Глава 2. Агата

Ей кажется странным, что ветер способен заставить толстые и тяжёлые цепи колыхаться и издавать тихий звон. Красиво…

Даже столь мрачные и холодные вещи могут создавать красоту.

Она смотрит вверх, на куполообразный потолок замка, расписанный причудливыми узорами приглушённых, красных, зелёных и серо-чёрных цветов.

На цепях, что спускаются с него, весят железные клетки, и в каждой то птица, которых не увидеть на земле, в мире людей, то живые цветы. Листья-щупальца которых извиваются и пытаются дотянуться до соседних растений. Не для чего-то плохого, разумеется, а чтобы сплестись в объятиях и больше никогда друг друга не отпускать. Пока не появятся у них новые ростки…

Агата и сама себя чувствует в клетке. Пусть в ней и есть широкая мягкая кровать с бардовым балдахином, шкаф с платьями, белые пушистые ковры на полах и окна от пола до потолка, выходящие на запад. Туда, где об скалы разбиваются волны изумрудного океана. Он лишь ночью кажется синим, таким же, как и в мире её любимого…

Она скучает по нему. И по его миру. И по сыну…

Иногда Агата видит его во сне. Знать бы, видит ли её птенчик те же сны и верит ли, что она действительно приходит к нему, или же всё это просто обычные видения?

Её волосы, точно пламя, горят в закатных лучах большого красного солнца, в карих глазах уже давно не блестят слёзы, ресницы белые, словно снег, подрагивают, и веки сонно закрываются…

Что было бы, не увидь её муж в истинном обличие?

Оно не очень отличается от человеческого, просто в волосах виднеются медные мягкие пёрышки, ресницы белеют, как и кожа, а ногти становятся чёрными и крепкими коготками. Слегка меняются, заостряясь, черты лица… Быть может и тоньше она становится. Сама Агата не особо и замечает разницы, воспринимая своё истинное обличие так же привычно для себя, как и людское. Но Стас сразу же разглядел всё и, кажется, испугался, признав в ней…

Как сказать по-человечески?

В общем, нелюдь.

Это определение она знает, и отчасти оно ей подходит, пусть на земле, кажется, и имеет несколько другой смысл. А нечестью Агату не назовёшь. Так ведь?

Она хмурится своим мыслям и отворачивается от закатного огня, позволяя прощальным лучам греть её тонкую спину и гладить волосы, что сползают с кровати до самого пола.

Здесь не принято их стричь.

– И всё же, – в который раз шепчет она, – если бы он не увидел меня в тот вечер…

Пришлось бы ей уйти?

Она знает, что виной всему Маир, из-за него она покинула людской мир. Стас, быть может, принял бы её такой, какая она есть. Не испугался бы. Ведь обмана в их любви не было, она не притворялась другой, вела себя искренне, любила, как умела любить. Просто не говорила, кем является по своей сути.

Но в её родных краях существует поверье, что если попадаешь в мир людей, уйти придётся тогда, когда человек увидит тебя настоящую.

«Быть беде теперь» – эти слова, произнесённые ею в тот раз, оказались последними, что слышал от неё Стас.

Как печально…

Отчего-то именно это жжёт сердце Агаты едва ли не сильнее всего. Она не успела сказать, что любит. Не успела объясниться. Рассказать, что ни за что бы не вернулась домой, где ждёт её жестокий и тёмный «человек», который поклялся взять её в жёны. И что вряд ли, если уйдёт, сможет вернуться на землю. Если только там…

Скрип двери заставляет её крепко зажмуриться и сбивает поток мыслей.

Тяжёлые шаги пока ещё не мужа приближаются, и кровать прогибается под его тяжестью.

Агата делает вид, что спит, даже ресницы прекращают дрожать, словно прихваченные морозом. По коже пробегают мурашки…

От её похитителя веет холодом. Агата соскучилась по теплу…

Смотреть на него не хочется. А не было ни дня, чтобы он не навещал её в этой башне.

Свадьбе их мешает лишь одна малость – обручальное колечко. У таких, как она, кольцо такое может быть лишь одно. И оно, к счастью, осталось в другом мире.

Маир наверное, всё ещё сердится на неё за побег. Но если он клялся взять её в жёны перед её родителями, то она клятв ему не приносила.

Сон и правда принимает её в свои объятия, окутывает, словно обнимает тёплыми крыльями.

Но даже сквозь него Агата чувствует – не муж её остаётся рядом. В этот момент, вроде бы и не жестокий вовсе. И даже не холодный. Но не родной…