Глава 2 — Наша

Ася

Машина останавливается у высоких стальных ворот. Одновременно с ещё одной — большим дорогим джипом. Питбуль выводит меня, снова перестегивая наручник к себе.

— Ого! — посмеивается мужчина из Джипа. — А говорил — ёлку наряжать.

— Планы экстренно поменялись. Кстати, Гера, девочка, случаем, не знакомая? Ты же у нас дорогой эскорт пользуешь, — как ни в чем не бывало.

— Сволочь… — тихо шепчу я.

Лицо горит от стыда. Со злостью дёргаю наручниками. Этот Гера с удивлением смотрит мне в лицо.

— Нет. Первый раз вижу. Но с удовольствием бы познакомился. Отдай? — весело.

Что я щенок им — отдай! С возмущением бросаю взгляд на Касьянова. Обещал же — для дочки.

— Нет, не могу, — качает головой тот.

— Чего заплаканная-то девочка у тебя? Обижаешь? — недовольно.

— Да сами они себя обижают. А я свою работу делаю, — фыркает недовольно Питбуль.

— Ты правда — эскортница? — с сомнением смотрит мне в лицо Гера.

— Нет! — вздергиваю подбородок.

— Все вы так говорите, — недовольно бурчит Питбуль.

— Не обижай, Дан. Не оттуда девочка.

— Уверен?

— Только если совсем новьё. Я бы мимо такой не прошёл, — ухмылка.

И этот — сволочь! — решаю я про себя.

Вытаскивает пухлый портмоне и телефон.

— Как тебя зовут?

— Какая Вам разница? — делаю шаг назад, наручники натягиваются.

— Номер оставь, — смотрит мне властно в глаза Гера. — Я позвоню тебе.

— З-зачем это? — трясутся от холода мои губы. — Нет.

Гера переводит взгляд на Питбуля.

— Так не бывает…

— Вот и я думаю, — хмурится тот.

— Замёрзла, — кивает на меня Гера.

— А… Да! Пойдём, — тянет за наручники Касьянов.

Во дворе с лаем навстречу нам срываются два огромных пса. Мышцы перекатываются под чёрной короткой шерстью, пасти оскалены. От волны адреналина в глазах темнеет, и ноги становятся мягкими. Зажмуриваюсь, вжимая голову в плечи.

— Алтай! Фу! Кора! — рявкает он на них негромко.

Собаки тормозят, слегка толкают нас мордами в ноги. Горячее дыхание опаляет мои колени. Взвизгиваю!

— "Гость"! — отдаёт команду. — Нельзя. Да не лижи ты её! — отталкивает одну из свирепых морд.

Протаскивает мимо собак на веранду.

— Одна не выходи, загрызут.

И как от него тогда сбежать? С унынием смотрю в окно на псов. Отстегивает наручник.

— Зайдешь, умоешься, поужинаем. Веди себя спокойно. Там дочка моя… Ей показалось, что ты её мать, — морщится с отвращением.

— А где её мать?

— Нет у неё матери… — смотрит тоже в окно, поджимая губы.

— Умерла?!

— Живая.

— А почему тогда нет?!

— Твоя живая?

— Живая… — вздыхаю грустно.

— Но её же нет?

— Денег немного высылает, — признаюсь я.

Мы молча смотрим как собаки кувыркаются в сугробах.

— Можешь особенно ничего не говорить, не делать. Просто посиди. Я всё сам буду говорить. Поужинаешь с нами, ёлку нарядишь. Потом дочь ляжет спать. Миссия твоя будет закончена. Тогда и поработаем, показания запишем.

Проходим в дом.

— Ванная, — открывает мне дверь. — Там — кухня. Умоешься, туда проходи.

Пальцы подрагивают. Нервно кусает губы. Сказать ему, что идея у него дурацкая — привезти в дом на ужин девушку, похожую на маму девочки? Всё равно же не послушает.

Уходит вглубь дома.

Втягиваю носом запахи. Обычно, по тому как внутри пахнет, можно сразу же почувствовать какие там живут люди — приятные или неприятные.

Пахнет мужским парфюмом, шоколадом, ёлкой, мандаринами и немного так, как пахнет в детском саду — молоком, теплом, детскими утренниками. Приятно пахнет.

На полке под вешалкой — детские варежки. Ниже — ботиночки.

Это Булочки варежки, наверное. Там же — её белая сумочка Шанель. Я о такой только мечтать могу. Дорогущая…

Снимаю шубку, разуваюсь. С мылом умываю лицо. Губа щиплет, челюсть с той стороны, с которой Лобов залепил мне пощечину — ноет. И такое ощущение после того, как отогрела лицо горячей водой, что его перекосило.

Одергиваю юбку, выхожу. Неожиданно сталкиваюсь с пожилой женщиной.

— Я пойду, Богдан…

Удивлённо оглядывает меня с ног до головы.

— Здравствуйте, — смущаюсь я.

В порванных колготках очень неловко.

— Здравствуйте!

— Спасибо, тёть Кать, — выходит к нам Касьянов. — Идите, конечно.

— Там, Арина рожки велела отварить, в кастрюле… — не отводя от меня глаз, отчитывается она ему.

Питбуль стреляет мне взглядом на кухню. Юркнув в арку, присаживаюсь за стол.

Чисто… Кухня большая! Низ двери холодильника густо усыпан магнитиками.

На столе — вазочка с карамельками «Клубника со сливками». Мои любимые. Вторая вазочка — с пряниками. В розетке — сгущёное молоко. Ещё пара каких-то баночек.

Есть хочется до тошноты и головокружения. Но взять не могу. Мне же не предлагали.

Смотрю в окно, как Касьянов провожает эту тётю Катю до ворот. Собаки как свита идут позади.

Богдан, значит. Имя-то какое хорошее. Чего ж такой он грубый, а?

Возвращается…

Сердце моё начинается ускоренно биться. Ну при дочке же не будет он ничего плохого делать, правда? Сказал — поешь, согреешься…

Лобов тоже много чего говорил. В итоге и жены не постеснялся!

Входная дверь хлопает.

— Мама? — неожиданно раздаётся за спиной.

Вздрогнув, разворачиваюсь.

Булочка в нарядном синем платье и босиком. На шее — много бусиков. На взлохмаченных волосах несколько заколочек.

Растерянно стою и тереблю пальцами свои сандаловые бусы.

Что мне говорить?! Разве я могу сказать, что я мама?? Так нельзя ведь. Что с ней завтра будет, когда Питбуль меня увезёт? Я бы с ума сошла от горя.

— Ариш, — присаживается рядом с Булочкой Касьянов. — Дело в том, что все Снегурочки очень похожи. И, возможно, это даже не наша мама.

Восторженный доверчивый взгляд Булочки становится деловитым и хмурым.

— Надо пловелить, — оглядывает меня она с сомнением.

— Боюсь, что способа проверить нет, — разводит он руками.

Пытается взять её на руки, но решительно оттолкнув, Ариша проходит к кухонному столу. Подтягивает туда стул.

С грохотом снимает с кастрюли крышку. Насыпает ложкой макароны в чашку.

— Что мне говорить? — беззвучно шепчу я.

Питбуль озадаченно пожимает плечами.

Ариша несёт мне чашку с макаронами. Водружает на стол. Густо поливает их сгущёнкой, потом жидким шоколадом для мороженого. Пачкается. Причмокивая, облизывает пальчики. Несёт вилку.

— Ешь, — внимательно смотрит на меня во всё глаза.

Питбуль за её спиной страдальчески смотрит "в небо".

Непонятный месседж! Мне есть или не есть?

— Ешь! — всовывает мне в руку вилку Булочка.

С опаской поглядывая на Касьянова, я погуще измазываю макаронину в "заливке" и отправляю в рот.

— Ммм… — мычу от удовольствия.

— Вкусно? — пытливо.

— Вкусно! — улыбаясь киваю я, съедая ещё одну макаронину.

— Наша! — победоносно констатирует Булочка.

Питбуль изображает фейс-палм.

Ну, вкусно же… Чего он?

* * *

Богдан

Готовлю на кухне человеческий ужин. Рожки со сгущёнкой — мило, но как-то несерьёзно. А девчонка наверняка голодная.

Поглядываю через арку в гостиную. У ёлки на ковре Ариша со Снегуркой разбирают игрушки из коробки. На фоне горящего камина очень уютное зрелище, если не знать подноготную.

А если знать, то хреновая была идея. Но моя дочь никогда не плачет, она боец и деятель. А тут… И что-то крыша моя пошатнулась.

Режу овощи, Ариша дёргает меня за штанину. Снизу-вверх смотрит, не моргая, мне в глаза.

— Пусть маму оставит.

— Это невозможно, Ариш.

— Посиму? — нахмуривает брови.

— Мама нас так никогда не вспомнит. А вот приедет в резиденцию к Деду Морозу и сразу вспомнит! Будет тебе каждый месяц письма писать.

— И пусть не вспомнит. Мне и такая пойдёт.

Отрицательно качаю головой.

— Ему придётся её забрать.

— Плотивный дед! — топает гневно ногой.

Через десять минут прибегает опять.

— Я возьму сулупчики?

— Возьми… — на автомате позволяю я, не понимая, что она хочет.

Наверное, что-то из новых игрушек, которые прислала бабушка.

Заглядываю в печь. Ну, ещё минут десять.

Вытираю полотенцем руки и выхожу в гостиную. Ариша копается в игрушках. Снегурка спит, свернувшись под ёлкой. Точно — подарочек! Юбочка задралась по бедру. Ножки супер. Ловлю себя на попытке заглянуть во "внутренний мир" юной барышни.

Та-а-ак… Ты её для чего сюда притащил, капитан? То-то же. Нехорошо на детские игрушки заглядываться!

Закрываю глаза. Грустный вздох сожаления. Чего я хотел? Ах, да…

Отыскиваю телефон Лобовой Ирины Васильевны. Жены его. И ещё раз читая заявление Лобова, набираю её номер. Бреду медленно в спальню.

— Слушаю.

— Ирина Васильевна?

— Да.

— Капитан Касьянов Вас беспокоит. У меня допрос по вашему эпизоду. Можно я предварительно пару моментов уточню?

— Уточняйте, конечно, — скрипучим недовольным голосом.

— Значит, Ваш муж нанял Синичкину Агнию Павловну в качестве?…

— Горничной. Помощницей по хозяйству. Дом у нас большой…

Да, хоромы у Лобовых знатные, что само по себе наводит на мысли. Не годами строился. Купили сразу. За баснословную сумму. Взятки берёт — это ясно. Да только за руку не пойман. Видимо, делится с кем надо.

— Понял. А давно нанял?

— Точно не знаю, я из санатория недавно приехала. А тут это…

— То есть с Синичкиной Вы лично не пересеклись?

— Нет.

— А что ж он с Вами прислугу не согласовал? Без хозяйки вроде как не нанимают.

— Что там согласовывать? Попробуй найди приличную. Всё путёвые — при деле, а эти, помоложе… потаскушки! Клейма негде ставить. А мой муж в людях не разбирается. Пришла — взял! — с едва контролируемой ледяной ненавистью в голосе.

А при чем тут это, интересно? Про "облико морале" я ещё не уточнял. Но, как известно, "голодный" на любой вопрос про еду отвечает.

— А какие драгоценности пропали?

— Какие драгоценности? — настороженно.

— Брошь с аметистами, да?

— А, да, — поспешно.

Что-то такое в её интонациях…

— И кольцо с бриллиантом? — придумываю я.

— Да-да… Кольцо тоже.

А никакого кольца в заявлении нет! Врут оба.

— А сколько карат бриллиант?

— Мм… Два с половиной карата, кажется.

— А огранка какая? А то есть у неё колечко, может Ваше?

— Огранка… Я и не припомню.

Нет. Огранку собственного бриллика два с половиной карата никакая хозяйка не забудет. Это ж приличная квартира на пальце. Такими хвастаются. Иначе, какой смысл их покупать?

— А что ж оно не в сейфе было? Серьёзная драгоценность.

— Я уже и не припомню, — раздражённо.

— А сертификат на камень есть?

— Господи! Да оно от бабушки мне досталось. Какой сертификат?!

Нехреновое наследство!

— Старинное, значит?

— Да! — недовольно.

— Понял, спасибо. А бабушка у Вас кем была?

— Это важно, капитан?!

— Нет. Просто интересно. Вы же из-под Кемерово родом, вроде бы? А я тоже из тех краев.

Лобова, меня и ещё пару человек перевели сюда из Новосибирска. И жену его я знаю лично.

— И вот думаю… — продолжаю я, мысль. — Там богатых фамилий того поколения штук… пять было, не больше. Из какого рода Ваша бабушка?

— Знаешь что, капитан… — с угрозой. — Ты не забывайся с кем говоришь! Ты свою подозреваемую там допрашивай, а не меня!

— Понял! — бодро съезжаю я. — Всего хорошего, Ирина Васильевна. Спасибо.

Врёт.

— Врёт… врёт… врёт! — бормочу задумчиво, постукивая пальцами по столу.

Ладно, разберёмся.

Выхожу обратно в гостиную.

Ариша пристегивает браслет пластикового игрушечного наручника к тонкому запястью Снегурки. Второй к стволу ёлки. Снегурка не шевелится, мирно посапывая.

Цокнув, вздыхаю. Опускаю взгляд на пол, там что-то поблескивает в свете гирлянд.

Ого! По периметру — выложены, наверное, всё мои шурупы из ящика с инструментами. Остриём вверх.

— Это что такое?! — шепчу, присаживаясь и поднимая шуруп.

— Пусть не подходит! — грозно поднимает Ариша молоток. — А то как дам ему!

— Кому?!

— Деду плотивному этому Молозу! — заговорщицки шепчет она.

— А ну-ка немедленно шурупы собрать! И положить обратно, — шиплю на неё гневно. — А если Снегурка твоя встанет и наступит?! У деда твоего противного Мороза валенки! А она то босиком. Распорет всё к чертовой матери!

Вытаскиваю из рук молоток.

— Это — не трогать без спроса! Уяснила?

— А я со сплосом, — шипит в ответ дочка, тыкает пальчиком в кобуру. — Это дай!

— Ремня сейчас дам.

Про ремень Ариша знает только гипотетически. И особого трепета к этим угрозам не испытывает.

— А я ему кочелгой тогда дам! — упрямо прищуривается дочь.

Запах… Мясо!

— Собрать! — строго указываю пальцами на шурупы. — Немедленно!

Включила воительницу. Теперь попробуй спать уложи. Будет как цербер свою Снегурку охранять. С утра скандал устроит…

Эх… И так плохо и эдак хрень. Чего б придумать?

На кухне достаю большое блюдо для запечённых ребрышек. Посуда гремит. Ну да ладно, все равно будить надо и кормить. Выключаю печь, открываю и, надев прихватки, сжимаю противень. Главное, не обжечься.

— Ай, ай, ааа! — запрыгивает Снегурка на одной ноге в кухню, жалобно хныкая. — Мамочка… Оо…

Шуруп поймала, не иначе!

Падает на стул, задирая ногу и демонстрируя мне, сидящему на корточках, симпатичный "внутренний мир".

Ей не до этого, а я зависаю как пацан. Трусики у неё сиреневые…

— Ой! — переводит на меня шокированный взгляд, тыкая испуганно пальцем мне за спину.

Палёным воняет.

— Черт!!

Выдергиваю руку. Припаянная к раскалённой спирали кожа на запястье отрывается с противным звуком.

Смотрю с досадой на серьёзный ожог. Он не первый на моём предплечье. Точно такой же полгода назад выхватил. Здесь же. Ариша отвлекла тогда. Шрам вот, рядышком.

Быстро запениваю пантенолом и сажусь на колени перед хлюпающей носом Снегуркой.

Не моргая смотрит на мой ожог. Рывком выдергиваю шуруп из её ступни под пальчиками. Громко охнув, умывается слезами. Машинально сжимаю ее маленькую ступню в ладонях. Жалко…

Ариша испуганно выглядывает из-за арки.

— Вот видишь, что ты устроила? — киваю на Снегурку.

Опускает взгляд, теребя себя за пальчики.

— Это — дед, — уперто.

— Совсем не больно Вам? — шепчет Ася, не отводя взгляда с оседающей пены.

— Совсем, — бурчу я.

— А мне б-б-больно… — всхлипывает.

— Снимай колготки, будем лечить.

— Отвернитесь.

Мда. Так себе "потаскушка". Синичка обыкновенная…

Когда женщине больно, она не играет роли. Застенчивость на подкорке должна быть. Так что….

Отворачиваюсь.

Соскучился я по синицам. Редкие птицы.

Ты не расслабляйся, капитан! — одергиваю себя. — Брошь-то она могла и стащить. Верно?

Забинтовав ступню Снегурке и споив ей тройную порцию детского обезболивающего, достаю из холодильника заживляющую мазь от синяков. У неё на лице уже цветёт на челюсти.

— Лобов? — веду пальцем.

Кивает.

Убираю мазь обратно. Нет. Не буду я эти побои вуалировать. Мало ли как удастся дело повернуть.

Она хмуро срисовывает мой жест.

— Пусть это всё будет видно, — поясняю я. — На экспертизе.

— Аа… Была уже экспертиза. Ваш врач этого не заметил, — вздёргивает подбородок.

— Бывает у нас такое. Разберёмся.

Принимаюсь за себя.

— Давайте, я помогу, — заглядывает в глаза. — Неудобно же одной рукой.

— Ну, давай…

Морщась, словно ей больно вместо меня, очень аккуратно обрабатывает антисептиком.

— Смелее.

— А Вы вообще рану не чувствуете?

— Чувствую. Пульсирует. Отёк чувствую. Адреналин чувствую. Сердце колотится. Дискомфорт чувствую. Лихорадить потом начнёт. Моё тело знает, что повреждено. Но именно боли — нет.

Забинтовывает. Завязав узелок, гладит невесомо меня пальчиком по ладони. У меня перехватывает дыхание от этого невинного жеста. Он словно из другой реальности, в которой давно меня уже нет.

— И так не чувствуете? — с ужасом и любопытством.

— Так — почти нет. Но прикосновение чувствую. Как давление на кожу, — перехватываю её кисть в рукопожатие. — Холод чувствую, тепло… Слизистую чувствую гораздо лучше.

— Понятно… Бесчувственный, в общем, — вздыхая, поджимает губы.

— Это не чувства, — выдергиваю руку. — Это ощущения.

И эта в инвалиды записала. Давай еще — про интим спроси, как другие!

Но Синичка не спрашивает. Грустит…

— Ариша! Сядь за стол.

Присев, Ариша перелистывает настольный календарь.

— Какое? — требовательно.

— Тридцатое.

— Завтра? — воинственно уточняет на счёт Нового года.

— Завтра, — хмурюсь я.

— А давно это с Вами? — отмирает Агния.

— А что?

— Извините, — опускает взгляд.

— Чуть больше года. И закрыли эту тему.

Мы ужинаем в тишине, звенят только вилки. Вернее — с аппетитом ем только я. Ариша расстроена. Агния кусает губы и делает вид, что ест салат.

Шуруп — это, наверное, больно. А я не забыл, что значит больно. Но сидит, не жалуется.

Две собачьи морды преданно смотрят в окно. Чувствуют запах и ждут своего угощения.

— А как тебя зовут? — неожиданно поднимает глаза на Агнию Ариша.

Утреннюю версию, что маму зовут мамой, у меня язык повторить не поворачивается. Она же начнёт называть! И мне кажется, это сильно усугубит ситуацию. Синичка переводит растерянный взгляд на меня.

— А она же не помнит ничего, Ариш, — поспешно соображаю я.

Дочь спрыгивает со своего стула и забирается на руки к Снегурке, утыкаясь в грудь лицом.

— Ариш! Сядь на своё место. Мы ужинаем.

— Ну, перестаньте! — обнимает её Ася. — Хочешь, я тебе косички заплету?

Дочь поднимает на неё доверчивый взгляд.

— С тобой поеду, — решительно.

— Куда? — сглатывает Ася.

— К деду Молозу.

— А я? — бросаю вилку.

Но дочь только сильнее утыкается в неё.

— Ариша… — гладит её по спине Снегурка. — Со мной нельзя. Там… очень холодно.

— Ну и что…

— Там… нет ничего вкусного, — смотрит задумчиво в окно Ася. — Ни шоколада, ни сгущёнки… Один безвкусный снег.

— Ну и что… — упрямо.

— Там… нельзя никуда выйти. Только ледяные стены.

— Ну и что.

И мне очень тоскливо становится за розовощекую Синицу. Скоро она отправится именно в такое место. А ещё там другие Снегурки гопницы и Деды Морозы через одного мудаки. А она молоденькая и скромная.

— А тут папа, — продолжает уговаривать Арину Синичка. — Папа тебя любит. Вкусняшки тебе готовит. Здесь тепло. — подрагивает её голос. — Папе без тебя будет очень одиноко. А я буду тебе письма писать…

Ариша спрыгивает с колен и убегает из кухни.

— Зачем Вы так сделали? — с осуждением смотрит на меня Агния.

— А я же — бесчувственный, — оскаливаюсь я.

— Спасибо, вкусно, — отодвигает от себя практически нетронутую тарелку Агния.

— Чай, кофе?

— Ничего не нужно. Спасибо.

— Зря. Я бы на твоем месте воспользовался моментом. Долго я тебя здесь держать не смогу. До первого звонка начальства.

Разглядываю её. У меня к ней сотня вопросов.

— Как попала к Лобовым?

— Бабушкин дом снесли. А мне квартиру должны были дать в новом. Только стройку заморозили, — пожимает плечами. — Пришлось комнату снять пока. Деньги были нужны. Ну и вот…

— Точнее про "вот".

— Комнату я снимаю в двухкомнатной квартире. Деньги отдавала Вере Палне. Но мне не хватало. С работой после школы сложно. Спросила у Веры Павловны, не знает ли она людей, которым помощница по хозяйству нужна. Она к своему племяннику отправила. К Лобову. И — вот.

— Вилку зачем воткнула?

Щеки вспыхивают. Открывает рот, готовясь к гневной тираде, и захлопнув отворачивается.

— Чего молчишь?

— А Вы же "его человек". Смысл? — обиженно.

Да. Многие думают так. Нас одной командой перевели.

— Приставал?

— Да.

— Изнасиловал?

От вспышки бешенства кровь бросается мне в лицо.

Отрицательно качает головой, вжимая голову в плечи.

— Но попытался, да?

Кивает.

— Попала ты, Синичкина, — вздыхаю я. — Под каток. В твоей ситуации лучше бы изнасиловал. Там бы хоть шанс был на независимую экспертизу и встречный иск.

Переводит на меня возмущённый взгляд. Ноздри и губы подрагивают.

— Брошь куда дела?

— Я не брала.

— Вернешь брошь, я постараюсь вытащить тебя.

— Я не воровка. Но за сопротивление и вилку же не посадишь, вот он и брошь придумал.

— А она хоть в природе существует эта брошь?

— Да. Она в комнате его жены, на трельяже лежала. Я там пыль протирала. Он мне её всунуть пытался, как плату за…

— Понятно.

Одновременно поворачиваем головы в сторону гостиной.

Суета, дым и запах горелого пластика. Выбегаю из кухни.

— Ариша!!

Уронив с крестовины наряженную ёлку, упёрто сует её верхушкой в камин.

— Ты что делаешь?!

— Не хочу Новый год.

Выдернув горящую ёлку, тащу её на улицу, втыкаю макушкой в снег.

Собаки с любопытством носятся вокруг.

Возвращаюсь и, повышая голос, устраиваю серьёзную взбучку дочке. Что она совсем распоясалась. Что огонь — это не шутки! Что дом может сгореть, да и мы сами, в конце концов.

— Не надо олать! — орёт на меня в ответ, одновременно со стоящей в арке Асей: — Не надо кричать на девочку!

Зажмуриваюсь. Ну что за неуправляемый беспредел-то?!

Присаживаюсь, поднимаю дочь на руки и прижимаю к себе.

— Я тебя люблю, — шепчу ей на ушко.

Затихает. И шепчет в ответ:

— К маме пойдём, — требовательно. — Косы плести.

Как бы мне ту "маму" вытащить, а? Нанял бы нянькой. Да и вообще — жалко девчонку. Лобов — дотошная, мстительная скотина с комплексом неполноценности. Он ей такое никогда не простит.