Глава 20. Мартин

Она спала и ресницы ее трепетали во сне. Господи, до чего же она была красива! Это было даже несправедливо, что у таких людей, как Вишневские родилась, такая совершенная дочь. Она должна была быть такой же гнилой изнутри, как и ее родители, но я упорно не видел этой гнили, что обескураживало. Но…мой отец был умным человеком, однако тоже в старшем Вишневском гниль проглядел. Они неплохо маскировались под добродетель.

Я напомнил себе — он убил моих родителей. Убил на моих глазах. Да что уж, я сам по плану должен был погибнуть в этой машине, тогда, девятнадцать лет назад. Мы собирались куда-то лететь, это я помнил. Может, отец уже понимал, что жизнь его рушится и пытался спасти нас с матерью, увезти, спрятать?

Я плохо помнил родителей, но события того дня впечатались в память навечно. Отец вынес из дома чемоданы. Загрузил их в багажник машины. Мама плакала — она не хотела никуда уезжать, но отец настаивал. Я закинул на заднее сиденье машины свой рюкзак и сел сам. Мама открыла дверь и посадила ко мне Цезаря — своего пекинеса. Эта сволочь, что спасла мне жизнь, была очень шустрой и себе на уме. Он вывернулся моих рук и выскочил в открытое окно, с лаем понесся обратно к дому.

— Мартин, — попросила мать, вытирая слёзы. — Поймай его, пожалуйста, я без собаки не поеду.

Я кивнул, послушно вышел из машины. Быть может, маленький лохматый пес что-то чувствовал, и пытался спасти нас, так как умел? В мистику я не верил. Цезарь добежал до веранды и уселся на ступенях. Я догнал его, подхватил на руки его тяжелую теплую тушку, успел поймать взгляд матери — она была заплакана, но ободряюще мне улыбнулась. Потом отец завел автомобиль.

Их не стало во мгновение. Вот только мама улыбалась, затем меня в грудь толкнуло горячим воздухом так, что я впечатался всем телом в дверь. Заскулил, заплакал Цезарь. Я пролежал так несколько минут, затем встал, поймал испуганного пса. Остатки машины полыхали так ярко, что не было возможности увидеть что-либо внутри автомобиля. Мне было двенадцать. Я прекрасно понимал, что выжить после такого взрыва было невозможно. И так испугался вдруг, что увижу останки мамы, что зажмурил глаза. Я был просто испуганным ребенком.

У моих ног опрокинулся один из вазонов, что стояли на крыльце — мама садила в них цветы. Под ним нашелся запасной, для забывчивой мамы, ключ. Я открыл дверь. Вошел внутрь. К нашему дому сбегались соседи. Они кричали что-то, размахивали руками, кто-то принес огнетушитель, но тот не смог бы побороть огонь — когда стихия расходится настолько, она успокаивается только наевшись. Я прижимал к себе Цезаря, не в силах выпустить его из рук и смотрел в щель между шторами.

Потом я уже узнал, что бабушке тогда стало плохо — едва узнала новости. Ее увезли в больницу с приступом, там она несколько дней лежала в беспамятстве. Взрыв и последующее пламя были настолько сильны, что специалисты не сразу поняли — тел в машине было два. Некоторое время меня считали погибшим.

Шесть дней. Шесть дней я провёл в одиночестве, если не считать Цезаря. Я боялся включать свет, телевизор, компьютер. Мой сотовый, тогда они были уже в ходу, сгорел в автомобиле. Мы с Цезарем сидели в гостиной, спали там же на диване и подъедали остатки продуктов из холодильника. Каждый день я смотрел в щель между штор на следы взрыва перед домом, убеждая себя, что это не страшный сон, это было на самом деле. Я не плакал даже. Я ничего хотел. Тогда, в эти шесть дней во мне что-то сломалось, то, что починить заново уже невозможно.

Следователь приехал на седьмой день. Проникнуть в дом сложности не составило — часть окон была выбита взрывом. От мародеров дом спасла только охраняемость поселка, камеры и натянутая полицейская лента. Мужчина вошел, прошел в гостиную, увидел меня с Цезарем — я практически все время держал его на руках, иногда только выпуская на закрытый задний двор в туалет. Полицейский сел на кресло напротив моего.

— Им не было больно, — сказал он. — Это было так быстро, что они этого даже не заметили.

— Хорошо, — сказал я.

Мой голос звучал хрипло — ни разу за эти дни я не говорил, даже с Цезарем.

— Твоя бабушка в больнице, но с ней все будет хорошо. Ты не можешь оставаться здесь, поехали со мной.

Осмотр показал, что у меня трещины трех ребер и сотрясение мозга. А ещё вскоре стало понятно, что меня некуда девать. Я никому не был нужен. Бабушка бы забрала меня, но тогда она боролась за свою жизнь. Других родственников у меня не было, часть моих родных эмигрировала за рубеж и связи были давно потеряны, брат моего отца давно погиб. Партнеры и “друзья” отца с азартом рвали на части то, что осталось от нашего благосостояния. А двенадцатилетний мальчик оказался в центре социальной передержки для детей из неблагополучных семей. Следом — детский дом.

Юстина вздрогнула во сне вырывая меня из сонма воспоминаний. Я сел к ней на кровать. Задумался на мгновение, словно боясь этой снежной девочки, а затем протянул руку и погладил ее по волосам. Она распахнула глаза и уставилась на меня сначала с непониманием, а потом с ужасом.

— Тш-ш-ш, — сказал я. — Все закончилось. Все хорошо.

А Юстина…заплакала. Столько всего уже перенесла, а заревела сейчас именно. Горько, взахлеб, как жестоко обиженный ребенок.

— Не делай так, — икая и всхлипывая просила она. — Никогда не делай так больше…я не хочу, пожалуйста, Мартин…мой разум — это единственное, что у меня осталось, я не хочу терять себя, Мартин, пожалуйста…

Она не должна была помнить то, что произошло прошлой ночью. Я не хотел давать ей такую власть над собой, поэтому пришлось прибегнуть к запрещённым веществам. Потом Юстина уснула так надолго, что я уже испугался — она снова убегает от меня в сон.

— Не буду, — обещал я. — Никаких веществ больше.

— Правда?

Она смотрела прямо на меня. Во взгляде легкая дезориентация, зрачки все еще расширены, мокрые ресницы слиплись стрелками, на щеке след от подушки…

— Правда.

Юстина снова всхлипнула, я прижал ее к себе. Она уткнулась мокрым лицом мне в грудь, я гладил ее по волосам, чувствуя, как содрогается от слез ее тонкое тело, а еще, как дрожит и вибрирует что-то в моей груди, словно до предела натянутая нить, струна, готовая вот-вот лопнуть.