Глава 19 — Запрещенный приём

Богдан

— Что это? — смотрю я на заряженный шприц.

— Успокоительное.

— Я спокоен.

На самом деле — нет.

— Это миорелаксанты, чтобы…

— Релакса достаточно. Вы извините. Но не нужно. И так башня не работает.

— Врач прописал, значит, спорить не надо.

— Вот и не будем.

— Вы нарушаете режим и предписания. После серьёзной операции.

Да я вообще пациент сложный и неприятный. Ненавижу это всё.

— Вы идите. На мне всё само как на собаке заживает. Я с врачом сам поговорю.

— Ольга Михайловна! — выходит недовольная медсестра в коридор. — У нас тут пациент капризничает после операции…

Оставьте меня в покое!

Сжимаю виски, пытаясь собрать чехарду из воспоминаний в единую картинку.

Ася…

Агния…

Синичка…

Снегурочка…

Асенька…

Губы…

Пальчики…

Взгляд светлый…

И почему-то мой хмурый портрет мелом с демоническими рогами. Обижал я тебя? Ну бывает у меня, у дурня, такие припадки на старых дрожжах после неудачного брака. А кто такой Аркадий? Был же какой-то Аркадий…

Холодно. Пальцы немеют. По телу бродит сонм неприятных и болевых ощущений. Голова ноет. Веду рукой по бритому черепу. Натыкаюсь пальцами на широкий пластырь.

Вот хочется своей многострадальной головой на колени к Птичке-Синичке, а не вот это всё. Питбули — псы тактильные. И мне так этого не хватает… Женских рук.

"Бесчувственный"… — звучит в голове её голос. Она говорила мне так? Почему?

Марина, когда хотела зацепить, тоже так говорила. И это цепляло, да. А потом — перестало. Но из уст Аси снова по-больному.

Внутри тревога. Словно меня нет там, где я обязательно должен быть.

Она нарастает…

И когда заходит врач, я снова отказываюсь от лечения. Потому что оно меня срубит. А мне очень куда-то нужно. Я просто не могу вспомнить куда и почему. Но зато вспоминаю, как Ася отважно рванула спасать Аришу от собак. А потом плакала на кухне от небольшого ожога. А я её целовал…

В груди трепещет. Такое странное чувство. Человека почти не знаешь, только несколько ярких воспоминаний, а тебя топит от… любви и нежности.

Как позвонить-то ей?!

— Папа!

Стараясь не крутить головой, разворачиваюсь всем корпусом.

Ариша. Шапку держит в руке. Лохматые кудряшки стоят абажуром.

— Плутона влачи не пускают! А я убежала! А маму заблали! Сколее… Бежим! — возбуждённо выпаливает она. — Сколее!

— Ничего не понял.

— Полицейские… — старательно выговаривает дочь, с нетерпением глядя на меня. — Только нехавошие. Маму увезли.

— Та-а-ак… — пытаюсь сообразить я.

— Вот! — многозначительно поднимает вверх руку Ариша.

На большом пальце сверкает кольцо. Приглядываюсь. Знакомое!

— Откуда оно у тебя?

— Мама!

— Дай-ка, — снимаю колечко, разглядывая бриллиант.

Он покачивается, мерцая. Приличное.

Я же его ей сам надел! — вдруг всплывает вспышкой воспоминание. Но я не успеваю переварить его полностью.

Ариша из кармана вытаскивает мой телефон.

— Вот! Сколее… — как суслик смотрит на меня снизу-вверх. — Маму обизают. Дай им всем!

Включаю телефон. Зарядка — 5 %. Ну что же ты, Асенька? С досадой ищу её номер. Несколько раз набираю. Не отвечает.

— Менты забрали, да?

Тревога моя внезапно подскакивает до небес! Менты — это плохо. Почему — не помню. Но очень-очень плохо! Набираю номер дежурного. Первый раз слышит. Не привозили такую.

Обзваниваю ещё пару участков и телефон садится. Мля… Мне становится ещё страшнее. Оглядываюсь.

— Где мои вещи?

Дохожу до двери. Возле поста Алла Борисовна ругается опять с персоналом.

— Пропустите немедленно! — рявкаю я.

— А ты тут не ори, — фыркает пожилая санитарка, не поднимая головы и продолжая протирать пол возле палаты. — У нас тут генералов, кроме меня нет. Тебе лежать надо, вот и лежи.

— Бабка злая… — высовывается из-за моего бедра Ариша.

Отталкиваю аккуратно её за спину. Эта бабулька всемогущая, с ней ссориться нельзя!

— Товарищ генерал, — прищуриваюсь я пытливо. — А подскажите, где вещи лежат, в которых меня сюда привезли.

— Где положили, там и лежат… — таким же спокойным тоном.

— Ключи там у меня от машины, документы. Надо родственникам отдать. А то бросил машину… Ну, сами, понимаете…

— Принесу я твои вещи. Не буянь.

Ну вот, другое дело. Наконец-то пропускают Аллу Борисовну.

— Даня, — уговаривает она меня испуганно. — Не вставай. Нельзя тебе. Ты скажи куда ехать, я сама поеду! Операм своим позвони!

Закрываю лицо руками.

— Вспомнить ничего не могу.

— А я тебе помогу, хочешь?

Достаёт свою колоду карт.

— Ну что Вы опять?! — раздражаюсь я.

— А ты не ворчи, Данечка. Это же подсознание. Образы! Вот я тебе карту сейчас покажу, а ты сразу вспомнишь важный эпизод. Если карта в правильной позиции — позитивный. Если перевёрнута, негативный. Тяни!

Да черт с ним, всё равно вещи жду свои. А вдруг, правда, чего вспомню.

Тяну карту, переворачиваю. Мужик в короне…

— Император… Перевёрнута… — комментирует Алла Борисовна. — Человек с властью. Недоброжелатель. Может плохо повлиять на судьбу.

В голове словно вспышка. Лобов! И зуд такой… Словно, я вот-вот пойму причину своей тревоги.

— А ну-ка, дайте-ка ещё!

Вытягиваю ещё одну.

— Дама Мечей, — комментирует Алла Борисовна.

В руке у молодой шатенки поднятый меч.

— Твою мать! — подлетаю я в озарении. — Она же Лобову вилку воткнула в бедро! Он же её там со свету сживет, если доберется!

Выхватываю из рук зашедшей санитарки пакет с вещами.

— Ариша, остаёшься с Плутоном, — командую я. — Найду маму, мы тебя заберём.

Быстро натягиваю брюки, толстовку. В глазах звезды, пошатывает. Алла Борисовна держится за сердце. Вытягиваю у неё из рук колоду.

— Это я пока конфискую. Табельный мой где? — придерживаясь за стену, выхожу в коридор.

— Коллега ваш забрал.

Это хорошо. Сейчас я приеду в отдел, поставлю своих на уши и…

Ключи-то есть от машины, а самой машины нет. Несколько раз жму на сигналку, со стоянки никакого отзыва.

Ловлю такси.

Окей, продолжаем вспоминать. На какой черт ты ему вилку то воткнула, девочка? Вытягиваю ещё одну карту. "Сила", читаю надпись. Перевёрнута. Перевёрнутая сила, это сила плохая, вспоминаю наставления тёщи. Изнасилование! Точно! Приставал к ней, тварь.

О, фак… Успеть бы, пока он её куда-нибудь не упёк.

— Дружище, давай ускоримся, я доплачу, — прошу водителя.

Он в очередной раз бросает взгляд на карты в моих руках.

— Гадаете? — с любопытством.

Ооо! Город маленький, слухами полнится быстро. Мне только славы великого медиума и не хватало!

— Это улика, — прячу в карман.

Торопясь, поднимаюсь наверх в отдел. На лестнице мне становится нехорошо. В пролёте ложусь спиной на стену. Чувствую, что начинаю отъезжать.

— Богдан Максимович… — слышу знакомый женский голос, сквозь тёмную пелену. — Вы же в больнице должны быть! Вам же операцию…

Чей, не могу въехать.

Девушка бережно хлопает меня по щекам. Накатившая волна дурноты отступает. Открываю глаза. Машенька Медведева.

— Скорую? — беспокоится она.

— Да ты что, Маш. Я оттуда еле вырвался.

Поднимаюсь, скользя по стене спиной вверх.

— Медведю позвони, он мне очень нужен.

— Так там они все! — спешит она следом за мной.

— Где — там? — иду по коридору мимо комнаты допросов.

Боковым зрением ловлю, что она не пустая. Уже пролетев мимо, резко торможу у открытой двери отдела. Слепо смотрю в обеспокоенные лица коллег.

— Касьянов… — изображает фейспалм Медведь. — Ну какой придурок ему позвонил?! Он же "обморок"!

Толкает стул на колёсиках в мою сторону.

— Упади, пока не упал.

Ловлю на автомате за спинку.

— Ася где?

— Здесь. Но мы сами. Не лезь.

— Чего сами?

— Всё — сами. Видишь у нас тяжёлая артиллерия прибыла? — кивает на Машу.

Маша у нас крестница главного прокурора. Любимая крестница… Но я сейчас — "обморок" и тупой от страха за свою Птичку. Поэтому никак не могу сообразить, чем поможет Маша.

Кидаю куртку на стул. Из кармана вылетает карта. "Суд". Не перевёрнута… Значит, хорошая?

— Где Ася?

— Сядь, Дан. Ты же белый. У нас тут некромантов нет, поднимать потом тебя.

Но я уже и сам знаю — где. Память подкидывает розовенькое мелькнувшее сбоку пятно.

Сзади голос Лобова и тяжелые шаги. Разворачиваюсь.

— Касьянов… Касьянов! — шипят опера в спину.

Но мы уже встречаемся лицом к лицу с этой мразью у комнаты допросов.

Если бы у меня были силы и достаточно крови в моей дурной голове, я бы выкручивался и что-то обязательно придумал. Но ничего нет… Только ненависть и отвращение к этой зажравшейся морде. И сил нет даже на то, чтобы терпеть её целостность.

Адреналин подкатывает неконтролируемой волной. Это последнее, что я сделаю сегодня. Поэтому, сделать надо убойно.

— Только не головой! — с досадой бормочет сзади Медведев.

Бросаю взгляд на маленькую перепуганную Синичку. И вкладывая последние силы сношу кулаком челюсть Лобову. Вот так. Без предисловий! Давно мечтал. В глазах опять тёмная пелена и меня отключает…

* * *

Ася

— Богдан! — срываюсь с места, как только мои руки освобождают от наручников.

Он сидит на корточках у стены, дезориентировано глядя вокруг. Зрачки словно не успевают за поворотом головы. Без своей шевелюры он выглядит моложе. А с повязкой на голове ещё и сильно уязвимее. Бледный, просто ужас! Мне хочется порыдать от этой картины. Я присаживаюсь рядом с ним, обнимаю за руку и кладу ему голову на плечо.

— Что случилось-то? — суетятся две женщины с нашатырем возле лежащего на полу Лобова. — Он хоть живой?

— Ступеньки скользкие, — не моргнув глазом врёт Миша. — Вот он челюстью и поймал несколько.

— Ужас какой! — причитают женщины. — Скорую хоть вызвали?

— Обязательно…

А я успокаивающе глажу по предплечью своего Питбуля. Бедный мой… Досталась я на его голову.

— Девушка, Вы кто? — скрашивает на меня подозрительный взгляд.

Волоски по всему телу становятся дыбом от ужаса. Опять забыл?! Губы мои обиженно подрагивают, я отстраняюсь, не зная, что сказать. На глаза наворачиваются слёзы.

— Да шучу я… — измучено улыбается. — Но расстроилась ты обнадеживающе. Хорошо…

Закрывает глаза.

— Что — "хорошо"?! — замахиваюсь в эмоциях в поиске — куда бы ему врезать.

Но бить его никуда нельзя. Он и так "битый". Поэтому, опять глажу. Ладно уж…

— Есть надежда, что чувства мои взаимны, — не открывая глаз, протягивает мне колечко.

Ныряю в него пальчиком. В груди немного расслабляется.

— Дурак… — сетую я на всё сразу, обнимая, ложусь обратно на плечо.

— Это бесспорно. Но иногда иначе никак.

— Что теперь будет?

— Разберёмся.

Маша, настороженно поглядывая на отключившегося Лобова, говорит по телефону.

— Дядь Лёша, ну Вы же всё можете… Вы же практически Великий Гудвин! Нет, мозги Мише не надо, — закатывает она глаза. — Вы же хотели громко на пенсию уйти, ну куда уж громче — прокурорское расследование как там?…

— Должностных преступлений руководства МВД, — подсказывает ей Медведев.

— Я не кровожадная! Просто он человек плохой. А у оперов все материалы собраны. Богдан Максимович собрал. Там… Сколько? — шёпотом к Мише.

— Четыре дела, — подсказывает тот.

— Много, короче! — продолжает Маша. — Я? А что я не человек? Он Мишу несправедливо с должности снял. Теперь вот — Богдана Максимовича… А Богдан Максимович — герой. Он на войне был! У Айдарова уже целое расследование по всем эпизодам. Только подпишите "сверху" они сами всё дальше сделают! Ну, пожалуйста!.. — совершенно по-детски упрашивает она. — Что Вам стоит? Это же дело хорошее, справедливое… А я сына Алексеем назову!

— Запрещённый приём, — смеются тихо опера.

И, видимо, он срабатывает, Маша начинает улыбаться.

— Я трубочку Мише передам, ладно?

Миша забирает телефон, уходит в кабинет.

Мне интуитивно становится спокойнее за Богдана. Обняв его за шею, нацеловываю в бритый висок.

— Я тебя люблю… — пьянея от признания шепчу ему в ухо.

Он прижимает мою ладонь к губам.

И мы так и сидим. На старой обшарпанной дорожке в длинном коридоре. Рядом с нами толпа народу, пятно крови. И стонущий Лобов.

Врачи со Скорой, закрепив сломанную челюсть, поднимают Лобова на носилки.

— Как он так?

— Поскользнулся… Лестница бетонная… И вот, — не моргнув глазом повторяю я за Мишей, незаметно накрывая кистью разбитый кулак Богдана.

Он тихо шипит.

— Больно?!

— Везде вообще… — мучительно хмурится он.

В порыве эмоций целую его бледную скулу, щеку, колючую челюсть.

— Вставай, Касьянов, — протягивает ему огромную свою руку Миша. — Хватит симулировать. Болезные так кувалдами не машут.

Тянет его вверх.

— Как отмазывать тебя будем? Челюсть заживёт, он показания даст. Из принципа. Что ты его при исполнении прессанул.

— Не даст, — морщится Богдан. — На него сейчас прокуратура дело заведёт, так?

— Так.

— А это значит, будет конфискация имущества, если вину его докажут. Он же взяточник… А жёнушке его эта идея не понравится. Она женщина домовитая. Посоветую-ка я ей, пока он не очухался, задним числом у психиатра с чем-нибудь серьёзным оформить. И тогда крутил я его показания… Свидетели видели, что упал. Всё. На фоне должностного и того, что я по нему главный свидетель, в этот эпизод никто не поверит.

Они обсуждают детали, я как приклеенная жмусь к плечу Богдана. И, прижимая нос, вдыхаю уже родной запах, от которого всё также сильно кружится голова.

Живой… Помнит… Любит… Что ещё нужно для счастья? Только немного румянца на его впавшие щеки.

— Тебе в больницу надо, — шепчу я.

— Мне домой надо, — смотрит он в мои глаза не моргая. — Я всё вспомнил, а одну очень важную вещь не могу. Словно её и не было. А так не бывает… — крутит он моё колечко на пальце.

— Какую?

Он медленно моргает, облизывая губы.

— Важную…

Прижимает меня за затылок, наши губы встречаются в поцелуе.

— Детка, — шепчет мне ревниво в губы. — А кто такой Аркадий, м?

Видимо, весь сегодняшний мой невроз достигает пика. Упираюсь лбом ему в плечо и неконтролируемо истерично хихикаю. Касьянов в своем репертуаре. Со стоном выдыхаю:

— Гусь…