если все вскроется! – она крепче обняла его плечи и задрожала всем телом.

– Не вскроется, – убежденно ответил Кошкин, найдя ее глаза. – Да и не убийца он – я знаю, чувствую! И докажу. А потому не бери в голову все, что я наговорил. Я все улажу, клянусь. А после он поможет расторгнуть твой брак.

– Снова ты о браке! – упрекнула Светлана и чуть отстраняясь. – Погляди, что с Володей творится! А что, если в следующий раз он выстрелит и… – Светлана болезненно зажмурилась. Перевела дыхание и снова посмотрела на него ясным умоляющим взглядом: – отчего тебя не устраивает все как есть? Право, не знаю, что будет завтра, но сегодня нам так хорошо вместе… И мнение света меня вовсе не волнует! Скажи, неужто твоя карьера так сильно зависит от женитьбы? Ты ведь… милый, ты и так добился столь многого! Чего тебе еще желать от службы?!

– При чем здесь карьера?! Мне давно уж плевать на карьеру – мне ты нужна! Вся! Без Раскатова! Светлана, мне хочется обычной семьи. Быть может, и с детьми – отчего нет? И наши дети, разумеется, должны быть законными!

Разговор подобный – о детях – всегда вызывал столь меланхоличные чувства у Светланы, что Кошкин привык никогда его не поднимать. Может, и теперь не стоило… Светлана опять словно обессилила. Слабо мотнула головой:

– Я не говорила прежде… мои первые и последние роды были тяжелыми, очень тяжелыми. Я располнела в беременность невероятно, а после, напротив, исхудала так, что чудом выжила… Словом, доктор сказал, что едва ли я смогу когда-то еще…

Кошкин не дал договорить, прижал ее к себе еще сильнее. Горячо попытался убедить:

– Не беда. Дети это не главное – я тебя люблю, только тебя. К тому же, всегда можно взять ребенка на воспитание.

Но Светлана мотнула головой и того упрямей:

– Нет. Никогда, Степа. Это будет предательством по отношению к Ванечке, моему мальчику. А кроме того… я просто не смогу. Не вынесу. Я ведь думала об этом прежде, даже пыталась когда-то взять малышку из приюта… я не смогла. Прости меня, милый…

Голос ее сбился, Светлана сильнее стиснула его плечи, готовая разрыдаться. Кошкин не позволил. Единственным доступным ему способом утихомирил, привлекая к себе и накрыв ее губы своими. Светлана поддалась охотно, жарко, отчаянно – сама зная, что разговор этот, чтобы он не стал последним, возможно закончить только в постели. Перемежала соленые поцелуи с пылкими признаниями и обещаниями. Обещаниями, что никогда больше не уйдет.