Глава 4

Я крепче сжала чашку кофе, которым меня любезно угостили в кабинете врача.

– Мне, наверное, следовало дождаться лекции, – смущенно выдавила я, глядя на доктора исподлобья.

Дождаться доктора тоже было непросто. Я час маршировала под ее кабинетом, пока она была на обходе.

– Понимаете, Марина, – вздохнула та, – ваш случай уникальный. Обычно женщины сюда попадают уже после отношений или пережившие акт присвоения оборотнем… В общем, они все исправляют тут ошибки, которые допустил партнер. Вы же с вашим партнером зашли будто с черного хода. Хотя раньше, лет сто назад, все так и происходило. Только девушку не спрашивали… Ставили просто перед фактом присвоения, и живи как хочешь.

– А тут разве ничего не нужно исправлять?

– Судя по вам, исправлять по животной части отношений нечего. Все же зрелые мужчины более опытны, они не мечутся между вариантами. И выбор ваш партнер сделал идеальный. Вы совсем не травмированы. У вас нет депрессии, посттравматического синдрома, нарушения в организме из-за неприятия и прочих вариаций отклонения от нормы. – Она невесело усмехнулась. – Это такие отклонения, которые скорее стали нормой. Они превалируют.

– То есть мне повезло?

– Да, – уверенно заключила она. – Учитывая обстоятельства, вам очень повезло.

– Но ведь есть то, что мне тоже нужно знать? Тахир говорит, что назад пути нет.

– Практически, – подтвердила она.

– Что это значит?

– Это значит, что вашему партнеру вряд ли удастся выйти из отношений без потерь.

– Каких?

– Марина, – сдвинула она брови, – ему и вам лучше было бы принять то, что случилось. Это лучшее, что вы можете оба сделать, а не думать, как расстаться.

– Я бы хотела знать, – надавила я.

Она помолчала, хмурясь.

– Вам будет просто. Если вы не привязаны к мужчине эмоционально, то будет все как у людей.

– А ему?

– Тут множество вариантов. Но жить по-прежнему он уже не сможет.

Мне казалось, она специально так отвечает, чтобы ничего не сказать. Осуждает меня – это очевидно. Ладно.

– А какие особенности сейчас? Что мне нужно знать?

– Сейчас у вас медовый месяц. По большому счету, природа предусмотрела все, чтобы вы забеременели в это время. Поэтому с контрацепцией очень сложно. Мы, конечно, предпочитаем, чтобы все начиналось не так, и в медовый месяц пара уже входила по согласию.

– Но ведь таблетки надежны? – насторожилась я.

– Девяносто пять процентов.

– Вот черт, – поникла я.

– Процент неудач небольшой. Поверьте, тут с природой ну очень сложно бороться.

– Что еще? – глянула я на нее обреченно.

– Ему очень нужно сейчас быть с вами постоянно. То, что он не появляется и уходит вообще, говорит о его железобетонной силе воли. Но на пользу это вам не пойдет. Ваш партнер быстро вымотается от такого сопротивления. – Она вздохнула, опустив взгляд на стол. Будто решалась мне что-то сказать и, наконец уверенно посмотрела на меня снова: – Это не мое дело, но неофициально мое мнение таково: ваш партнер много сделал для вас. Очень. Непосильно много. Думаю, он заслуживает вашего ответного шага. Дайте ему передышку, Марина.

– Понятно, – пришибленно поднялась я и направилась к двери. – Спасибо.

Внутри все замерло в ожидании решения. Какого? Я же не жила ни с кем. Нигде. Скиталась по съемным квартирам все время за исключением тех трех лет, что работала на Вальдмана. По коже прошлась волна мурашек. Не стоило забывать о нем. У него такие связи, что я вообще не верила, что удастся сбежать. Навыки спасли, но надолго ли?

В мрачных мыслях я добрела до квартиры. И уже не удивилась знакомым туфлям на пороге. С губ сорвался смешок, и внутри отпустило. Почему-то стало спокойнее от того, что Тахир вернулся, а не находится где-то в городе, уставший и злой.

В кухне нашлось два новых пакета с продуктами. Прокравшись к спальне, я заглянула в открытые двери. «Мой партнер» все же сдался. Да так вдохновляюще, что я вернулась к пакетам с художественными принадлежности и начала искать скетчбук и простые карандаши. Добыть их бесшумно не удалось, но Тахир даже не шелохнулся. Так и лежал, раскинувшись на спине, голый по пояс. А может, и ниже – под одеялом не видно. От него невозможно было взгляд оторвать! Шея, плечи… а руки – вообще загляденье. С него только картины писать!

Я скользнула к креслу рядом с кроватью, устроилась удобнее и принялась набрасывать эскизы. Только уже через минут двадцать меня начала мучать жажда, а искусанные губы не давали покоя… Я хмурилась, пытаясь сосредоточиться на работе, и упорно продолжала черкать карандашом…

– Ты слишком быстро дышишь… – раздалось тихое, и Тахир вздохнул глубже. – И слишком соблазняюще пахнешь.

Карандаш от неожиданности выпал у меня из рук, и я замерла, будто был шанс, что так он меня не заметит.

– Прости, – прошептала я на его ехидный взгляд. – Я не хотела тебе мешать. Думала, ты спишь.

Он скептически вздернул бровь:

– Сюда иди, – оскалился соблазнительно.

В голове крутилась всякая чушь типа «А вот такой ракурс еще лучше – потрясающий свет!» Я медленно поднялась с кресла и направилась к нему.

Тахир повернулся на бок:

– Где ты была утром?

– У врача, – с готовностью доложила я, надеясь, что он отделается просто допросом.

– И что врач сказал? – насторожился он.

– Что тебе нужен отдых.

– Мне? – усмехнулся.

– Что ты постоянно улыбаешься? – возмутилась я. – Ты разве не приполз сюда и не рухнул на кровать?

– Приполз, – неожиданно покладисто кивнул он. – Рухнул.

– Ну так и спи!

– Не могу. – И снова оскал!

– Я выйду.

– Уже нет.

Он сцапал меня с края кровати и подмял под себя. И сразу не стало сил говорить. Я замерла, парализованная его напором.

– Зайка, ну что ты? – послышалось хриплое вместе с горячим выдохом в губы. – Я постараюсь быть нежным… Как ты хочешь?

– Никак, – вырвалось у меня.

Тахир приподнялся на локтях и навис сверху, глядя на меня таким непонятным взглядом, что снова захотелось попросить его не двигаться, пока я не сделаю скетч… Я прикрыла глаза и медленно наполнила грудь воздухом.

– Я… мне страшно. Сложно! Ты меня трогаешь! Везде! И так, что я вырубаюсь без сил!

– Твое тело говорит обратное.

– Ты сам сказал – это все химия! А я не… не самка тебе! Чтобы подставлять задницу каждый раз, как ты захочешь!

Я уставилась на него в страхе, а он вдруг положил пальцы мне на подбородок, и я дернулась, как от удара током. Легкое касание его руки изгибов шеи сбило дыхание. Я паниковала все больше по мере того, как он спускал ладонь по плечу и ниже – к животу.

– Что ты делаешь?

– Просто глажу, – хмурился он. – Ты не даешь себя трогать. Пик гормонального всплеска прошел.

– И?

– И все. Ты меня хочешь. Здоровой частью. А покалеченной не переносишь прикосновений. Ты мне не доверяешь. И не собираешься.

– Я не знаю, что ты сейчас сделаешь! – возмутилась я.

– А что такого я могу сделать?

– Ты… ты принуждал!

– Пожалуй. – Он сел рядом, а я подскочила и съежилась у спинки кровати. – Но я не могу остаться и не трогать тебя, Марина. И я уже объяснял, что это просто голод. В моих интересах постараться перестать тебя им пугать.

– Все очень быстро, – отвернулась я, чтобы не смотреть на него.

Что я несу? Только что ведь говорила с врачом. Но я просто не могла. Не могла отдать себя в жертву даже ему. При одном его взгляде хотелось забиться в уголок, чтобы не достал. Я не знала почему.

– Не могу предложить медленнее, девочка, – лязгнул металлом его голос.

Терпение у Тахира кончилось. Я проследила, как он поднялся и вышел из спальни, снова отметив глупо – задница у него просто отдельное произведение искусства. Но меня снова дернуло, словно на привязи, и я выбежала за ним.

– Слушай, прости… – замерла я у стола. Тахир налил себе стакан воды, морщась от моего «прости», как от лимона. – Тебе… плохо?

Он шумно выдохнул и оперся о столешницу.

– Зайчик, – хрипло начал он, глядя перед собой, – я хорошо тебя понимаю. Мне никогда еще не хотелось быть человеком настолько. Но я им быть не могу. Давай мы примем взрослое решение, ладно? Я сорвался вчера. Не стоило.

– Ты хочешь уйти?

– Я не могу гарантировать тебе безопасность. От себя. Это пугает.

– А что ты можешь сделать?

– Много всего. Наша задача этого не узнать.

– Послушай, – задрожал мой голос, – я была у врача. Мне объяснили, что ты… измотан этим всем.

– Не надо меня жалеть, – насмешливо перебил он и сделал большой глоток из стакана.

– Ну и кто еще тебя пожалеет? – потребовала я. – Что-то не вижу желающих…

Он не обратил внимания – прошел в спальню. Я направилась следом:

– …Не уходи, пожалуйста. Дай мне время! Тахир! – Я вырвала из его рук джинсы и уставилась с вызовом. – Меня чуть не изнасиловали в приюте! В пятнадцать! Их было трое! Зажали в подсобке, рвали одежду, душили!.. Я не могу с тех пор!.. Ненавижу мужчин!..

Он выпрямился, глядя на меня сверху потемневшим взглядом. Черты его лица заострились, глаза вдруг знакомо заискрились…

– …Пожалуйста, – прошептала я. – Когда ты хватаешь меня, становится страшно.

Могло показаться, что он услышал, сдался. Только голос его напугал еще больше:

– Ложись на кровать, – приказал он хрипло.

Не обнял, не пожалел.

Но я повиновалась. Сама же бежала за ним.

И снова я под ним – глаза в глаза, растерянная и испуганная. Он совсем не собирался позволить привыкнуть? Похоже на то. Плавно стянул с меня вещи, одну за другой. А я все следила за его взглядом, цепляясь за него, чтобы не дернуться. Холодный, сосредоточенный, безэмоциональный… Стало страшно. Снова парализовало, сердце запрыгало в груди, а внизу живота сжалось в болезненном спазме. Тело и правда жило своей жизнью, и это нервировало еще больше.

Когда Тахир вдруг отодвинулся к краю кровати, я растерянно заморгала. Он задернул плотные шторы, и комната погрузилась в полумрак. Захрустела бумага…

– Что это? – поежилась я, дрожа, когда он поставил пакет на кровать – черный, большой, с шелковой красной лентой..

– Твоя терапия.

– Ты приготовил терапию и собрался уйти?

– Зайчик, помолчи, – сурово глянул он на меня. – А впрочем…

И он извлек из пакета нечто красиво упакованное в черную коробку. Но когда вытащил из нее какой-то шарик с ремнем, у меня пропал дар речи.

– Открой рот, – хрипло приказал Тахир.

Я позволила ему вставить мне этот кляп и застегнуть на затылке ремни. Зафиксировав его, Тахир поинтересовался, удобно ли мне, и заботливо освободил волосы от ремешка. Теперь захотелось много всего ему сказать, но я помнила, что он дал мне последний шанс.

Оставив меня ненадолго пялиться в потолок, он навис надо мной снова. Заглянул в глаза, замер на несколько вдохов, потом вскинул руку и провел по щеке. Я зажмурилась и напряглась, сжав челюсти на кляпе. Но тут же будто осталась в одиночестве. Бедер коснулись горячие пальцы и скользнули к коленям, и я сжала ноги, вцепившись пальцами в одеяло.

То, что его руки вдруг исчезли, насторожило, и я задышала чаще, пытаясь сдержать панику.

Он не давал подсказок, не говорил ни слова и не издавал звуков. А когда вдруг стопы сжал горячими ладонями, я вскрикнула и тут же закусила губы от стыда. Приятное тепло поползло по телу от его массажа, а легкие ноты розового масла наполнили рот слюной. Ноги налились тяжестью, в груди защекотало, а щеки запылали от осознания того, какой вид ему открывается сейчас. Но ни слова сказать, ни возмутиться, ни попросить перестать я не могла. Меня рвало от разномастных эмоций: радости, что он не ушел; стыда, что лежу перед ним голышом; страха от оживавших воспоминаний.

Я ведь не видела его…

…Как и тех, кто сдирал с меня белье в подвале. Только обрывки голосов и кривых перекошенных физиономий…

Нет.

То, что делал Тахир, никак не напоминало тот опыт… Или напоминало? Я же беспомощная? Или нет? Нет, могу дать ему в челюсть ногой… Но тогда он точно больше не даст шанса.

А Тахир осторожно поднимался выше – от ступней к икрам, – и я застонала от удовольствия. Так правда может быть от простого массажа? Ух ты! И я уже подумала, что в этом и есть терапия, и расслабилась, когда вдруг его руки снова исчезли. А уже через несколько ударов сердца чувствительной кожи на подъеме стопы будто коснулась шелковая лента. И эмоции разлетелись, как в калейдоскопе, на горсти режущих осколков. Чувства не успевали за скоростью касаний то его пальцев, то этого странного шелка… пока до меня не дошло, что…

…Он меня связывает.

Тело оцепенело. Я в ужасе осознавала, что Тахир лишает меня возможности двигаться, но ничего не могла поделать. В голове взрывались предохранители – я же его не знаю! Он говорил, что может натворить всякого и что поэтому ему надо уйти! А это что? Может, он уже это творит? А я молчу…

Когда он дошел до бедер, я взмокла и задышала еще чаще. Шелковая веревка повиновалась его рукам, следовала изгибам тела и ложилась так близко к самому чувствительному, что на какое-то время тревожные мысли вылетели из головы. Я думала только о том, что он касается меня везде. Равнодушно, расчетливо и пугающе профессионально.

Когда он взял за руки и помог сесть, я попыталась поймать его взгляд, но тут же пожалела. Он сверкнул в полумраке желтыми глазами, и я оказалась на коленях лицом в кровать с оттопыренным задом. Но даже пикнуть не успела, как он завел руки мне за спину и принялся связывать их, упираясь своими напряженными бедрами в мои.

Неужели он решил связать меня и трахнуть, чтобы не мешала своим протестом? Это будет последнее, что он со мной сделает. Я отобью ему все, до чего дотянусь!

Из глаз покатились слезы. Я кляла себя за тупость и доверие, поносила эту проклятую химию и сжимала кулаки – он поймет глубину моих чувств по этому поводу.

Тахир подтянул несколько узлов, и мои локти встретились на линии позвоночника. Ну какой умелец! И где же он этому научился? Слезы перестали литься на одеяло. Я злобно пыхтела, кусая кляп и проверяя узлы на прочность. Нет, не выдернуться. Накатила паника. Кожа покрылась холодным потом, сердце скакнуло к горлу, но Тахиру было плевать. Несколько движений – и он перевязал мне грудную клетку, оставляя голой грудь. Последние штрихи пришлись на шею. И как только его руки исчезли, мысли схлынули, оставляя напряжение звенящей пустоты. Но я явно ощущала, как что-то внутри уже замешивает мрачную пугающую палитру, чтобы меня размазало в клочья. Хотелось позвать Тахира, но стоило подумать о жалких звуках, в которых потеряется его имя, и я сжимала зубы крепче.

Сначала показалось, что ничего не происходит. Наступила тишина. Но на фоне этого безмолвия я вдруг резко осознала – он ушел. Отомстил. Связал и бросил в униженном положении! Он же неслышный вообще!

Показалось, что где-то щелкнул замок, и даже шаги будто услышала, и шорох одежды…

…и меня разметало от ужаса. Я задохнулась воздухом и задергалась, скуля. Ни одного слабого места в узлах! Ни одного звука больше! Я одна!

Одна…

Через сколько времени меня тут найдут? Черт их знает! Ко мне не суются практически, процедур у меня нет… Может, если трубку завтра не возьму и не смогу заказать завтрак? Тоже вряд ли…

Я дергалась и скулила непрерывно, сжимая кулаки и пытаясь поддеть хоть одну петлю.

Не знаю, сколько прошло, прежде чем я прекратила попытки и расплакалась. Долго, навзрыд, до опустошения… В мыслях мелькали картинки, на которые было больно смотреть. Раньше. Сейчас мне казалось, что хуже уже некуда, и вспоминать прошлое стало неожиданно легко.

Я сдалась. Пересматривала воспоминания, терпела боль и страх, которые хлестали наотмашь, шмыгала носом и отстраненно замечала, что все это будто проходит мимо в последний раз.

Настоящее же рисовалось все ярче. Я чувствовала каждый изгиб веревки на теле. Они будто проступали в сознании выжженными рисунками, и прошлое затягивалось дымом от горящей кожи…

И я даже не поняла сначала, отчего с губ сорвался вскрик. Вздрогнула и задышала лихорадочно, а чужие пальцы уверенно прошлись по бедрам, расслабляя напряженные мышц. Длинные выдох и вдох рядом показались каким-то трюком мозга. Прикосновения становились все увереннее, чужие пальцы надавливали вдоль позвоночника, будто возвращая в реальность, и до меня, наконец, дошло – Тахир не ушел, не бросил. Был рядом все это время. Сволочь!

Только… Меня вдруг заполнило до макушки такой радостью и благодарностью, что все ужасы разметало в клочья. А он продолжал касаться везде – с позвоночника спустился к ребрам, животу, ногам… Ничего провоцирующего или возбуждающего – просто успокаивающая ласка.

Когда он убрал кляп, я только облизала пересохшие губы и прикрыла глаза, позволяя себе чувствовать все, что он мне устроил. Смысл доходил медленно. Но я все больше убеждалась, что он определенно был. Я встречала каждое его касание как что-то очень жизненно важное, нужное и такое желанное, что снова захотелось плакать.

Один за другим исчезали узлы. Сначала на шее, потом с ребер. Когда Тахир освободил руки, я раскидала их, наслаждаясь свободой. Говорить не хотелось. Сил не стало, мыслей тоже. Я вяло отмечала, как узлов становится все меньше и какая охватывает эйфория. Тахир молчал.

– Ты же не уйдешь? – прошептала я.

– Нет. – Прозвучало хрипло и устало.

Я выпрямила ноги и перевернулась на спину. Тахир стоял одетый в одни джинсы у выход из спальни. Веревки в его руках не было. Даже пакет не хрустнул…

– Я думала…

– Я знаю, – напряженно перебил он. – Марин, мне надо выйти ненадолго. Лучше полежи. Вернусь – пообедаем.

Он схватил рубашку с кресла и вышел.