Глава 1

— Когда ты от нее наконец избавишься? — это первое, что я слышу в собственной квартире. Еще дверь за собой закрыть не успела.

Тихонь хмыкаю: раньше муж смотрел спорт и новости, а теперь перешел на сериалы? Свободного времени у него много, работает посменно, сутки через трое. Это я в ставшей привычной круговерти забыла про выходные и отпуск.

Домашние дела, наш маленький магазинчик, снова уборка, готовка, посуда, глажка… Дни сливаются в серый непрерывный хоровод, у которого нет ни конца, ни выхода. Только ощущение усталости и какой-то беспросветности.

Утекающего сквозь пальцы времени.

А ведь я уже совсем не девочка. Очень хорошо это сегодня почувствовала, прямо на работе потеряла сознание. Подруга-гомеопат, с которой мы и открыли наш скромный бизнес, переполошилась почти до такого же обморока. И несмотря на всю свою нелюбовь к традиционной медицине, так и порывалась вызвать “скорую”.

Мне же хотелось только одного — капельку тишины и спокойствия.

И чтобы меня не трогали.

В конце концов подруга сдалась, накормила целой горстью своих травяных таблеток-шариков, взяла клятвенное обещание завтра же сдаться врачам на обследование и отправила домой пораньше. Отдыхать и сил набираться.

О том, что там меня вместо мягкой постели ждет муж, который сам себе только макароны сварить может, но есть их не будет, я говорить не стала. Не люблю рассказывать о некоторых… семейных сложностях.

Антон четко делит все домашние дела на мужские и женские. И свекровь его в этом постоянно поддерживает, выговаривая мне за неправильное поведение. Только вот починить кран или прибить полочку за прошедший год ни разу не понадобилось, а еда, чистые рубашки и уборка в квартире требуются постоянно.

Несправедливо.

Особенно несправедливо от того, что я уже давно в разы больше Антона зарабатываю. А на себя почти ничего не трачу, просто не успеваю.

— Да сколько можно терпеть эту старую уродину?! — снова доносится из комнаты. До чего же у актрисы голос визгливый и противный, аж передергивает, — ради чего? Ребенка, и того родить не сумела!

Последние слова бьют по мне неожиданно больно, отзываясь глухой тоской в груди. Антон долго не хотел детей, считая, что сначала нужно пожить для себя, а потом… потом стало слишком поздно. Для меня поздно. Теперь он любит под настроение упрекнуть меня отсутствием наследника.

И случается это все чаще и чаще.

Виски снова наливаются чугунной тяжелой болью, я с усилием отгоняю неприятные мысли. Все равно уже менять что-то поздно. Тихонько, стараясь не шуметь, подхожу к комнате. Пока муж смотрит телевизор в гостиной, у меня есть немного времени. Полежать, прийти в себя — он не ждет, что я вернусь настолько рано.

Открываю дверь — незаметно, бесшумно, и… Застываю на пороге, до судорог сжимая в ладони округлую ручку…

— Так когда ты от нее отделаешься? Я уже устала ждать, знаешь ли!

Кокетливые интонации плохо сочетаются с пронзительным высоким голосом совсем молоденькой девицы. Всей такой упругой, ухоженной, лоснящейся, с накачанными силиконом губами и сиськами. Нечто откровенное, кружевное и вульгарно-пунцовое с бантиком их стоячую твердость ни капли не скрывает.

— Милая, ну потерпи еще немного, — негромко воркует мой супруг. Наверное, уже бывший. А негромко потому, что все его усилия направлены на наглаживание девичьих телес — сочных и упругих, лакомых.

— Ты же сама хотела новую машину и айфон, правда?

Виски простреливает новой болью — резкой и нестерпимо острой, одновременно с пониманием. Мы уже пару лет копим на домик за городом и все заработанное я на него откладываю. И поскольку постоянно занята, муж благородно взял на себя обязанность разносить эти деньги по банкам.

Мне ведь даже в голову не пришло, хоть раз проверить, куда и как он их вкладывает!

Оказалось в эту вот… силиконовую.

— Думаешь, мне самому ее терпеть нравится?

Ну надо же, какой несчастненький! Просто невыносимое мучение — жить со мной на всем готовеньком! Еще и мозг выедать чайной ложечкой, на пару с маменькой.

Как он может? За что?

От обиды, несправедливости, какой-то странной глухой растерянности все внутри пронзительной болью отзывается. Мы же столько лет вместе прожили! Я старалась, всегда старалась — сглаживала, терпела, подстраивалась. Для чего? Чтоб записали в старую ненужную рухлядь и уродины?

Голову словно стальным жестким обручем сдавливает. Тяжелые душные волны захлестывают меня, отступают, снова захлестывают. Все резче, все чаще, сбивая дыхание. Их шум отдается в ушах мучительным звоном. Сердце в их ритм то несется бешено вскачь, то замирает, останавливаясь.

Я не понимаю, когда и как оказываюсь на полу, просто теперь все вижу снизу, неудобно вывернув голову. Меня наконец-то замечают, муж неуклюже, заполошно вскакивает. Смотрит растерянно.

— Лера? Откуда? Когда ты вернулась?

Даже было бы желание, ответить не получается. Нестерпимо острая боль сжимает грудь, каждый вздох дается с трудом, с глухими тяжелыми всхлипами.

— Надо вызвать скорую! — Антон шарит взглядом по комнате, отыскивая телевон, но на плечи ему ложаться руки любовницы.

— Дорогой, не надо так торопиться! Это же лучшее решение!

— Что? — муж пока не понимает, но уже останавливается, прислушивается.

— Ты ведь единственный наследник, правда? И квартиру не придется делить, и бизнес тебе достанется. Надо только подождать… немного.

Я не верю собственным глазам. Он… он действительно ее слушается! Неловко отводит от меня взгляд, отходит в сторону. И… просто садится на кровать.

Дожидаться моей смерти?

Внутри словно что-то взрывается. К волнам боли добавляется еще одна — гневная, яростная. Если я все-таки выживу…

Никогда! Никогда больше не позволю!

Что именно додумать не получается, мысли путаются.

Последнее, что я вижу — обнимающую мужа любовницу.

Последнее, что чувствую — никогда! Никогда больше!

* * *

— Когда ты от нее наконец избавишься?

Несколько раз моргаю, смахивая с глаз слезы. Окружающий мир слегка плывет, зато боли совсем не чувствую. Я все-таки выжила, а любовница мужа твердит ту же песенку. Но ничего, больше я терпеть не намерена!

Пока не могу понять, где нахожусь, да это сейчас и неважным кажется. Принятое почти в беспамятстве решение наполняет душу какой-то легкой, ликующей радостью. Со мной все в порядке, и черт с ним, с мужем, начну все заново. В сорок пять жизнь только начинается!

И сама же удивляюсь собственной неожиданной решимости.

— Что стоишь столбом? Все манеры растеряла? — властный мужской голос мне совершенно не знаком. Не Антон, это точно, тогда кто же? Вряд ли медсестрам в больнице на отсутствие манер тыкают.

Поднимаю взгляд, и открывшаяся сцена до боли напоминает ту, от которой я чуть на тот свет не отправилась. На кровати в обнимку лежат полуголые мужчина и женщина. Впрочем, на этом все сходство и заканчивается.

Девица — жгучая брюнетка без намека на силикон, но все равно довольно вульгарная. Мужчина и вовсе на моего обрюзгшего, с заметным пивным брюшком мужа не похож. Атлетически сложенный блондин с жестким властным лицом и пронзительным серо-стальным взглядом. На вид — лет тридцать пять не больше, а под расстегнутой рубахой такой рельеф открывается — залюбуешься.

Любоваться чужими мышцами — косыми, поперечными и вообще кубиками, я не тороплюсь, хоть и выглядят они привлекательно. Мне бы сначала разобраться, где нахожусь, и что я вообще здесь делаю.

Чем заняты блондин с вульгарной девицею особых пояснений не требует.

— Я же говорю, она совершенно никчемная, — тянет презрительно брюнетка. У это голос не визгливый, а вполне себе приятный: вкрадчивый, мягкий, мурлыкающий. Завлекательный. Но на мне все равно не нравится.

— Ничего не может сделать толком, даже просто подать кофе.

Только сейчас я понимаю, что держу в руках поднос с кофейными принадлежностями. Не фарфоровый, серебряный. И обстановка в комнате… какая-то странная. Как в музее — средневековая. Огромная кровать с балдахином, столик на кривых львиных лапах, огромный резной монстр, изображающий шкаф и… Ни намека на люстру, бра, хотя бы простую лампочку.

Зато сразу несколько подсвечников имеется.

Странное место, странные незнакомые люди, и у них при виде меня никакого удивления. Даже прикрыться не пытаются, так в неглиже, не стесняясь и валяются. Не могла же я попасть вместо больницы на вечеринку для свингеров? Дальше додумать не успеваю…

— Берни, милый, она нас совсем не слушается, — томно растягивая гласные мурлычет девица. Блондин ласково треплет ее по щеке, приподнимается и… Той же рукой отвешивает мне пощечину! Оглушительно громкую, жесткую, увесистую!

Щеку словно огнем обжигает, поднос с грохотом падает на пол, обдавая мой подол брызгами.

— Ты совсем растеряла свои манеры, ж-жена? — сильные пальцы хватают меня за волосы, рывком пригибают голову, заставляя смотреть снизу вверх, неудобно согнувшись, — хочешь, чтобы снова поучил тебя?

Серые глаза мужчины словно туман над болотами — непроницаемые, жутковатые. Он смотрит на меня в упор, равнодушно-холодно, почти без выражения. Только с легкой привычной брезгливостью. И угроза звучит безразлично буднично, от того еще сильнее пробирает внутренности.

Наверное, у меня шок, потому что первая мысль: и чего он прицепился к этим манерам? Следом приходит осознание — меня ударили! Ударили!! А теперь еще и с силой отбрасывают в сторону, так, что падаю с размаха на пол. Неуклюже и болезненно.

Девица заливисто смеется.

— Пошла вон, — презрительно цедит блондин, — передай, пусть все здесь уберут и принесут еще кофе. С тобой я разберусь вечером!

Единственное, что я сейчас хочу — это подобрать поднос, а лучше подсвечник — он увесистей, и шмякнуть по этой надменной физиономии. Бить меня еще никто не осмеливался! А тут чужой мужик, непонятно откуда взявшийся. Да я его!

Но тело… не слушается. Оно привычно сжимается испуганным комочком и мелко подрагивает от рассуждающей, почти животной паники. Словно со стороны наблюдаю, как послушно поднимаюсь, приседаю, делая то ли книксен, то ли какой-то другой поклон и, путаясь в юбках, быстро выбегаю из комнаты.

Только тут, когда внезапно нахлынувший страх отпускает, обухом по голове ударяют слова блондина.

Жена?! Он сказал мне — жена?

Это еще что за новости?

* * *

Ноги подкашиваются, медленно сползаю по стеночке на пол. Голова не просто идет кругом, сейчас взорвется от скопившихся в ней вопросов и непонятностей. Почему совершенно незнакомый мужик называет меня женой? Где и как я оказалась? Отчего собственное тело отказывается меня слушаться?

И… собственное ли?

С ужасом смотрю на руки. Не мои! Совсем другая форма, — намного более аристократичная и изящная, но такие же не ухоженные. Даже хуже: я хоть иногда на маникюр наведывалась, подруга заставляла, а на этих ладошках сплошные мололи и ссадины.

На галлюцинацию все происходящее не похоже ни капельки, на сон — тем более: щека болит, как и локоть, которым стукнулась при падении. И все вокруг предельно, да ужаса реальное. Такое чувство, будто я схожу с ума. То ли кричать, то ли рыдать, то ли головой об стенку побиться хочется. Чтобы вытрясти из нее все эти странности.

Стенка, кстати, твердая, шероховатая. Тоже очень реальная, настоящая.

— Лари, леточка, да что ж ты здесь сидишь, на полу, как побирушка какая! Опять головушка закружилась? Или этот… — тут подскочившая ко мне женщина бросает неприязненный, но в то же время опасливый взгляд на дверь и благоразумно переводит разговор в более конструктивное русло:

— Давай помогу тебе дойти до комнаты, бедная моя!

Одета эта добросердечная женщина так же странно, как и все вокруг. В длинном холщовом платье, у меня, кстати, почти такое же, только без передника. Не заслужила, наверное. Манерами. В остальном она выглядит вполне обычно — ни рогов, ни клыков, ни крылышек.

Скучное у меня сумасшествие.

Примерно моего возраста — лет на пять, не больше, постарше, круглолицая, крепко сбитая, вся такая надежная и уютная. Беспрерывно причитая и жалостливо вздыхая, она помогает мне подняться и куда-то ведет, осторожно поддерживая.

Я не сопротивляюсь — какой смысл продолжать на полу сидеть? И выглядит глупо, и холодно. Еще и под дверью распускающего руки ледяного блондина, на которого тело так странно реагирует. А женщина выглядит вполне добродушно, ее можно расспросить, где и как я оказалась.

Вполне возможно, что в сумасшедшем доме, рядом с заботливой санитаркой. И ведут меня на укольчики. Верить в такое не хочется, но по другому объяснить происходящее просто не получается.

Только вот для психушки обстановка слишком шикарная.

Мы проходим мимо высокого, в полный человеческий рост, зеркала в резной позолоченной раме и… Сначала я даже не понимаю, оглядываюсь в сторону — кто это еще так незаметно к нам присоединился? Потом резко вырываю руку, шагаю ближе, вглядываюсь…

С каким-то болезненным интересом рассматриваю свое отражение.

Напротив, в зеркале — совсем молоденькая девушка. В блеклом коричневом платье старинного фасона и с почти такого же цвета тусклыми волосами, собранными в узел. Худенькая, как манекенщица или узница концлагеря, в чем только душа держится. Под глазами — черные тени, в лице — ни кровинки. До мелового оттенка бледненькая...

Общее впечатление — обнять и плакать.

Или очень долго откармливать.

Тогда она станет вполне симпатичной, наверное. Черты лица вроде правильные, но уж на что я за собой не следила: ни дорогих кремов, ни косметологов, ни инъекций ботокса, и все же в свои сорок пять выглядела намного приличней и ухоженней.

Если это галлюцинация, то очень печальная.

Больше всего мне не нравится намертво застывший в глаза отражения испуг и общее ощущение затравленности. Раньше я такой не была. Или мне это только кажется?

Терпела ведь, сколько лет терпела и Антона, и его маменьку. Терпела ставшие привычными придирки и нотации, постоянно острые углы сглаживала. Как хорошая жена, до натертых на сердце мозолей, до потери собственного мнения, до…

Нет уж, больше я ни хорошей, ни правильной быть не собираюсь!

Во всяком случае для тех, кто этим настолько нагло и бесцеремонно пользуется!

Вся моя решимость и благие намерения летят к черту, стоит только добраться до комнаты…