Глава 24. Кошкин

А наутро все было так, будто давешнего разговора и не случилось. Светлана проснулась раньше и разбудила его лучшим способом, который только могла выдумать. Завтракали они в спальне, презрев все приличия, разговаривали о сущей чепухе и строили планы непременно появиться на Варином спектакле через месяц с небольшим – чего бы это ни стоило! Вместе и рука об руку.

Кошкин поймал себя, что ни с одной женщиной ему никогда не было так легко и весело, как со Светланой. И ни с одной же так не грызла тупая ноющая боль, проглядывающая исподволь, но постоянно, даже в те моменты, когда он смеялся. С нею сразу и хорошо, и мучительно – в одну и ту же секунду времени. И, право, Кошкин не мог разобраться, какого из этих чувств было больше…

– Степа, милый, только не сердись, прошу… – взгляд Светланы вдруг стал умоляющим. – Ты можешь не застать меня вечером: я пообещала Володе, что сегодня снова навещу его, справлюсь о здоровье. Он переживает безумно! Вчера, как все случилось, посыльного ко мне отправил скорее, чем к доктору. Ему ведь больше и обратиться не к кому – один он.

Ярость в Кошкине вскипела мгновенно!

– Скорее, чем к доктору? Нарочно он, что ли, физиономию себе попортил, чтоб его пожалели?

– Зачем ты так?.. – горько упрекнула Светлана.

– Он ведь манипулирует тобой, на жалость давит! А, впрочем, делай, как знаешь, – стиснув зубы, чтобы больше ничего не сказать, Кошкин встал и принялся одеваться.

Из спальни вышел вскоре и не прощаясь. И даже закрыть за собою дверь с достоинством, как давеча сделал это Воробьев, у него не вышло. Хлопнул от души.

Светлана догнала его в передней. Закутанная в пеньюар, босая, с распущенными по плечам волосами. Красивая настолько, что Кошкин опять, как в первый раз, почувствовал, что не может эта красота достаться ему одному. За какие заслуги? Все это нелепая ошибка – что она нынче с ним. А ошибки имеют свойство рано или поздно разрешаться.

– Ты забыл, милый, – Светлана подала ему трость из дома Соболевых – не зная, разумеется, что это предполагаемое орудие убийства.

Трость он забрал накануне, думая отвезти к другому химику, не к Воробьеву. И кое-что проверить.

Светлана же, отдав трость, не ушла, а задержалась. Обвила его шею руками и поцеловала. И Кошкин оттаял, разумеется. Устыдился собственного поведения.

– Езжай к Раскатову, если считаешь нужным, – куда теплее сказал он. – Но ты ведь вернешься?

– Конечно! – искренне заверила Светлана и улыбнулась. И хоть немного вселила надежду.

* * *

Но после, расставшись, на Фонтанку Кошкин так и не поехал. Отправился по записанному когда-то в блокнот адресу и, сам толком не зная зачем пришел, позвонил в дверь.

Открыло милейшее создание в невинных кудряшках с небесного цвета глазами, глядящими на Кошкина удивленно и снизу вверх. Девчушка была не старше пяти лет – однако дверь открывать научилась. На подмогу, впрочем, сразу прибежала гувернантка:

– Дашенька, детка, ты куда? Ой… – увидела Кошкина и подхватила ребенка на руки. – Вы к Кириллу Андреичу?

– К нему, – признал Кошкин.

– Кирилл Андреич в кабинете, работают… к нам редко кто заходит. Право, Кирилл Андреич не любят, когда его отрывают, но я спрошу. Вы обождите в гостиной. Я сейчас же чаю принесу!

Гувернантка – юная девица – и сама была невероятно хороша: Воробьев жил в настоящем цветнике из прелестных дам, впору позавидовать. Гувернантка убежала спрашивать, а девчушку простодушно оставила с ним. Ребенок так и стоял, несмело глядя на него из-за спинки кресла, а потом – вдруг широко и искренне улыбнулся. Кошкин, помедлив, улыбнулся в ответ. Даже подмигнул, что привело девочку в настоящий восторг – хоть выйти из-за своего укрытия она все равно побоялась.

А Кошкина остро кольнуло что-то похожее на сожаление. Он никогда не сомневался прежде, что однажды – ни сегодня, ни завтра, но однажды – у него будут дети. Сын, похожий не на него, так на его отца – давно погибшего, но славного и честного человека. И будет дочка, столь же милая, как эта девчушка. Будет свой дом, большой и полный уюта, и будет жена, в роли которой он никого, кроме Светланы, не видел.

Светлана же ясно дала ему вчера понять, что ничего этого не случится…

Разве что Володю усыновят.

* * *

Воробьев вышел вскоре – настороженный, удивленный. От обычного своего вида на службе, подчеркнуто-аккуратного, отличался лишь тем, что был теперь в шлафроке19, а не в сюртуке. Поздоровался, подхватил на руки девчушку, к которому она доверчиво прижалась. Предложил сесть.

– Чем обязан? – рассеянно спросил Воробьев. – Вот уж не ожидал, Степан Егорович, снова вас увидеть, да еще и в своем доме. Вы ведь… не арестовать меня приехали?

– Нет-нет, что вы! – заверил Кошкин. Хмыкнул и искренне поделился мыслями: – Как это у вас получается, Воробьев?.. Вы творите такое, за что другие, до вас, со свистом вылетали с должности, не успев вещички собрать – а к вам я еще и извиняться еду…

– Вам не за что извиняться, Степан Егорович, – Воробьев нервно поправил очки. – Право, знаю, что перегнул палку, но иначе я поступить не мог. Соболев – мерзавец, он не должен спокойно ходить по улицам! Я ведь ученый, у нас заведено: если уверен, что опыт удастся – нужно рисковать, чего бы это ни стоило. Вот я и рискнул. И не жалею!

– Хм… не вы ли мне рассказывали, как в юности из-за ваших опытов да рисков спалили отчий дом?

– Не спалил! Лишь немного поджег… но я вас понял. Если выяснится, что Соболев невиновен – мне тем более не место в полиции. И все же это не отменяет того, что он мерзавец!

– Множество мерзавцев спокойно ходят по улицам, Кирилл Андреевич. Однако полиция выявляет лишь тех из них, кто нарушает закон. Да и то не всех. Увы, мир не совершенен.

– Это я тоже понял, – нахмурился Воробьев. – И не утруждайтесь, чтобы хлопотать о моем увольнении: нынче с утра я сам направил рапорт. Вернусь в университет. Однако ж всегда рад буду помочь по мере возможностей.

– Вот и славно, если так. Не думайте, что стану уговаривать вас вернуться! Я привез трость и хочу, чтобы вы поглядели на нее под вашими стеклами да кое-что для меня прояснили. Ночью, полагаю, вы не осматривали ее особенно тщательно? Дело срочное, Воробьев, а искать нового химика мне не с руки. Сделаете?

Гувернантка уже принесла чай и увела девочку, так что можно было говорить свободно. Воробьев, хоть и встретил предложение хмуро, но согласился помочь. Вынул из кармана шлафрока лупу, будто всегда с собой носил, и, перейдя с тростью к окну, стал рассматривать.

А Кошкин огляделся в комнате.

– У вас уютно. Очень милая гостиная.

– Полностью заслуга моей прежней жены, – хмуро, но охотно отозвался Воробьев. – Я здесь почти что и не бываю.

– Прежней? – зацепился Кошкин. – Вам удалось оформить развод?

– Нет пока что… но, полагаю, удастся. Супруга сейчас в Европе, ее новый избранник француз, и она станет креститься в католической вере. А потому ей нужен развод любой ценою: она писала, что признает виновной себя, не имеет ко мне никаких притязаний и даже Дарью, оставит со мной. А раз так, то я смогу жениться, коли захочу.

Кошкин поймал себя, что глядит на Воробьева с оттенком зависти. Везучий сукин сын!

– Так что, Степан Егорович, – продолжил он, – вдвойне вам признателен за увольнение: наконец появится время заняться бумагами для Синода. К слову, я много думал над вашими словами… будто Александра Васильевна никогда не простит мне ареста брата. И понял, что мне невыразимо жаль будет, если не простит, и все же иначе я поступить не могу. Виновник столь жесткого убийства должен быть наказан. Я не смог бы служить в полиции ни дня, на себя в зеркало смотреть не смог бы и наслаждаться счастьем с нею – зная, что цена этому, свобода убийцы. Так тому и быть, значит, если не простит.

Кошкин выслушал внимательно. Кивнул. Воробьева он, пожалуй, понимал. В конце концов, процедил, скрепя сердце:

– Не валяйте дурака, Воробьев. Вы погорячились, я погорячился… Заканчивайте с вашими делами в Синоде и возвращайтесь на службу. Вы, в общем-то, правы были насчет меня и Соболева. Не с руки мне его арестовывать, потому как он обещал помочь с разводом Светланы Дмитриевны. Ее муж не так добросердечен, как вы, и зазнобы-француженки у него, увы, нет. Он не дает ей развода.

– А что же граф Шувалов? Я… быть может, это сплетни, и простите меня в этом случае, но я слышал, он к вам весьма расположен. Отчего бы вам не обратиться к Шувалову за помощью?

Воробьев спросил это, совершенно искренне недоумевая. Должно быть, большая часть сплетен прошла все же мимо него.

– Если бы дело касалось любой другой женщины, так бы и поступил. Но Светлана… – Кошкин хмыкнул. – Между нею и графом Шуваловым, скажем так, есть некоторые разногласия. Когда-то давно он отдал приказ об ее аресте, а я его нарушил. После чего и провел незабываемые полтора года на Урале.

Воробьев, давно отвлекшись от трости, вдумчиво кивнул, быть может, начав понимать хоть что-то.

– Но и Денис Соболев едва ли вам поможет, не использовав прежде в своих целях.

– Разумеется, – невесело согласился Кошкин. – Но иных вариантов пока что у меня нет. И все же в одном мы с вами похожи, Воробьев: поверьте, и я не смогут быть счастливым с кем бы то ни было, зная, что убийца на свободе. Да только Дениса Соболева я и сейчас убийцей не считаю. Однако кто-то очень хочет, чтобы я его таковым считал, и первое доказательство тому – анонимное письмо. Этот человек, его написавший, чрезмерно осведомлен о деталях убийства. Знает, к примеру, что вдову убили тростью, а не молотком – хотя это никогда нигде не афишировалось, кроме как в служебных документах. Ручаюсь, Воробьев, эту записку сам убийца и написал.

– Или ее написал свидетель, видевший, как Соболев прячет трость! – упрямо повторил Воробьев.

Кошкин прищурился:

– Дайте-ка эту трость сюда?

Воробьев, хоть еще и не закончил, отдал орудие убийства. А Кошкин, сноровисто повертев в руках, взялся за рукоятку и оперся на нее, как это и делают обычно. А после попытался пройтись.

– Ну? Что скажете? – довольный экспериментом, вопросил он у химика. И с любопытством ждал, что тот ответит. Неужто и теперь не понял?

Воробьев глядел на него хмуро, упрямо – будто и правда не понял. Но потом признал очевидное все-таки:

– Она вам не по росту… трость принадлежала кому-то гораздо ниже. Но, позвольте, Соболев как раз ниже вас, насколько я припоминаю.

– Да, пожалуй. Пригласите вашу гувернантку, будьте так добры.

Девушка явилась вскоре и охотно согласилась помочь. На редкость милая девушка. Вдобавок к хорошенькому личику, она имела еще и весьма статный рост. Длинному, как шпала, Воробьеву она, конечно, и до подбородка едва дотягивалась, но все же была чуть выше и Светланы, и Александры Васильевны, и даже Юлии Михайловны. О миниатюрной гувернантке Мишиной и говорить нечего.

Тем не менее, для нее трость тоже была коротковата.

– Это не мужская трость, а женская… – недовольный собою, признал Воробьев, когда девушка вышла. – Я опять ошибся, выходит. Убийца – женщина.

– Женщина среднего либо небольшого роста, – согласился Кошкин. – Но женщины куда реже пользуются тростями, нежели мужчины. Должно быть, та, которую мы ищем, больна либо в преклонном возрасте… Возможно, ровесница вдовы Соболевой, ее подруга…

Воробьев мало его слушал, занятый теперь самобичеванием:

– Я был так уверен… я даже не сравнивал эту трость с прочими тростями Соболева, едва завидев бурые следы на дереве. Мне и впрямь не место в полиции!

– Ну-ну будет, – почти что отечески похлопал его по плечу Кошкин. – Вы без году неделя на службе – вам простительно совершать ошибки. Лучше скажите, увидели что-то на трости через ваше стекло?

– Это засохшая кровь, по крайней мере в этом я уверен! – заявил Воробьев, вновь поднося трость к свету. – Били той частью, где рукоятка: то есть, перехватили за древко и… После кровь пытались смыть, очень старательно – но не вышло.

– А эти трещины на дереве? Честно сказать, я приехал к вам, чтобы вы подсказали, что это может быть.

– Следы от воды, – пожал плечами Воробьев – Говорю же, трость держали в воде, пытались отмыть – дерево разбухло. После ее высушили. Отсюда, соответственно, и трещины.

Кошкин покивал.

– А не могли эти следы появиться от того, что трость, скажем, выбросили в пруд вместе с прочим добром?

– Могли… – обдумав, произнес Воробьев. И мимо Кошкина чуть ли не рысью бросился из гостиной. – Если трость пребывала в пруду, то в трещинах, и в дереве, должны быть соответствующие следы. Частицы погибших микроорганизмов. Причем уникальных, которые водятся исключительно в том пруду! Через лупу я их не увижу, но через микроскоп… пройдемте в мой кабинет, Степан Егорович.

* * *

В домашней лаборатории у Воробьева не было, конечно, и половины того уюта, что в гостиной. Сюда его супруга, думается, не заглядывала ни разу: ни вязаных салфеток, ни пасторальных пейзажей на стенах. А милые некогда обои в цветочек были покрыты россыпью брызг от реактивов. То же и с диваном, покрытым столь плотным слоем аккуратно разложенного хлама, что Кошкин не нашел места присесть. Был и второй диван, но тот явно служил Воробьеву постелью, и туда Кошкин не решился сесть тоже.

Однако Воробьев любил лабораторию точно не за обои и диваны. Стеллажи с реактивами, десятки стеклянных колб, законсервированных непонятно с чем, и дорогой немецкий микроскоп – вот главное его богатство.

Водой из пруда с дачи Соболева Кирилл Андреевич, конечно, не запасся: требовалось время, чтобы ее добыть и сравнить. Однако сравнивать было с чем.

Долго и тщательно Воробьев делал смывы из расщелины дереве трости, а после разглядывал совершенно чистую, казалось бы, жидкость на лабораторном стекле. И озвучивал мудреные названия находок:

– Фрагмент личинки науплиуса… коловратка рода синхета… а это у нас кто? Не поверите, Степан Егорович: дафния магна! Самочка. Ее еще называют водяная блоха. Отлично сохранившаяся, хоть и, к сожалению, неживая. И это, скажу вам, весомая улика, потому как дафнии магна широко распространены именно в пресноводных водоемах, к коим принадлежат пруды…

Воробьев уже готов был углубиться в более пространный рассказ о блохах, но Кошкин, вовремя это уловив, оборвал:

– Итак, трость все-таки провела некоторое время в пруду, вероятно, вместе с картинами и ценностями из дома Соболевой…

– Весьма продолжительное время, не меньше четырех месяцев судя по состоянию микроорганизмов! – поправил Воробьев.

И на сей раз поправка была важной:

– То есть, если предположить, что в пруд ее поместили в конце мая, когда была убита вдова, то вынули вот только что – в августе-сентябре?

Занятно…

– Вероятно, что так, – согласился Воробьев. – Сперва хотели скрыть орудие убийства, но потом решили подбросить ее в дом к Соболеву. Ума не приложу, зачем такие сложности. Почему бы не подбросить сразу в мае или хоть в июне?

– Вот и я не понимаю. История с цыганкой, проводы сестры Нурминена на вокзал… все говорит о том, что убийство тщательно спланировали. Но сперва как будто хотели «повесить» его на садовника… а после передумали.

Кошкин размышлял, изучая трость. А потом, вспомнив, полез во внутренний карман сюртука, за блокнотом. На последней его странице рукой Александры Соболевой здесь был записан адрес той самой сестры садовника и горничной на даче Соболевой – Маарики Нурминен. По мужу она, должно быть, носила иную фамилию, но сейчас Кошкина больше интересовало, похожа ли Маарика на своего брата. Блондина, между прочим. И не опирается ли она при ходьбе на трость?..

* * *

После ареста брата Маарика Нурминен стала жить с роднею погибшего мужа, потому как иных близких вовсе не имела. Деревня, где она обосновалась, была финской и стояла на самом берегу Ладожского озера. Слава Богу, не особенно далеко от столицы: дороги успели подсохнуть, и Кошкин с Воробьевым добрались служебным экипажем за три с половиной часа. Кошкин даже рассчитывал, что и вернуться успеют до темноты.

Финские деревни не похожи на русские, с улицей посередине. Здесь каждая изба строилась отдельно, на приличном расстоянии друг от друга, да и вся деревня могла насчитывать не больше двух-трех дворов. Жили обособленно, но скученно, большими семьями. Крохотную светлицу в одно окно Маарика делила с двумя старшими дочерями хозяина – все прочее же семейство устроилось на второй половине дома, рядом с огромной печью. Маарику жалели и не попрекали, тем более, что Александра Васильевна исправно высылала деньги ей в помощь. И все же, едва ли Маарике жилось здесь столь же вольготно, как во флигеле у вдовы Соболевой…

Тростью она, к слову, не пользовалась. Однако и правда была блондинкой – высокой и статной, подобно брату. Только настороженной сверх всякой меры, неразговорчивой и грубой. А впрочем, жизнь потрепала Маарику Нурминен довольно, чтобы характер сложился именно таким.

Муж ее давно уже умер от чахотки, оставив без средств к существованию, а единственная дочь тяжело и неизлечимо болела. Девочка – возрастом немногим старше дочери Воробьева – даже во двор не выходила, не могла. А по избе передвигалась еле-еле, тяжело опираясь при этом на палку. Зато много улыбалась, тянулась к людям, но почти не говорила – лишь издавала нечленораздельные звуки, которые понимала только ее мать.

А полка возле лежака девочки сплошь была уставлена склянками с настойками да лекарствами. Воробьев со вниманием те склянки рассматривал, пока Кошкин без особенного успеха пытался разговорить Маарику.

Начал, как водится, издалека:

– Значит, говорите, в тот злополучный день, ни вас, ни вашей дочери на даче не было?

– На десять утра билет на поезд куплен был – вот и считайте, – хмурилась Маарика и смотрела в пол. Но отвечала подробно, потому как приучена была представителям власти не перечить. – Чуть свет мы ужо на ногах, чтоб не опоздать-то. Я б и корешки вам показала от билетов – да все давно уж отдала сослуживцам вашим. Меня, почитай, раз десять расспрашивали да допрашивали.

– Неужто сюда приезжали?

– Какой там… – глянула на него женщина. – В Петербурхе еще дело было. В кабинет вызывали да не позволяли уехать. Вот только, с месяц назад, разрешение выдали с горем пополам. Да покоя нам так и не видать, хоть я уже и клялась, и божилась, что ни в чем мы не виноватые. И Йоханнес не виноват… Добрый он, мухи не обидит. И не пьет совсем…

От безысходности Маарика тихонько заплакала и принялась вытирать глаза уголком платка, а ее дочка, со стуком переставляя палку, немедленно приблизилась, обняла и невнятно замурлыкала что-то матери на ухо.

Кошкин чувствовал себя невероятным мучителем теперь… но отступать было нельзя. Да и оправдывало его, что приехал он с хорошей вестью:

– Ваш брат и впрямь невиновен, – поторопился сказать он, – по факту это доказано. Я прослежу, чтобы соответствующие документы были оформлены как можно скорей, и он оказался бы на свободе.

Маарика всхлипнула еще раз, подняла глаза, но смотрела недоверчиво, хоть и с надеждой.

– Куда вы ездили в тот день, да еще и с больной дочерью? – продолжил расспросы Кошкин.

– Сюда и ездила… в деревню. Май стоял, картошку пора было сажать – вот родня меня и позвала на подмогу. А Эмму я куда одну оставлю? Хорошо Йоханнес помог, на руках дите и в коляску, и в вагон затащил.

– И хозяйка вас отпустила? Картошку сажать? Как же она без вас справлялась?

– Хорошо справлялась… я ведь не в первый-то раз уезжала. Да и выходной у меня был каждое воскресенье! А в тот раз так и вовсе… я уж говорила сослуживцам вашим, что Алла Яковлевна как будто бы ждали кого-то, а потому поскорей нас с Йоханнесом выпроводить хотела.

Кошкин насторожился. Говорила об этом Маарика или нет, но в протоколе полиция того не упомянула. Возможно, чтобы не отвлекать внимание от единственного подозреваемого – садовника. Ведь иначе пришлось бы этого посетителя искать…

– Кого же она ждала, как вы полагаете? – со вниманием спросил Кошкин.

– Ума не приложу! – искренне воскликнула Маарика. – Никто хозяйку сроду не навещал, окромя детей!

– Вы ведь говорите, у вас выходной был по воскресеньям? Может быть, в эти дни кто-то приезжал?

– Может быть… – вяло согласилась та. – В последнее время ведь Алла Яковлевна молчать стала еще больше обычного. Она и прежде-то неразговорчива была, а тут…

– Будто боялась чего-то? – подсказал Кошкин.

– Нет. Не столько боялась, сколько переживала… все полакала да головой качала. И Йоханнеса на почту чуть ли не каждый день отправляла – то отвезти письма, то забрать.

– А что за письма?

– Вот у ж не знаю…

Никаких особенно важных писем в комнатах Соболевой после ее смерти найдено не было, как следовало из протоколов. Может, дочери отдала с дневниками? Или убийца забрал вместе с ценностями? Однако, будь эти письма важными, Алла Соболева тем более оставила бы хоть намек, что таковые письма имелись! Времени в своем заточении она провела достаточно для этого…

Про себя Кошкин отметил, что стоит спросить все же дочку Соболевой: с ее забывчивостью станется упустить эту крохотную деталь.

Но Маарика, похоже, и правда ничего о тайных встречах и письмах хозяйки не знала, кроме их наличия. Кошкин перешел к расспросам о Гансе: не исключено, что не прямо, но косвенно садовник к смерти хозяйки все же причастен.

– Припомните, пожалуйста, не говорил или не делал ли ваш брат что-то необычное в то утро? Может, он сам торопился куда-то?

– Нет-нет, – упрямо мотнула головой Маарика. – Ежели и торопился, только назад, к хозяйке. Работы в саду непочатый край.

– Может, вы из вагона видели, как к нему на вокзале подходил кто? Цыгане, скажем…

– Нет, я ничего такого не видела. Да Йоханнес цыган сторонится всегда, а коли подходят, то ругается сразу. Ему еще по малолетству на базаре цыганка старая зубы заговорила да и выманила кошелек. Не любит он их после этого.

Кошкин призадумался: что ж так не везет Гансу с цыганами? В этот раз, выходит, снова была пожилая цыганка, и снова обвела его вокруг пальца?

– Йоханнес дождался отправления поезда или раньше уехал?

– Раньше уехал. Я еще в спину ему смотрела да перекрестила на дорожку, чтоб хорошо добрался, не уснул в пути да не убился…

– …но цыганку вы с ним не видели? – переспросил Кошкин, задумываясь все больше.

– Да нет же, не было никаких цыганок!

– Любопытно… – пробормотал Кошкин себе под нос.

На всех допросах садовник отвечал одно: цыганка привязалась к нему на вокзале и, слово за слово, одурманила. А очнулся он, мол, уже в трактире. Однако сестра Ганса эту цыганку не видела… И в трактире ее не видели.

Цыганка-призрак, ей-богу!

Пока Кошкин размышлял, услышал, как над ухом его кашлянул Воробьев. Раз, другой – настойчиво. Тоже задать вопрос, что ли, хочет? Кошкин позволил.

– Маарика, вы сказали, беспокоились, чтобы ваш брат не уснул по пути, – подбирая слова, осторожно заговорил Воробьев, – это вы, позвольте спросить, образно или… в самом деле были опасения, что он уснет?

Маарика пожала плечами:

– Да не выспался он, что ли, ночью – зевал все дорогу, покуда нас вез! Чуть не спал в дороге. Вот я и переживала.

– Тётя… – вдруг, ко всеобщей неожиданности, пискнула ее дочь.

Пискнула невнятно, но слово «тётя» разобрать вполне удалось. Смотрела при этом девочка не на них, и не на свою мать – а в сторону. На полку со своими лекарствами.

Пока Кошкин соображал, Воробьев оказался проворней. И в этот раз даже сообразительней.

– Тётя бывала у вас? В вашем флигеле? – спросил он неуверенно.

Девочка, помедлив, кивнула.

А Воробьев уже приблизился к лекарствам, этикетки которых так пристально рассматривал минуту назад. Взял одну банок и показал девочке:

– Тётя брала эту банку?

Девочка снова кивнула. Вполне осмысленно – только в глазах был страх. Воспоминания о «тёте» точно были не радостными.

– Что тётя сделала с этой банкой?

На этот раз девочка не ответила. Отвела взгляд, замкнулась.

Воробьев напирать не стал. Подошел к Кошкину и без слов показал этикетку на склянке. Лауданум. Опиумная настойка. Кошкин не был особенно силен в медицине и химии, но знал, какой эффект имеет это лекарство. Принимают его для успокоения нервов да хорошего сна, но вот если переборщить… эффект мог быть непредсказуемым. Можно было и вовсе впасть в наркотический бред на несколько часов.

У Воробьева опыта с детьми все же было больше. А потому, снова переглянувшись с Кошкиным, он приблизился к девочке, сел перед ней на корточки. Показав склянку, спросил почти что ласково:

– Эмма, скажи, милая, тётя налила это в чашку Йоханнесу в то утро, когда вы уезжали?

Маарика слабо вскрикнула и зажала себе рот рукой.

А девочка опять кивнула. Но ответить подробней вряд ли смогла бы, спряталась за юбку матери.

Маарика и сама уже была близка к истерике. Кажется, ее брата опоили в то утро, и даже не вином… Неужто цыганка привиделась ему, и только? А все прочее? Кошкин попытался отвлечь женщину, потому как она снова готова была пуститься в слезы – а вопросы к ней лишь множились.

– Маарика, постарайтесь вспомнить, – заговорил он, – незадолго до убийства вашей хозяйки, не навещала ли вас какая-то женщина? Лично вас – во флигеле?

– Нет… кто бы меня навещал? Хозяйка не любила, когда чужие ходят. Разве что Александра Васильевна заглядывала…

Кошкин опасливо глянул на Воробьева и решился уточнить:

– Часто она заходила?

– Каждый раз, как к матери заезжала, так и к нам. Лекарства вот привозила. Одежку какую, сладости. Александра Васильевна очень нам помогает до сих пор!

– Лауданум тоже Александра Васильевна привезла?

– А кто же еще?! У меня денег на такое дорогое нет, а доктор очень рекомендовал… – Маарика все-таки расплакалась. – Александра Васильевна очень хорошая… поверить не могу, что она… она бы не стала! Зачем ей?!

Не сразу Кошкин заметил, что, пока ее мать рыдала, девочка слабо трясла ее за рукав и мотала головой. Единственная, кто сохранял спокойствие в этой комнате, ибо о том, что к преступлению и в самом деле причастна дочь Соболевой, Кошкину и думать не хотелось…

И, конечно, не одному Кошкину.

Воробьев, снова заговорил с девочкой – уже с мольбою:

– Эмма, маленькая, это ведь не Александра Васильевна подливала Гансу лекарство? Не она?

А девочка, прекрасно понимая, о чем идет разговор, и так уже трясла головой – отрицательно. Эмма долго собиралась с силами: в полной тишине, под всеобщими выжидающими взглядами пыталась выдавить из себя хоть звук. И Кошкин, скорее, по губам ее прочел:

«Злая тётя с палкой».

И снова женщина с палкой… то есть, с тростью, наверное. Кошкин сделал знак Воробьеву принести орудие убийства из экипажа и через минуту показал трость девочке:

– Эта палка?

Эмма уверенно кивнула.

И тогда уж все внимание было обращено к Маарике:

– Заходила ли к Алле Яковлевне женщина с тростью? – спросил Кошкин. – Может быть, не в тот день, может, прежде вы когда-то ее видели?

Маарика отрицательно покачала головой, но на трость смотрела как завороженная. Объяснилась:

– Кто принес не знаю, но вот палку эту я уже видела… у хозяйки в доме. Да не там, где все зонты развешаны, а в гостиной, возле кресла. Забыл кто-то, видать…

– Вы не спросили – кто забыл? – не дыша, поинтересовался Кошкин.

– Спросила, да Алла Яковлевна расплакалась и только велела в переднюю снести. Там оставить и не трогать. А кто принес – не сказала. Она, Алла Яковлевна-то, с того дня, как эта палка появилась, все плакала да плакала. Сама не своя стала. И скрытничать как раз тогда начала, и в церковь принялась чуть не каждый день ходить – одна.

– Когда вы увидели трость в доме? Вспомните?

– За месяц где-то до того, как Аллу Яковлевну мертвой нашли…

– В середине апреля? – спросил Кошкин, припоминая почему-то выделенную дату в календаре у Соболевой и имя Александр рядом с той датой. Семнадцатое апреля.

Маарика пожала плечами, не в силах сказать точно:

– Позже чуток, по-моему. Но помню, что день праздничный был, воскресенье. У меня в воскресенье выходной, я вечером приехала, прибраться зашла – тут-то трость и увидала…

* * *

Финскую деревню Кошкин покидал в еще большем замешательстве, чем когда прибыл сюда. Он рассчитывал добыть новые сведения – собственно, и добыл. Его коллеги, прежде работавшие по этому делу, конечно, не сочли нужным допросить полунемую девочку, которой и близко не было на даче в момент совершения убийства. Да и Кошкин не догадался бы этого сделать, не окажись она рядом по чистой случайности… повезло, выходит?

Повезло бы еще больше, если б новости пролили свет хоть на что-то. Но показания маленькой Эммы лишь добавили вопросов. Вопросы появились даже к Гансу Нурминену, чье имя Кошкин готов был уже очистить.

– Если и предположить, что Нурминена опоили незаметно для всех, кроме Эммы, то не заметить этого своего состояния он бы не смог, Степан Егорович! – убежденно говорил Воробьев позже, пока экипаж мчался назад, в Петербург.

День клонился к вечеру, но солнце еще не село, и Кошкин торопил ездового, надеясь успеть по делам.

– Настаиваю, Степан Егорович, что Нурминен понял бы, что с ним творится что-то не то! И понял бы он это задолго до отъезда с вокзала, когда якобы встретил цыганку. У лауданума даже вкус специфический. Не сообразил бы сразу, что его опоили, так догадался бы после, что никакой это не цыганский навет. Так почему не упомянул об этом на допросе?

Кошкин не спорил, ибо был согласен. Не заметить, что принял опиаты, невозможно. Иные и вовсе принимали симптомы за сумасшествие… А значит, Ганс лукавил.

– Завтра отправимся в «Кресты» и потолкуем с Нурминеном еще раз, – пообещал он Воробьеву. – Однако я полагаю, что он смолчал, чтобы выгородить сестру. Она ведь угощала его утром чаем – значит, она и подлила что… так он подумал. Или решил, что племянница заигралась да налила ему своих лекарств. А признайся он в своих догадках полиции – родню б еще, как соучастников арестовали. Так он рассуждал, по крайней мере. А цыганки, должно быть, и не было никакой. И даже не привиделась она ему: Нурминен попросту очнулся от дурмана в трактире, а цыганку выдумал уже когда с полицией объяснялся. Надо же было на кого-то вину свалить…

Воробьев вдумчиво выслушал. Согласился:

– Если все так, то вопросы следует задавать прежде всего Николаю Соболеву. Он ведь завсегдатай этого трактира! Не верю, что это простое совпадение! Ну и светловолосую даму эту, с которой он в отдельной комнате разговаривал, тоже искать надо.

– Полную светловолосую даму… – поправил Кошкин в хмурой задумчивости. – А впрочем, вы заметили Воробьев, что девочка не указала, что «злая тётя с палкой» была еще и полной?

Воробьев пожал плечами:

– Могла не обратить внимания на это. Женщина явно запугала ребенка до смерти. Должно быть, увидела, что Эмма застала ее с этим лекарством в руках, и пригрозила…

Кошкин не ответил на сей раз.

Торопились на дачу вдовы Соболевой на Черной речке – благо, у Кошкина имелся ключ от садовницкой. Уже несколько дней он таскал его при себе, нутром чувствуя, что помещение надобно осмотреть еще раз. Ответ был рядом как будто, а круг подозреваемых сжался буквально до членов семьи.

«Тётя с палкой» не принесла опиаты с собой – она знала, что Эмма больна, и что лекарство можно найти у ее постели. Она знала, кто именно живет во флигеле, и знала, что этим утром они уезжают. И, раз осмелилась войти во флигель едва ли не посреди завтрака, то знала, что ничего особенного не случится, застань ее там Маарика или Ганс. Выходит, брат с сестрой тоже с нею знакомы…

А главное – эта женщина определенно не должна иметь алиби на утро вторника, когда Ганса и опоили.

Прежде вопросом алиби членов семьи Соболевых полиция интересовалась не особенно тщательно. Спросить спросили – но поверили каждому на слово. Не проверяли особенно. Во-первых, потому что был подозреваемый, чья вина ни у кого не вызывала сомнений – Ганс; а во-вторых, не было понятно, в какой именно из трех дней Аллу Соболеву ударили по голове. Лишь доверяли словам Маарики, что, когда та уезжала во вторник утром с братом на вокзал, хозяйка была еще в полном здравии. И только в пятницу пасынок нашел ее мертвой в садовницкой. Доктор Нассон заключил тогда, что женщина скончалась около суток назад – однако полной уверенности даже в этом не имел, поскольку в садовницкой, фактически полуподвальном помещении, было довольно холодно, да и май стоял не жаркий.

То есть, убийца мог приехать на дачу и ударить Соболеву хоть во вторник, хоть в среду, хоть, даже в четверг.

Так полиция полагала прежде. Однако с учетом показаний маленькой Эммы, выходило, что «тётя с палкой» побывала на Черной речке ранним утром во вторник хотя бы для того, чтобы подмешать лекарство Гансу и, очевидно, чтобы забрать свою трость – либо забытую, либо нарочно оставленную месяц назад.

В протоколах вскользь упоминалось, что Николай Соболев в то самое утро вторника отдыхал на квартире у дамы, имя которой он сперва отказался называть, а потом выяснилось, что он его попросту не помнит. Как, впрочем, и адреса.

Денис Васильевич пребывал на службе, как обычно, и его слова даже было кому подтвердить.

Елена Мишина вела уроки с восьми и до полудня, а после отправилась с детьми на прогулку в парк. Так Мишина поступала каждый будний день – но сегодня к ним присоединилась и Александра Васильевна. Что подтверждало алиби обеих девиц, но вызывало некоторое подозрение к Юлии Михайловне, потому как ее слова теперь могла подтвердить лишь домашняя прислуга.

А показания эти, к слову, были неоднозначными. Личная горничная подтвердила слова хозяйки, что та встала поздно и утро тихо провела в своих комнатах, отвечая на письма. Однако паренек-лакей сболтнул, что ему передали требование от хозяйки поймать извозчика – аккурат утром во вторник. Правда, от какой именно хозяйки, жены банкира или сестры, он не вспомнил, у него, мол, тысяча таких требований в день. А потом он от своих показаний и вовсе отказался, сославшись, что дни перепутал.

И отдельно повисает вопрос, зачем кому-либо из хозяек извозчик, если у Соболевых есть личный выезд…

Пытаясь упорядочить в голове все эти обрывки улик да показаний, Кошкин и отпирал скрипучий, заржавевший замок от садовницкого помещения.

* * *

Отчасти повезло: закатное солнце ярко светило прямо в узкие окошки под потолком. Грубая каменная стена и часть пола под ней были словно окрашены рыжим – Кошкину даже пришлось щуриться, когда он осматривался. Впрочем, солнце скоро сядет, а значит, следовало торопиться, потому что из прочего освещения у сыщиков были только пара масляных ламп.

А Кошкин понятия не имел, что искать…

Молча присел на корточки рядом с надписью на стене:

«Меня убиват Г».

Почему Алла Соболева написала «убиват» вместо «убил»? Быть может, имела в виду «убивает»? Алла, как понял Кошкин из дневников, была натурой порывистой и не очень-то внимательной к мелочам. Наверное, она могла ошибиться и пропустить одну букву даже в столь значимой фразе. Но почему она использовала это слова в настоящем времени? Соболева и правда часто писала с ошибками, но Кошкин, теперь уж, прочтя все ее дневники, мог с уверенностью сказать, что таких ошибок в ее письме он не припоминал. Русским языком она владела не так уж плохо, как считает ее дочь.

Хотя мог сыграть свою роль и удар по голове.

– Все же как много здесь крови… – обронил Воробьев, выхаживая из угла в угол и, подобно Кошкину, ища неизвестно что. – Немыслимо, что при такой кровопотере вдова Соболева могла ходить и даже оставлять записки, как вы предполагаете.

– Соболева предвидела что-то подобное, – объяснил свои предположения Кошкин, – эти ее слезы в последний месяц, тревоги. Недомолвки. И она отдала дневники дочери буквально за неделю до… Она должна была оставит хоть какую-то подсказку здесь! Нужно обыскать все еще раз, Кирилл Андреевич.

– Следовало бы ей тогда в дневниках и оставить подсказку! Кто этот «Г»? Или «Гу»? Ведь не Гутман?! Гутман к тому времени был давно мертв, мы видели его могилу, в конце концов!

– Да, это не Гутман, – согласился Кошкин со вздохом, вглядываясь в надпись на стене до рези в глазах. – В дневниках, на письме, она звала его не иначе, как по имени. И это не Гершель Лезин. И настаиваю, что это не Ганс. Неужто Алла пыталась столь неуклюже написать имя Глебова?.. Или Глебовой… вы не знаете, какую фамилию носит нынче его вдова Нюра? Кирилл Андреевич, вы меня слушаете? – Кошкин обернулся к химику, раздраженный, что тот отвлекся.

А Воробьев хмуро смотрел на пол – куда-то в угол. И действительно не слушал.

– Что-то нашли? – живо подскочил к нему Кошкин.

В углу лишь была в изобилии разлита кровь – давно высохшая, но все еще насыщенного алого цвета.

– Да так… – пробормотал Воробьев, – думаю о том, что столько времени прошло, а кровь в этом месте все такая же яркая. А ведь кровь становится бурой со временем, даже черной. А если помещение сырое, то может и гнить начать…

Воробьев проворно, одним прыжком опустился на колени, оперся на ладони и чуть ли ни носом уперся в алое засохшее пятно. Потянул ноздрями. Живо распорядился:

– Принесите мой чемоданчик, скорее!

Кошкин повиновался, благо чемодан тот всюду носил с собой и оставил сейчас у дверей в садовницкую. Далее в напряженной тишине Воробьев щелкнул застежками, с осторожностью откинул крышку, представляя взору в большой аккуратности и определенном порядке разложенные богатства. Увеличительные стекла, шприцы и резервуары, склянки с жидкостями и без, порошки в бумажных конвертах, подписанные на латыни. Воробьев не медлил, точным движением схватил определенный бутылек и ловко откупорил. Попытался, было, нанести жидкость из него на корпию20, да тотчас передумал и щедро плеснул из самого бутылька прямо на пятно. Ничего не произошло.

Совсем ничего: бесцветная жидкость просто лужицей разлилась по засохшей крови. Но Воробьев ждал. Смотрел в угол напряженно, будто гипнотизировал. И вдруг дождался… Не прошло и четверти минуты, как алое пятно под лужицей начало светлеть буквально на глазах, пока не стало почти что прозрачным…

А Воробьев как будто и не удивился.

– Не шипит, – только прокомментировал он. – Совершенно не шипит, но обесцвечивает. Я применил раствор H2O2, перекись водорода. Прекрасно затягивает раны и даже устраняет гной, а главное – при взаимодействии с кровью, он окисляет ее и… шипит. А по поверхности идут мелкие пузыри. Должны идти… В прошлый раз я был здесь утром, вместе с вами, Степан Егорович, помните? Этот угол был скрыт в тени, и, право, я не заметил различия в оттенках. А теперь он на свету… солнце так хорошо падает… словом, это не кровь, Степан Егорович!

– А что же?..

– Определенно здесь есть краситель, потому как H2O2 только что разрушил структуру краски – обесцветил, попросту говоря. С кровью была бы иная реакция, кровь бы заставила перекись водорода шипеть. А значит, это что угодно, но не кровь! Краска, чернила, вино… здесь ведь винный погреб рядом? Может, кто пролил нечаянно?

– Нечаянно так много не прольешь, – не согласился Кошкин.

И молча вернулся обратно к надписи на стене.

«Меня убиват Г».

– Идиот… – ругнулся Кошкин.

– Да, Степан Егорович, безусловно это моя вина, я обязан был убедиться наверняка…

– Да не вы идиот, а я! – Кошкин нервно взъерошил волосы у себя на голове. – Я же читал дневники, и в нем действительно полно подсказок!

Не договорив, Кошкин подхватил лампу и бросился в узкий проход, соединявший садовницкую с хозяйским домом. Проход заканчивался запертой решеткой и был сейчас совершенно темным, двигаться приходилось почти на ощупь. Однако Кошкин помнил, что в нем есть дверь в винный погреб – туда он и торопился попасть.

Расставив лампы так, чтобы осветить винные полки, Кошкин, а вслед за ним и Воробьев, принялись перебирать бутыли одну за другой. Воробьев, правда, еще не знал, что они ищут – и Кошкин стал объяснять:

– «Губернаторское»! Вино, на котором разбогатела ее родня. Вдова Соболева то и дело упоминает его в дневниках, упоминает, что ненавидит сей напиток, и что у нее от него болит голова. А несколько раз, ей-Богу, она так и писала: «Меня убивает „Губернаторское“»! Алла Соболева и впрямь незаурядная дама: на стене она указала не имя убийцы – она указала, где искать подсказку! Записку, должно быть! Ведь на стене многого не напишешь. И, потом, у нее не было уверенности, что ее убийца попросту не сотрет надпись, если та покажется ему опасной.

– Полагаете, Алла Соболева освободила бутылку из-под «Губернаторского» и спрятала записку в нее? – недоверчиво уточнил Воробьев.

– Она любила в юности книги про море и пиратов. Думаю, она могла бы, да.

Стеллажей было немало, и бутылки стояли на них в несколько рядов – а Кошкин был уверен, что Алла спрятала ту самую бутылку подальше, чтобы она не попалась на глаза просто так. И когда Воробьев зорким глазом заметил, что на некоторых местами отсутствует пыль – то есть их брали в руки не так давно – уверенности лишь прибавилось. А потом… Воробьев схватил с полки очередную бутыль и замер:

– Эта легкая… и там не вино! – потряс над ухом, и даже Кошкин услышал, как что-то крохотное бьется о стекло изнутри.

Внутри и правда была записка.

Чтобы добыть ее, бутылку пришлось разбить, но это того стоило. Крупные неровные буквы, не столько написанные, сколько выдавленные гранями алмаза на обрывке газеты. Иных материалов для письма у Аллы попросту не было. Да и света почти не было.

Записка содержала всего несколько фраз. Коротких, но емких.

«Не вините ни в чем бедную девочку. Я ее прощаю и молюсь за нее, покуда жива. Главное – уберегите Александра. Кольцо не давайте Денису, отдайте батюшке».

– Снова Александр… – пробормотал Воробьев, склонившийся над запиской вслед за Кошкиным. – И какое еще кольцо?!

– Думаю, то самое, которое мы нашли в пыли под шкафом. Соболева пыталась его спрятать таким образом. Но вот какому батюшке она просит его отдать? Ведь не Якову Бернштейну – а своему духовному отцу, вероятно? Настоятелю храма в Старой деревне?

Воробьев отвлекся от записки, хмыкнул и обронил:

– А ведь Нюра, вдова Глебова, упоминала как-то, будто видела, что Алла Соболева пыталась всучить какое-то кольцо батюшке в той самой церкви! Я не говорил вам, Степан Егорович?

– Нет, не говорили, – недобро глянул на него Кошкин, потому как о таком факте рассказать явно стоило.

Но Воробьев его настроя, как всегда, не почувствовал:

– Ах да, в тот раз мы были в цветочной лавке Нюры с Александрой Васильевной. Но я уверен, что речь о том самом кольце! Жаль, сейчас оно не при мне… Оно на Фонтанке, подписанное и упакованное вместе с прочими уликами по делу вдовы. Едем туда сейчас же?

– Нет, сперва в церковь, – настоял Кошкин. – Дело срочное, может быть, и без кольца удастся что-то разузнать.

В дорогу отправились тотчас, но путь был не близким – пока добрались, стемнело окончательно. Двери Благовещенской церкви уже оказались заперты, и на стук никто не отвечал…

Кошкин бывал здесь лишь однажды: тогда, помнится, они с Воробьевым намеревались хорошенько осмотреть дом Соболевой и обыскать садовницкую получше. Да не успели… внезапно явилась Александра Васильевна и упросила поехать с нею на местное кладбище, показала могилу Глебова. В сам храм они в тот раз не наведались и с настоятелем не говорили. Кошкин знал, что территорию церковь занимает приличную, но ориентировался здесь донельзя плохо и где найти хоть кого-то после закрытия, не представлял.

Вокруг лишь темнота пронизывающий ветер с Большой Невки да черные на фоне неба кладбищенские кресты…

– Там есть что-то! – увидел Воробьев, щурясь через очки. – Окна светятся!

Кошкин тоже разглядел небольшое двухэтажное строение за церковью и тотчас двинулся вперед:

– Наверняка там жилые комнаты для церковников. Полицию должны впустить.

– Или для церковников, или сиротский приют.

– Сиротский приют?.. – переспросил Кошкин и невольно замедлил шаг. Рукой придержал и Воробьева. – Здесь есть сиротский приют?

– Да, при Обществе содействия бедным – Александра Васильевна рассказывала, как ее матушка при жизни очень помогала средствами тому приюту.

Кошкин остановился окончательно. Задумчиво поглядел на горящие окна строение и произнес:

– Светловолосая дама, которую мы ищем, была полной – но племянница Ганса об этом не упомянула… Могла и правда не обратить внимания, но, Кирилл Андреевич, что, если эта дама была полной не все время, а, скажем так, временно?

– Не очень хорошо понимаю вас, признаться…

А Кошкин и сам пока что не мог внятно объяснить того, что пришло ему в голову. Он рассуждал:

– Вы часто бываете в церкви?

– По-правде сказать, не очень…

– Вот и я не очень. А вот банкирша Соболева, как и Александра Васильевна – часто. И Юлия Михайловна сразу припомнила, что 17 апреля21 – день Александра Свирского. Это именины Александра. Вероятно, того самого, которого вдова отметила в своем календаре, и о котором так печется в записке, найденной нами. Однако об этом Александре не знает ни ее дочь, ни невестка Юлия. По крайней мере, утверждают, что не знают. Так что, если это не взрослый всем знакомый член семьи, а новорожденный Александр? Младенец! А дама, которая была полной в феврале, но перестала быть таковой в апреле – похудела оттого, что родила ребенка! Александра, который так разволновал Аллу Соболеву!

– Это ее внук… – удивился предположению Воробьев. – Сын Николая?

– Может быть. Вполне вероятно. И тогда, выходит, вдова не столько ездила в церковь последний месяц – сколько навещала сиротский приют. Быть может, она и привезла сюда внука, если была в хороших отношениях с настоятелем.

– И за это мать ребенка ее убила? За то, что Алла отняла сына и поместила в приют?.. – с сомнением уточнил Воробьев.

Кошкин качнул головой – он не знал.

Некоторые догадки о том, кто мать этого ребенка, у него имелись, но, право, нужно быть бессердечным злодеем, чтобы отнять дитя у матери, сколь бы плоха она ни была… Так зачем Алла это сделала? И при чем здесь ее пасынок Денис?

– Нужно разыскать настоятеля храма! – прервал размышления Воробьев и снова двинулся к приюту. – Вдова упомянула его в записке, показывала ему кольцо – он точно знает больше нас!

Кошкин согласился и прибавил шаг.

Это действительно был сиротский приют, о чем гласила табличка над входом… И двери даже не были заперты.

Внутри, однако, встретила темнота: и дети, и церковники, если они здесь были, теперь уж спали или готовились ко сну – неяркий свет лился только с лестницы на второй этаж, что виднелась в глубине коридора. Кошкин и Воробьев поспешили туда, тем более что услышали и голоса наверху.

А поднявшись, первым делом увидели того, кого, кажется, и искали – батюшка-настоятель в повседневном своем облачении стоял у окна и успокаивающе гладил по плечам темноволосую девушку, которую сыщики приняли сперва за учительницу…

Но мгновением позже девушка обернулась на звук их шагов, и оказалось, что это Александра Соболева… Глаза ее были растеряны, заплаканы, а к груди она прижимала младенца.