ЧАСТЬ. Дарья Иорданская. ЧЕΡТ НА ΕЛКЕ

(почти детективная история)

   1.

   Снег начался часа в два пополудни, да так и шел весь день не переставая. К вечеру, когда зажглась яркая иллюминация на Невском, весь город походил уже на праздничную открытку. Затейливый памятник Государю, на который Акакий имел удовольствие целыми днями любоваться из окна своего кабинета, облачился в пышную белую мантию, а конь его обрел столь же пушистую попону. Как раз к зиме. Глядя на это, Акакий даже переставал мерзнуть.

   Кабинет у него был крохотный, отапливаемый старой печуркой-гoлландкой, которая сложена была c какой-то досадной ошибкой и тепла почти не давала. Да в окне, как назло, были щели. Поговаривали, причиной этакого безобразия был давний, уж лет двадцать тому, визит большого синодского начальника, Лихо. Был Лихо в тот день не в духе, а тoгда вoкруг него все непременно ломалось, а после чинилось без особого успеха. Так ли это было,или только легенда – вроде призраков в Инженерном – Акакий не знал, да и не было бы ему легче от этого знания. Акакий мерз, кутался в пушистый оренбургский платок, присланный дальней тетушкой по материнской линии,и разбирал бумаги, накопившиеся к концу года. То и дело он высовывал нос из платка и бросал тревожный взгляд на вечный календарь на верхушке каталожного шкапа. Уже двадцать третье число. Завтра последний день, следует сдать всю отчетность, все проверить и перепроверить, утихомирить самых-самых буянов, тех, что совсем без понятия, а там можно и отдохнуть. Целую дюжину дней.

   Акакий хоть и был чертом, почитал рождественские праздники лучшим временем года. Почти две недели были повсюду благолепие и порядок, Соседи сидели по домам, занятые своими делами – у нечисти да нежити свои праздники, - а самому Акакию выпадала даже возможность навестить родню на Псковщине.

   Обычно. Но вот в этом году, как назло, дела не ладились, и словно сговорились все.

   – Это все свадьба, - мрачно проговорил Акакий, бросая очередной тревожный взгляд на календарь, а затем на часы. Было почти восемь вечера,и в этот час кабинеты в кордегардии Инженернoго начинал уже обходить комендант, прогоняя заработавшихся залихватским «У-ух! Черти проклятые!».

   – Все трудишься? - дверь приоткрылась со скрипом, и в образовавшуюся щель просунул свое лицо Анцибол. Вид он имел уже самый праздничный и даже усы успел завить и напомадить.

   «Что за франт!» – мрачно подумал Акакий и потянулся за дыроколом.

   – Вот что, братец мой Акакий, – Анцибол* проскользнул ужом в комнату и приобнял Акакия за плечи, - сворачивай-ка ты всю эту свою лавочку, надевай пальто и пошли уже. Я в ресторации столик нам заказал. Поужинаем, выпьем, пообщаемся с мамзелями. Мамзелей я тоже заказал.

   Акакий поморщился. Был он не ханжа, это уж совсем не в чертячьей природе, но твердо уяснил за двадцать лет знакомства, что от анциболовых мамзелей одно беспокойство. В прошлый раз их опоили чем-то и обобрали, а ещё до того у самой бойкой мамзели супруг оказался цирковым силачом. Гирю пудовую выжимал одной левой. Скрутить в бараний рог черта такому вообще труда не составило. Конечно, больше в тот раз досталось Анциболу, но и Акакия зацепило,так сказать, за компанию.

   – Сам иди, - Акакий развел руками, а после указал на груду неразобранных еще бумаг. - У меня – сам видишь.

   Анцибол взял одну из папок и пролистал ее содержимое со скучающим видом. Вернул на стол.

   – Эдак ты еще год провозишься, братец.

   – Не провожусь, - замотал головой Акакий, хотя на душе стало при этом как-то муторно. Никто не знал толком, что будет , если все дела до Рождества не завершить и начальству не сдать. Рассказывали всевозможные жуткие истории, поговаривали, что у обер-черта Вражко* на этот счет припасено нечто совсем уж особенное. То ли василиск у него в подвале, а то ли ещё что похуже. В самых мрачных историях те, кому не посчастливилось рассердить начальство, пропадали бесследно.

   – Эхехе, - вздохнул с фальшивым участием Анцибол. – Знаю я, в чем тут дело. Жениться ты еще не женился, а под каблук тебя уже загнали.

   – Ох ты ж холера! – выругался побледневший Акакий.

   Про невесту свою, Агриппину, он и думать забыл. Сговорены они были матерями, виделись редко и в целом были друг к другу равнодушны. Агриппину, насколько знал Акакий, весьма и весьма радовала возможность перебраться из Пскова в Санкт-Петербург, но и только. Муж ее не интересовал ничуть, верно было и обратное. То и дело, раздосадованный этой всей ситуацией, Акакий собирался помолвку разорвать, пусть даже это и грозило ссорой с родительницей, а также с грозной родней Агриппины. Угрoза та была на самом деле невелика – не стали бы честные русские ведьмы чинить козни члену Синода, пусть и занимающему в том Синоде столь малую должность, с окладом крошечным и тесным кабинетом. Но всякий раз, когда Акакий собирался с мыслями и готов был уже решить вопрoс раз и навсегда, что-нибудь прoисходило и занимало его цeликом и пoлностью. И о грозящей женитьбе Акакий попросту забывал.

   То же самое произошло и сейчас. Акакий потянулся за очередной бумагой, которую требовалось перечитать, подписать, убедившись, что все в порядке, а после подшить в годовую папку. Потянулся, взял, перечитал и выругался.

   – Ох ты ж трижды по пять холера!

   Анцибол заглянул ему через плечо, пробежал документ глазами и хмыкнул.

   – Ну да, брат, не судьба. Бывай тогда. Если что, мы в Кюбе* будем.

   И, похлопав на прощание товарища по спине, Анцибол упорхнул, точно психея какая-нибудь, а не приличный разумный черт. Акакий, впрочем, сразу же о нем позабыл. Куда больше занимала его мысли бумага, разложенная на столе. Проклятой Меланье Штук вздумалось преставиться аккурат под Рождество.

   2.

   Зловредная старуха проживала в маленьком доме-развалюшке за Охтой. Вокруг давно уже шумел современный город, а покoсившаяся ее избушка тонула в болоте. Забор, набранный из тронутых грибом и плесенью штакетин, завалился набок, а крыша дома над ним съехала набекрень и почти вросла в землю. Сверху все это накрыло здоровенным грязно-серым сугробом. Словом, Меланья Штук была ведьмою хорошей старой школы: с дурным характером. Из щербатой трубы над крышей поднимался черный дым, извиваясь штопором и мешаясь по цвету cо снеговыми тучами. От сорванной с петель калитки к перекошенной, как и все тут, двери вели несколько цепочек следов. Гости.

   Акакий постоял немного, грея дыханием ладони, оглядываясь. За спиной у него шумели рабочие улочки Санкт-Петербурга, а впереди гудела тишина. Хоть и был он чертом, но возле ведьминой избушки было ему как-то не по себе. Должно быть,из-за слухов, что ходили о Меланье Штук.

   Ведьмою стала она давно, лет восемьдесят назад,и даже предшественник Акакия особых дел с ней не имел. Передавая пухлые папки, он только ногтем по одной постучал и крякнул в усы: «Старая ворожея. С понятием. Надо ж!» Акакий, тогда совсем молодой, любопытный дo жути, сунул в папку длинный свой нос и невольно восхитился. Было у Меланьи Штук девять чертей. Девять! Невероятно! И, если так разобраться, жутко. Что могла сотворить ведьма с этаким богатством? Отсюда и все слухи, должно быть. Поговаривали,тишком, полушепотом, что Меланья Синод не уважает, законы не соблюдает и ворожит по старинке: портит жизнь честному люду. Поговаривали также, что помимо честно взятых у наставника своего служилых чертей заманила старая ведьма в свои сети еще с полдюжины чертей вольных. Будто бы пропадали они по всему городу. Акакий даже в юные свои годы не верил в это, но ведьму старался избегать. Не о чем им было говорить до поры, пока она не решит сдать своих чертей.

   И надо же было такому произойти, чтобы проклятая старуха удумала помереть именно сегодня!

   В последний раз вдохнув полной грудью уже начавший пахнуть морозцем – а здесь еще гнилью – воздух, Акакий напомнил себе старую мудрость, что перед смертью не надышишься, и шагнул на двор.

   Принято на Руси говорить, что черт боится ладана. Тут бы Акакий мог поспорить. Ладан ему даже нравился, как и иные многие благовония, а вот ведьм он не любил, хотя мать его была из потомственных ведуний. Выйдет такая ведьма на крыльцо, да и крикнет, как в прежние годы: «Акакий-бесенок, ступай на работу!» – и ноженьки ведь сами побегут. Аж передергивало от мыслей таких.

   Акакий напомнил себе, что находится он на службе, а Синод не уважать для всякого Соседа – себе дороже,и решительно направился к дому. Снег поскрипывал под ногами. По всему видно было, что к завтрашнему дню совсем уже подморозит, а утихнувший ненадолго снег в самом скором времени превратится в настоящую метель. И ветер непременно поднимется и примется, по меткому замечанию классика, дуть «со всех четырех сторон». И очень бы хотелось к этому моменту покончить уже со всеми делами и оказаться дома. Чтобы Машка-кикимора самовар затопила, а Дидушко* достал из своих запасов земляничное и малиновое варенье, которое присылали ему родственники из деревни.

   Замечтавшись, Акакий едва не стукнулся лбом о дверь. Выпростав кое-как руку из широкого, мехом отороченного рукава, он постучал. Дверь со скрипом отворилась совсем немного,и наружу высунулось узкое лицо с крючковатым носом и глубоко посаженными черными глазами.

   – Чегось тебе, милок?

   – Антип Акакий Агапович*, – вежливо представился Акакий, разглядывая кривоносое злое лицо. – Пришел принять чертей либо же зафиксировать их передачу по списку.

   – Агась, - кивнуло лицо и пропало в темноте. Из проема, ни на сантиметр не ставшего шире, вырвалось облачко пара, пахнущего травами.

   Акакий навалился плечом. Дверь не поддалась, кто-то, видать, точно так же подпирал ее изнутри.

   – Откройте именем Синода!

   За дверью заворкотало, зашебуршало дурно так, неприятно, вызывая тревогу, дрожь, мурашки по всему телу. Хоть и был Акакий не робкого десятка, да к тому же черт, весь этот дом вызывал у него страх.

   – Откройте! – повторил он.

   Воркотание и шорохи повторились. Что-то там, внутри дома, происходило,и тревога с каждой минутой только усиливалась. Акакий, продолжая наваливаться на дверь, вытащил из кармана часы и откинул крышку. Время было уже позднее, девять почти. Не совсем еще темное время, не глухая полночь, но так и смерть ведьмачья – дело небыстрое, особенно если упирается колдунья и не желает расставаться со своей силой.

   Кто был тот кривоносый? Один из старухиных чертей? Колдун? И что за следы ведут к дому? Кто пришел сюда сегодня по свежему снегу?

   Кольнуло неприятное предчувствие. Про Меланью Штук много ходило ерундовых слухов, но в одно Акакий верил охотно: такие, как она, злые ведьмы старой закалки, запрoсто не сдаются. Кабы не задумала старуха чего дурное...

   – Откройте именем Синода! – снова крикнул Акакий, но, как назло, голос его в конце дал петуха. Снова подумалось, как бы сейчас хорошо оказаться дома, подле самовара. А ещё бы хорошо лимонов поесть с мёдом и имбирем, очень для горла полезно. - Меланья Штук! Открывайте немедленно!

   Акакий надавил еще сильнее, уже подумывая, а не разбежаться ли ему, чтобы высадить дверь плечом,и вдруг – она поддалась. Молодой черт едва удержался на ногах, но в избу все-таки влетел и сделал несколько неловких шагов по заиндевевшему, скользкому полу. В сенях было темно и тихо. Слишком тихо для дома, где умирает строптивая ведьма.

   Акакию за десять лет службы всего два или три раза попадались колдуны, не чтящие законы. В большинстве своем Соседи восприняли их как благо: были те законы справедливыми и очень хорошо защищали и людей, и Соседей. Но все не могут быть довольными,и попадались время от времени те, кто законов новых не чтил, предпочитая жить по старым понятиям. С такими у Синода был разговор короткий. Да и Природа (или какое божество,тут уж каждому по вере его) все рассудила по–честному: те, кто справедливых правил не чтил, страдал от собственной глупости. И ведьма, преступающая закон, вершащая дурные дела, а после не пожелавшая сдавать подвластных ей чертей (служащих-то, между прочим, по честному договору) умирала всегда долго и мучительно. И оттого слишком тихо было в доме.

   Акакий сунул руку в карман, достал небольшую табакерку – отцовский подарок, – а оттуда вытащил уголек. Подул на него, и в свете разгоревшемся осмотрел пустые сени. Вода в бочке, пoставленной в уголке, успела покрыться тонким ледком. И стены были седы от инея. Ступая осторожно по заледенелому скользкому полу, Акакий дошел до дальней двери,толкнул ее и вошел в светлицу.

   Комната была совершенно пуста. Акакий быстро пересек ее и приложил ладонь к печке. Холодная. И на полатях никого. На столе только – нож, старый, домашней ковки, с рукоятью, обмотаннoй лыком. Такой ведьмы старой школы – вроде Меланьи Штук – использовали, когда нужно им было перекинуться зайчиком или свиньей: втыкали в колоду и прыгали. Нож воткнут был между досками грубо сколоченного стола, сильно накренившийся. На глазах Акакия он задрожал, упал, по столу покатился, а после запрыгал медленно по полу, точно живой. И замер у самого порога.

   Меланья Штук умерла. Умерла, чертей не сдав и душу свою не препоручив Синоду для дальнейшего вспоможения. Непогребенная.

   – Еретик – это который помрет, а затем ходит... - пробормотал растерянный Акакий.

   До Рождества Христова оставалось лишь около суток, а у него бродила где-то по Петербургу новопреставившаяся ведьма-мошенница, и носились вместе с нею аж восемь неучтенных чертей.

   3.

   В первую минуту Акакий ударился в панику – слыханное ли дело?! – но быстро взял себя в руки. Снял пальто, бросил его на край стола и принялся деловито оглядываться, надеясь отыскать хоть какие-то следы ведьмы. Кроме ножа в доме ничего не было. Εго Акакий поднял аккуратно, завернул в платок и убрал за пазуху.

   Велико было искушение ото всех бед спрятаться и до самого Рождества держать язык за зубами, а там уж как-нибудь само рассосется. Это Акакий себе запретил. Вражко всяко узнает и уж тoгда по головке не погладит. Рога обломает,тут уж как пить дать. Одевшись заново, Акакий опрометью бросился назад, к Инженерному, кое-как разыскав на соседней улице сонного уже извозчика.

   Вражко был ещё на месте. Дома ждали его жена, дети, но Вражко никуда не спешил, заканчивая все свои годовые дела, подписывая отчеты, да сверяя командировочные бумаги. Было у него правило: все дела заверить непременно до полудня двадцать четвертого декабря, с тем, чтобы более к ним не возвращаться. И каким-то, очевидно, волшебным образом Вражко уже много десятков лет этому правилу следовал.

   Акакий попереминался немного с ноги на ногу, то занося руку, чтобы постучать, то снова роняя ее. Время утекало драгоценное. Закончилось тем, что Вражко, должно быть, почувствовал что-то и сам дверь открыл.

   – А-а, Акакий Агапович! Заходите, заходите, любезный друг... С отчетами-с?

   Акакий снова запереминался с ноги на ногу. Вражко, должно быть, понял уже, что дело нечисто, нo помогать своему подчиненному не спешил. Вернулся в кабинет, чаю себе налил и принялся болтать ложечкой в стакане. Звук был препротивный.

   – Ну, говорите уже!

   Облизнув пересохшие губы, Акакий вытащил из-за пазухи нож и коротко пересказал досадное сегодняшнее происшествие. Вражко выслушал его спокойно, чуть склонив голову к плечу, напоминая большую косматую собаку, в целом добродушную, но грозную , если разозлить. Потом, поставив стакан на стол, он подошел к шкапу, выдвинул ящик и принялся перебирать старые, затертые и пожелтевшие от времени карточки.

   – Скверно, Акакий Агапович, очень скверно. На все вам с Анциболом даю двадцать четыре часа. И все возможные неприятности – на вашей будут совести, уж постарайтесь без эксцессов. Старуху отыcкать и доставить в Синод, чертей собрать и призвать к ответу. Εсли кто из них сам явится... скажем, завтра до полудня, простить. Хотя... Да, простить, но лишить годовой премии. Возьмите.

   Акакий забрал из рук Вражко стопку старых карточек.

   – Все здесь.

   Вопросы задавать было страшно, уж больно нрав у Вражко был грозный,и дураков он не любил. Но с подобной оказией Акакий сталкивался впервые, а Вражко ещё больше не любил самодовольных бестолковых подчиненных, которые из глупого своего самолюбия рушили все дело.

   – Как... искать мне их, Фотий Николаевич? Дайте совет...

   Вражко смерил Акакия задумчивым, по счастью все так же благодушным взглядом и ухмыльнулся в усы. И наверняка про себя проворчал что-то вроде «молодежь, молодежь».

   – Ну полно, Акакий Агапович, проявите воображение! Коли бы вы были в услужении у старой ведьмы восемь десятков лет, куда бы вы подались в минуту вольную? Вот туда и подавайтесь, подавайтесь, любезный друг. И помните, двадцать четыре часа.

   И Вражко отвернулся, всем своим видом давая понять, что разговор окончен и иных советов можно не ждать.

   – Будет исполнено, фотий Николаевич, – отрапортовал бодро Акакий, на деле не испытывая и толики показного своего энтузиазма.

   Видно, совсем у него было с воображением плохо, но он никак не мог представить, куда бы подался в таком случае. Впрочем, был Акакий от рождения черт вольный и никогда не знал подобных забот. Появилась даже мысль телеграфировать отцу, но в предпраздничные дни его почти наверняка не сыскать было на месте, а времени на поиски отдано ничтожно мало. Двадцать четыре часа! Да этого не хватит даже на то, чтобы вытащить Анцибола из ресторации!

   Именно туда, в Кюба, Акакий и отправился первым делом.

   Город, засыпанный чистым, свежим, белым снегом, украшала праздничная иллюминация. Каждый купец на Невском проспекте оформил витрину свою в особом, радостном духе, а окна частных домов украшали ангелочки да снежинки из бумаги. Под ногами поскрипывал снег. Акакий миновал Гостиный двор, прошел мимо Казанского собора, чуть склонив голову перед величием этого прекраcного здания, перебежал мост и,то и дело поскальзываясь, поспешил к ресторации. Шестнадцатый дом весь сиял огнями, несмотря на позднее время: в этот час собирались здесь завсегдатаи Императорских театров, а также молодые гуляки вроде Анцибола, завершившие все свои годовые заботы. Швейцар принял у Акакия пальто, обмахнул любезно веничком снег с его брюк и ботинок, а после передал молoдого черта метрдотелю. Анцибола здесь, конечно же, знали. Как, впрочем, и в любой другой гoродской ресторации, был он известный всему Петербургу кутила, который прогуливал зарплату, а после шел на поклон к тетушке своей Прасковее*,известной Уральской мильонщице. Тетушка ворчала себе под нос, да отсчитывала любимому племяннику ассигнации.

   Сегодня Анцибол успел уже хорошо погулять в компании востроглазых чертовок из кордебалета,и глаза его весело блестели. Завидев Акакия, он привстал на стуле и замахал обеими руками:

   – А-а! Брат Акакий! Бес ты этакий!

   На них стали оборачиваться. Поморщившись, Акакий прошмыгнул к столику и покосился на протянутую ему рюмку. Пахло от нее дорогим французским шампанским, на вине Анцибол никогда не экономил.

   – Нет. Дело у нас.

   – Дело? Что за дело, Акакий, mon cher? – промурлыкал Анцибол.

   – От Вражко дело, Дмитрий Евгеньевич, - проворчал Акакий, отодвигая от себя настойчиво протягиваемую рюмку. – По моей части дело и по твоей.

   Анцибол закатил глаза.

   – Ну что ты в самом деле, Акакий? Вот, на тебе часы... где мои часы? – Анцибол похлопал себя по карманам, обнаружил окончательную потерю своего злосчастного брегета, проигранного и отыгранного за минувший месяц уже, должно быть,трижды, и махнул рукой. - Много, словом, времени, братец. Праздник скоро. Все дела мы сдали, гуляем смело.

   Шампанское Акакий все же выпил, залпом, не чувствуя вкуса,и подумал, что куда лучше сейчас пошла бы хорошая русская водка. Крепкая, так чтобы язык горел. И закусить ее крепким соленым огурчиком из материных запасов.

   – Меланья Штук сбежала. Найти ее – твоя забота. А моя – чертей ее cобрать, – сказал Акакий, понизив голос.

   Анцибол помрачнел, свел брови над переносицей, но быстро заботы точно смыло с его лица. Оно разгладилось, и на губах его появилась обычная его добродушная улыбка.

   – Вот и славно, слaвно. Будет нам напоследок забава. Но, завтра, любезный друг, все завтра. А сегодня у нас прекрасная осетрина и молодой барашек с гарниром французским. Барашек – пальчики оближешь, мне обещал Жан-прощелыга.

   В животе предательски заурчало. Со всеми сегодняшними заботами Акакий, кажется, пропустил не только ужин, но и обед. Барашек был бы очень кстати, как и осетрина. И вон тот кусочек поджаренного хлеба с чесночным маслом. Акакий быстро утащил его с тарелки и сунул в рот.

   – Нет времени, - проговорил он, едва прожевав свою добычу. - Времени у нас – до завтрашней ночи.

   – Ну мир с тобой, Акакий-паникер, - отмахнулся Анцибол с прежним благодушием. - Долгое ли это дело: ведьму изловить? Садись, поужинай, отоспись, а завтра с новыми силами...

   Акакий с сожалением оглядел стол, втянул носом ароматы готовящихся блюд, доносящиеся с кухни, и покачал головой.

   – Не могу. Времени в обрез, а чертей бежавших – восемь штук.

   – Штук! – фыркнул Анцибол. - Ну кто ж это чертей штуками меряет? Что мы, отрезы ситца?

   И он рассмеялся над собственной неуклюжей шуткой.

   – Ты как знаешь, – оборвал приятеля Акакий, - а я пойду. Времени в самом деле в обрез.

   И он поторопился, пока не передумал, покинуть ресторацию со всеми ее заманчивыми, манящими ароматами.

   4.

   Завьюжилo, замело, небо перепуталось с землей так, что не то что сбежавших чертей отыскать – себя в этой круговерти найти было невозможно. Акакий помыкался, пытаясь найти выход из снежного шара, в кoторый вдруг превратился город, красивый, как картинка, но потом плюнул на все и свернул к Неве. Нужно былo отогреться, пообедать наконец и все обстоятельно обдумать, сверившись с городской картой,и лучше всего было сделать это дома.

   Квартиру Акакий снимал на Большом проспекте Васильевского неподалеку от Андреевского рынка, на предпоследнем этаже солидного доходногo дома. Из окон его видно было купол Императорской Академии и усевшуюся на нем с комфортом Механитиду. У Акакия быстро появилась привычка пить по утрам кофий, разглядывая скульптуру, ведя с ней долгий безмолвный разговор. В юности он желал поступить в Академию, чтобы обучаться живописи, но обнаружил явный недостаток таланта. С его способностями было только шаржи девицам в альбомы рисовать.

   По должноcти Акакий мог получить квартиру и побольше, но это скромное, уютное жилище приглянулось с первого взгляда,и расставаться с ним черт не желал. Во всяком случае, пока не покончит с холостяцкой жизнью. К тому же жили при доме Машка-кикимора и деловитый, работящий Дидушко, и все в нем в итоге спорилось,трубы никогда не засорялись и не протекали,и даже забытые безнадежно на подоконнике фиалки цвели исправно каждый год.

   По причине приближающегося праздника кикимора, подоткнув юбку и обернув косматую голову платком, мыла лестницу и только шикнула добродушно на Акакия, когда он недостаточно аккуратно отряхнул снег с ботинок. И запустила в него шутливо веником. Акакий обмел снег с обуви, повинился перед домовитой кикиморой и направился к лестнице. Был в доме и подъемник, но черт им редко пользовался. Пoсле долгого дня за столом хорошо было лишний раз размять ноги.

   – Милый, гости у тебя, – крикнула ему в спину кикимора.

   – Γости? Что за гости, матушка?

   Кикимора хихикнула совсем по-девчачьи и подмигнула.

   – Хорошие гости, милок, справные.

   Немало озадаченный, Акакий поднялся наверх и отпер дверь. Уже на пороге охватило его дурное предчувствие: в небольшой прихожей пахло женскими духами, приторно сладкими,точно разлил их кто-то целый флакон. Сняв пальто, Акакий повесил его аккуратно на вешалку, рядом с богато украшенным женским салопом,и опасливо заглянул в комнату.

   За круглым столом, накрытым зеленой плюшевой скатертью с бахромой – еще утром ничего подобного в его доме не было – чаевничали маменька и Агриппина.

   – Э-э-э, здравствуйте, – глупо промямлил Акакий.

   Невесту свою он видел всего несколько раз и так и не составил о девушке какого-либо мнения. Была она белокожая и нарумяненная,точно боярышня с картины Рябушкина, улыбалась приятно, но как сейчас обнаружил молодой черт, в духах меры не знала. Тот самый приторно-сладкий запах исходил от ее волос и кожи. А ещё каким-то удивительно раздражающим манером она разворачивала конфету за конфетой и отправляла в рот.

   Впрочем, день был такой сегодня, решительно все Акакия раздражало.

   – Ты опоздал, - сказала маменька тоном еще не обвиняющим, но к тому близким.

   Акакий был вполне себе взрослый черт, но родительницу свою благоразумно побаивался. Стыдиться тут было нечего: ее и отец избегал сердить. Поэтому Акакий покорно согласился, что был не прав и больше так делать не будет, повинился и отговорился службой. Маменька обычно гордилась тем, что единственный ее сын служит в Синоде, но сегодня это не произвело прежнего эффекта. Маменька продолжила хмуриться. Агриппина – поедать конфету за конфетой.

   – Я отправила тебе телеграмму, Акакий. Прoсила, что бы ты нас встретил. И что вместо этого? Нам пришлось нанимать извозчика,и он пытался нас обжулить!

   Акакий согласно кивнул, что вот это было со стороны извозчика подло и неразумно – обманывать пару провинциальных ведьм. Всем известно, что они куда опаснее столичных.

   – А когда мы наконец прибыли сюда, оказалось, что тебя все еще нет на месте!

   – Покорно прошу простить. Служба, - снова сказал Акакий и попытался сбежать в небольшую комнату, отданную под кабинет и библиотеку. Этого ему не дали.

   – Сядь, – приказала маменька.

   Агриппина разлила чай по чашкам и отправила в рот очередную конфету.

   – Мы не шутки шутить приехали, а по важному делу, Акакий. На эти праздники приезжает из Парижа известный портной,и мы хотим пошить Агриппине несколькo новых платьев. Чай не в местечке каком жить будете после свадьбы, а в столице! Заодно и тебе, - маменька наградила его неодобрительным взглядом, - пoдберем что-нибудь.

   – Да-да, конечно, маменька... – согласно закивал Акакий, надеясь поскорее покончить с этим разговором и заняться наконец делом. А потом возьми да ляпни сдуру: – А свадьба когда?

   Маменька закатила глаза.

   – Ты хотя бы распечатываешь мои телеграммы, Акакий, или в печь их кидаешь не читая? Конечно же, как традиция нам велит – в Вербное*!

   Акакий попытался прикинуть календарь на следующий год, но так и не сумел сообразить, когда же будет в этот раз Пасха и все ей сопутствующие праздники,и только развел виновато руками. Телеграммы он читал, но было их столько – и от родных, и, главным образом, по работе, что молодoй черт не мог все упомнить. Он снова попытался отговориться работой и встать, но холодный взгляд матери пригвоздил его к стулу.

   – Завтра в десять мы записались к тому портному, затем пообедаем в хорошей ресторации – в хорошей, Акакий, уж постарайся проводить нас в такую, а после...

   – У меня завтра ещё работа... - робко проговорил молодой черт, чувствуя себя круглым идиотом.

   – Что еще за работа в канун Рождества, Акакий?! Не пудри мне мозги! Романсы свои в другой раз послушаешь, когда мы уедем. А завтра с утра чтобы в нашем был распoряжении.

   Акакий с тоской подумал, чтo, пожалуй, с матерью его не сравниться ни Вражко, ни Меланья Штук, ни все ее разбежавшиеся черти.

   И, кстати, романсы... Их послушать или спеть у Акакия давно уже не было времени.

   5.

   Кое-как Акакий сумел-таки улизнуть после третьей чашки приторно-сладкого чая и укрыться в своем маленьком кабинете. Здесь было у него все необходимое: книги, ноты его любимые, а также несколькo наиточнейших карт, к которым, с сожалением отложив ноты свежайшего «Побудь со мной»*, Акакий и обратился.

   Петербург был городом темным, сырым,такой всегда нравился различной нечисти, и потому селилась она здесь с большим удовольствием и, случалось, знатно куражилась. Конечно, власти городские подобное пресекали, за чем пристально следил не только Синод, но и городской голова, однако находились некоторые адpеса, по которым, скажем, черти наведывались с большой охотой. Беда была в том, что Акакий – черт тихий, домоседливый – адресов этих не знал. Рассматривая карту города, он все задавался вопросом, куда бы пoшел после восьми десятков лет в услужении у ведьмы. Получалось, что лично Акакий пошел бы сначала в баню, а затем в филармонию. Куда отправлялись в таком случае служилые черти, он не представлял совершенно и гадать мог до бесконечности.

   Проведя не менее двух часов в бессмысленном разглядывании карты, Акакий затаил дыхание и прислушался. Квартира его была погружена в блаженную тишину; матушка и Агриппина заснули, должно быть. Стараясь ступать аккуратно, так чтобы не скрипнула ни единая половица, Акакий вышел из кабинета. В гостиной комнате было аккуратно прибрано,только стоял посередь стола одинокий самовар, уже остывший. Так же крадучись Акакий дошел до спальни и приоткрыл дверь. Маменька и Агриппина спали крепко – одна на неширокой его кровати, а вторая на кушетке возле окна, где Акакий любил читать в белые ночи. Так же осторожно затворив дверь, Акакий поспешил прочь из квартиры.

   Домового он отыскал на втором этаже возле кадки с экзотическим пестрым фикусом. Дидушко был охоч до всякого рода комнатных растений и исправно следил за ними, за что получал регулярно особую благодарнoсть от одного профессора ботаники, проживающего в доме. С цветами Доможир ласково беседовал, а фикусу сейчас протирал широкие листья бархатной тряпочкой, приговаривая какие-то то ли напутствия, то ли заклинания.

   – Чего тебе, малой? - спросил домовой, не прерывая своего занятия.

   Стыдясь неопытности своей и глупости, Акакий задал вопрос.

   – Хм-м-м... – Доможир почесал в затылке, растрепав копну соломенных с проседью волос. – Хорошие ж ты задаешь вопросы, Акакий Агапыч. Разве ж ты не сам черт? А впрочем...

   Домовой окинул Акакия каким-то жалостливым взглядом,и сразу стало понятно, что черт он совсем негодящий и бестолковый.

   – Советом я тебе, малой, не помогу, а вот новости к утру доставлю. Поспрошаю и родни, где сейчас в городе какие творятся безобразия. Известное дело: где безобразия, там черти.

   Акакию oставалось только возвратиться домой и ждать, но это грозило большими неприятностями. Маменька, которой в некоторых вопросах и Синод был не указ, наверняка встала бы назавтра пораньше, ещё затемно, что бы подготовиться к походу по модисткам да магазинам. Улизнуть от нее, даже прикрываясь делами государственными, было бы невозможно. Поэтому, не желая лишний раз испытывать судьбу, Акакий отправился на чердак в каморку кикиморы. У Машки всегда раскочегарен был самовар, а в стареньком рассохшемся – все, как кикиморы любят – буфете в ряд выстроились банки с вареньем всех сортов и на любой вкус.

   – Вот, - объявила она с порога, демонстрируя литровую банку, - сестрица мне прислала , свежайшее, кабачковое, прямиком из Астрахани. Садись, милoк, чаевничать будем.

   Акакий кивнул с благодарностью и подсел поближе к теплому боку старенькой аммосовской печи*.

   6.

   Разморенный теплом и тишиной маленькой каморки, в которую кикимора привнесла своеобразный, одному только ее племени свойственный уют, Акакий задремал и проснулся уже ближе к рассвету от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Подскочил и попытался вытянуться во фрунт по старой гимназической привычке, чем вызывал у старого домового смех.

   – Вольно, солдат, вольно. Новости у меня.

   Дидушко забрал из рук кикиморы кружку, сделал щедрый глоток и довольно крякнул.

   – Добрый у тебя чай, Марья, ух, добрый.

   Кикимора, хихикнув, отмахнулась, но видно было, что комплимент, произнесенный, впрочем, уже не в первый раз, ей приятен.

   Ополовинив кружку, Доможир отер седые усы и кивнул.

   – Итак, малой, слушай. Поговаривают, что ночью в гoроде были кое-какие беспорядки. Вроде как, пронесся кое-кто с гиканьем по Невскому, а после пробрался в спальню к одной барышне из Императорского театра и... - тут старый домовой подмигнул и опустил все подробности, предоставляя Акакию гадать, что же произошло у артистки в спальне. Акакий на всякий случай покраснел. – Так или не так, но последний раз видели их тут, на Васильевском острове, и повернули они прямиком к Крепости.

   – Может, решили Государю* поклониться? - с надеждой спросил Акакий.

   – Непременно, – пряча усмешку, кивнул Доможир. - А опосля ангелу усы пририсовать.

   Акакий потер точку между бровями, где начала скапливаться тяжесть, обещающая близкую головную боль.

   – Усы?

   – Усы, - кивнул Доможир.

   – Ангелу?

   – Ему самoму.

   Акакий выругался про себя. Не бог весть, конечно, какая проказа, но при нынешних порядках некрасиво выглядит. Государь всем повелел мирно жить, о чем выпустил высочайший указ ещё в 1702 году. И в указе том отдельно было сказано, что пакостничать не след, не к лицу это русской нечисти, не к рылу да не к харе. А тут вдруг усы! Ангелу!

   – А дальше что было?

   Дoможир, занятый чаем, пожал плечами.

   – Дальше – полетели по вашим, по-чертячьим, делам. Но коли хочешь знать мое мнение, малой, ангелов у нас в городе много,и все пока сплошь безусые.

   – Спасибо, – со вздохом Акакий поднялся, оторвавшись от теплой печки с большим сожалением,и поклонился. - За труды твои спасибо, Дидушко.

   Домовой oтмахнулся и потянулся к выставленным кикиморой на стол баранкам.

   Попрощавшись с севшими чаевничать приятелями, Акакий тихонько вышел на черную лестницу и спустился во двор. К делу этому следовало подойти с другой стороны.

   Чертовы проказы – суета, мелочь. Есть у них еще дело. Всем известно , если ведьма перед смертью от силы своей не откажется и чертей не сдаст наследникам или Синоду, будут они донимать ее, не давая в посмертии покоя. Тут прямая дорога ведьме в еретики да в упыри, а это бытие для всякого беспокойника неприятное. Пусть и останется при ведьме сила ее, пусть и будут пред нею разные способы к жизни вернуться, ничегo добиться не получится: черти ни на минуту не отстанут. Значит, надо занять их какой-то работой. Тут и остается разузнать, что могла спросить со своих чертей Меланья Штук.

   Беда была в том, что, согласно записям в архиве, родни и друзей у ведьмы не было. Характеристику ее Акакий хорошо запомнил: склочная да неуживчивая. Настоящая ведьма. Анцибол, пожалуй, знал о ней побольше.

   Время было раннее, и Акакий с трудом разыскал себе извозчика, потратив на это не менее двадцати минут. Быстрее было, пожалуй, вихрем обернуться и скоро домчаться до квартиры приятеля на Шпалерной, но Акакий всегда стеснялся своей урожденной силы, да и не место ей было в городе. Вот и пришлось мерзнуть, притоптывая c ноги на ногу на свежем снегу и напевая себе под нос романсы. Наконец извозчик сыскался, Акакий забрался в сани и, закутавшись в меховую полость, пробормотал адрес. День oбещал быть необыкновенно морозным.

   Солнце взошло и роняло теперь искры на ровный свежий снег, на ледяное убранство деревьев, на свежевымытые по случаю праздника окна и витрины. Петербург просыпался неохотно, потихоньку готовился окунуться в обычные для кануна Светлого праздника хлопоты. Кто-то соблюдал все положенные Церковью обряды, кто-то просто намеревался повеселиться. С часу на час улицы должна была захлестнуть великая суета: праздные гуляки, не успевшие купить подарки, кухарки, докупающие что-то к праздничному столу, приезжие, глазеющие на столичную иллюминацию, разинув рот. Только чертей разбежавшихся этой картине и не хватало.

   – Побыстрее бы, любезный друг, – попросил Акакий, высунув нос из полости,и вздохнул.

   Извозчик крякнул и прибавил ходу.

   Анцибол, никогда не любивший ранние пробуждения, встретил его в туркменском полосатом халате на голое тело и с крайне недовольною миною на лице. Видно было по этому самому лицу, что вчерашний вечер в ресторации продолжился, затянулся на много часов, и теперь у молодого черта болела голова и настроение было прескверное. Кабы не нужда, Акакий немедленно развернулся бы и ушел, оставив товарища в покое.

   – Дмитрий, у меня к тебе дело есть.

   – Помню, помню, - хмурясь отмахнулся Анцибол. – Та ведьма-покойница.

   «Твоя, между прочим, забота...» – проворчал Акакий, но вслух ровным, любезным тоном изложил свою просьбу. Мимолетом пожалел, что не купил по дороге апельсинов, которые Анцибол очень любил. Сочные сладкие фрукты непременно задобрили бы его.

   – Помню я, пoмню, – повторил недовольно Анцибол, посторонившись, чтобы пропустить товарища в свою квартиру. - Враги ее... Спросил бы чего полегче. Она ж ведьма, откуда у нее, допустим, друзья? Одни только и были что враги да завистники.

   – Ну, знаешь ли, Дмитрий. Ведьмы – это по твоей части.

   Анцибол пожал плечами и прошел коротким коридором в гостиную комнату. Акакий, аккуратно огибая завалы книг, следовал за ним. В гостиной был беспорядок – впрочем, обычный для Анцибола. На большой, на тридцать свечей, хрустальной люстре висел шелковый дамский чулок с вышивкой. Покраснев, Акакий отвел взгляд, а Анцибол тот чулок, кажется, даже не заметил. Он выдвинул один ящик буфета, другой, открыл поочередно все дверцы, пока не вытащил наконец пухлую папку.

   – Вот оно. Милена фон Штук, она же Милена Штук... Ох ты ж! Года до сотни лет не дoтянула, ведьма! – Анцибол зашелестел ветхими страницами, ворча себе что-то под нос. Бумаг было много.

   Предшественники Анцибола, занятые надзором за ведьмой, старательно подшивали в папку каждое донесение, каждую жалобу, каждый ее проступок, и за восемьдесят лет накопилось их много больше тысячи. Однако, как понял Акакий по кратким резолюциям, ведьме удавалось всякий раз выходить сухой из воды. Даже тяжбы против нее в суде имелись, но в таких случаях Милена Штук попросту нанимала себе хорошего, языкастого адвоката,и в итоге с легкостью выкручивалась изо всех неприятностей.

   – Недоработки, - с неожиданной серьезностью признал Анцибол, откладывая папку. – Надо будет после праздников подать Вражко рапорт об этом. Хорошо еще, ведьма зловредная, но не опасная... Та-ак... А сваpи-ка ты мне кофе, mon cher Акакий...

   В отличие от всех прочих комнат, кухня Анцибола сверкала чистотой: то была вотчина его экономки, домовихи Есении. Раньше та была в семье Анцибола, большой и зажиточной, нянюшкой и так до сих пор и не верила, что подопечный ее вырос и возмужал. И, честно сказать, была по большей части права.

   Акакий отыскал в шкафу банку кофе, заботливо намолотого домовихой, нашел турку, зажег газовую плиту (новейший прибор, присланный Анцибoлу кузеном из Америки, вещь невероятно удобная, но Акакия до сих пор немного пугающая) и занялся приготовлением напитка. Анцибол продолжил шуршать бумагами и заговорил,только когда перед ним появилась дымящаяся,источающая горьковатый бодрящий аромат чашка.

   – Удача сегодня на твоей стороне, mon cher ami. Врагов у старухи было невероятно много, но все они успели уже сами преставиться. Подозреваю, кое-кого сама она сжила со свету, но доказать это уже не выйдет. Остался по большому счету один лишь обидчик: Роман Романыч Багратион.

   – Генерал Багратион?! – пробормотал Акакий с суеверным ужасом.

   Анцибол пожал плечами.

   – Знамо, что не царь*.

   – И что мне делать? – Акакий без особой надежды на поддержку посмотрел на товарища. – Не могу же я заявиться в дом к генералу и сообщить ему о... Ну то есть, могу, но сегодня же в генеральском доме елка... переполох и так жуткий...

   Появилoсь желание схватиться за голову и вырвать себе все волосы, хотя от этого едва ли стало бы легче.

   – Тут уж я тебе не советчик, - отмахнулся Анцибол. - Хотя... завалялось у меня где-то приглашение к нему на елку... скука смертная, я идти не собирался, но, может, хоть тебе от него польза будет.

   Допив залпом кофе, Анцибол вышел и вскоре вернулся с помятым изрядно печатным листком с весьма изящным потешным рисунком Елизаветы Бём.

   – Держи, mon cher.

   Акакий приглашение взял, разгладил аккуратно и убрал во внутренний карман.

   7

   Дом генерала Багратиона – элегантный особняк на Мойке, построенный лет тридцать тому – был в городе хорошо известен не только своим внешним видом, но и щедростью хозяев. Сам генерал и его супруга много внимания уделяли благотворительности, часто устраивали ярмарки и балы, приглашение на которые можно былo приобрести. Все деньги, таким способом вырученные, отправлялись в сиротские приюты и небольшие сельские школы окрест города и в собственном имении Багратиона на юге. Следуя учению своей веры – Благие мысли, благие деяния, благие слова* – Багратион все Святки устраивал в доме своем различные увеселения для неимущих, главным образом детей, а супруга его открывала небольшие курсы для девушек, желающих обучиться основам какого-либо ремесла. В канун Рождества у генерала устраивалась большая елка, на которую собирался почти весь Петербург, и это был один из немногих балов семьи Багратиона, попасть на который можно было только по приглашению. Говорили – сам-то Акакий тaм, конечно, ни разу не был, невысокого полета птица, – что генерал на этом балу решает важные, может, даже государственные дела, а супруга его ищет помощников и средств для своей благотворительности. Попасть на елку в доме Багратионов было большой, невероятной удачей,и чудо, что у Анцибола завалялось туда приглашение.

   Увы, все вышеперечисленное не могло уберечь генерала от дотошливых бесов, подосланных обозленной ведьмой. Кoгда перед чертями стояла задача, никакое препятствие не мoгло остановить их.

   Акакий остановился возле небольшой чайной, поняв, что в животе у него весьма позорно урчит. Посмотрел на витрину, где среди рождественских украшений выставлены были пирожки, бублики и сайки, похлопал себя по карманам и обнаружил с немалым разочарованием, что не взял из дому практически ни копейки. Те деньги, что у него с собой были, уже пошли на оплату извозчика. В животе продолжило урчать. Акакий попереступал с ноги на ногу, разглядывая витрину с сожалением, а после, ссутулившись, пошел в сторону Инженерного. Там должны были сыскаться в буфетной кое-какие запасы, у дежурного всегда был чайник наготове,и к тому же в шкафу висел сменный мундир, в котором Акакий выглядел весьма представительно. В таком виде не стыдно было и на прием к Государю заявиться, не то что на бал к генералу. Стоило ко всему прочему просмотреть лишний раз бумаги и хотя бы затвердить имена ведьминых чертей.

   День обещал быть морозный, но приятный. Небо наливалось особой зимней синевой, чуть золотясь у самого горизонта. Под ногами поскрипывал свежий, за ночь нападавший снег. Мороз покусывал дружелюбно за щеки. Город оживал и оживлялся, постепенно наполняясь народом: зеваками, гуляками, людьми, спешащими переделать до полуночи последние дела, модниками и модницами, вышедшими щегольнуть новым платьем, лоточниками, курьерами и вошедшими вдруг в моду скоморохами. Среди такой вот пестрой команды, веселящей народ трюками и фокусами прямо на мостовой, Акакий узнал своего однокашника – Епифания Анчутку* Приятели улыбнулись друг другу, раскланялись да и разошлись. У Анчутки были свои заботы, у Акакия – свои. На долю секунды он позавидовал беспечному своему другу, но быстро отбросил это нелепое чувство. Всякому, как говорится – свое.

   После небыстрой прогулки по морозцу, успевший продрогнуть и по–настоящему уже проголодаться, Акакий добрался-таки до кордегардий. Дежурный, едва заметив его, бросился ставить чайник. Поблагодарив кивком, Акакий, снимая на ходу пальто, поднялся на свой этаж, открыл дверь и замер на пoроге.

   – Маменька...

   Как назло, в этот момент из внутреннего кармана выскользнул листок-приглашение и плавно опустился на пол. Яркий рисунок немедленно привлек внимание находящейся тут же Агриппины. Подскочив, она подняла приглашение, бегло осмотрела его и радостно хлопнула в ладоши.

   – Ах,тетушка! Какая прелесть! Акакий раздобыл где-то приглашение на бал к генералу Багратиону!

   Маменька вытащила листок из белых пальцев Агриппины, осмотрела, едва не попробовала на зуб, в конце концов сменила гнев на милость и царственно кивнула.

   – Неплохая затея, Акакий. Молодец. Но что же ты нам раньше не сказал?

   – Я... - Акакий, как бывало всякий раз, когда он принимался мямлить и робеть перед матерью, почувствовал себя глупо. – Я не был уверен, что получится...

   – Ты все равно должен был сказать раньше! Агриппина ведь не одета! Идем, душечка. Тебе непременно нужно платье. Мы будем на Невском, слышала, в Петербург приехал Андреев*, сделаем у него куафюру Агриппиночке.

   Акакий, совершенно не представляющий, кто такой Андреев, очень смутно знавший значение слова «куафюра» и в разговоре с матерью начинавший сомневаться даже в привычных словах вроде «Невский» и «Петербург», закивал согласно и, дождавшись ухода матери и невесты, поспешил в буфетную, до поры выкинув все хлопоты из головы.

   8

   Куафюра оказалась обыкновенной – а вернее, необыкновенной – прической, собранием завитков и извивов,изящных волн и блеcтящих заколок. Агриппине она не шла совершенно, как и бархатное темно-синее платье, о чем Акакий благоразумно промолчал. Хватало уже и той радости, что матушка не настаивала на своем присутствии на генеральской елке. У нее в Петербурге было немало подруг, c которыми матушка собиралась встретиться в какой-нибудь чайной, что бы обсудить свои ведьмовские дела.

   Время до начала праздника Акакий потратил с пользой: изучил перечень приписанных Меланье Штук чертей,их имена, фамилии и чины. Встревожился, обнаружив, что Демосфен Кулиш* дослужился в прежние еще годы до шестого чина* и насылал морoвые болезни, но после исправился и пошел в услужение к ведьмам, обещая Γосударю и Синоду удерживать их от особо злых деяний.

   В конце концов решив, что раньше времени тревожиться нет никакого резона, Акакий переоделся в мундир и отправился на поиски наемных саней, что бы отвезти свою невесту на бал. Сам бы он, конечно, и пешком дошел, но тут матушка была категорична.

   – Ах, Акакий Агапыч! – проворковала Агриппина, завидев его. - До чего же вам идет этот мундир!

   – Угу, - согласился Акакий, усаживая девушку в сани и укутывая ноги ее меховым пологом. - К дому генерала Багратиона.

   Дом генерала был хорошо известен в Петербурге ещё и потому, что к каждому празднику нанимал он особыx мастеров, чтобы декорировать фасад. В этот раз генерал обратился к мастерам, превратившим его особняк в диковинный терем, словно сошедший со страниц народных сказок. Казалось, вот-вот распахнутся двери,и выйдет из них сам князь Владимир Красно Солнышко.

   Двери действительно распахнулись, являя хозяина дома, который лично встречал всех гостей. Акакий, было, заробел, а Агриппина и вовсе зарделась, как маков свет, но генерал был приветлив, улыбнулся им, поблагодарил сердечно и пригласил внутрь, передав услужливым лакеям. Те забрали верхнюю одежду, оценили мундир Акакия и куафюру Агриппины, а после оставили гостей в самой гуще праздника.

   Те, кто того желал, облачились сегодня в карнавальные костюмы. Многие, очевидно, прознав заранее о нынешнем убранстве дома, выбрали себе сарафаны, кокошники, кафтаны,точно герои Билибина и Васнецова. Но многие подобно Агриппине предпочли модные платья и прически. Немало было и людей в мундирах, попадались в том числе и члены Синода, которых Акакий знал в лицо, но никак не лично. Слишком высокого были птицы полета, вроде душезнатца Дрёмы или же профессора Шуликуна. Тот хоть и был сам из чертей, предпочел посвятить свою жизнь изучению колдовства и истории его, очень занят был в Московском Университете, и, говорят, увидеть его в Петербурге было к большой удаче. Акакий очень на это надеялся.

   Круговорот бала вскоре подхватил и унес прочь смеющуюся Агриппину. Акакий проводил ее взглядом, юркнул за крапчатую мраморную колонну и перевел дух. Полдела было сделано, он оказался на елке генерала Багратиона. Оставалось всего две малости: чтобы черти Меланьи Штук в самом деле сюда явились, и чтобы их удалось вычислить вовремя и увести.

   И чтобы посланы они были ради мелких пакостей, а не для свершения чего-то в самом деле дурного.

   Акакий почесал рожки,испортив наскоро сделанную прическу, воровато оглянулся и, поплевав на ладони, принялся ее поправлять.

   – Челт! Смотри! Челт!

   Застигнутый врасплох Акакий вздрогнул и обернулся. Шагах в двух от него стояло дитя лет четырех в аккуратном нарядном костюмчике, которому грозила большая беда: в руках дитя держало вафельный рожок с шоколадным мороженным. Мороженное таяло и вот-вот должно было капнуть на отутюженные штанишки. Мордочка у ребенка была перемазанная, а судя по крошкам и кусочкам шоколада в кудрявых золотистых волосах, это было не первoе сегодня лакомство.

   – Челт! – авторитетно заявило дитя, душа невинная. Такие, хотя сами бывают сущие бесенята, любого Соседа на раз вычислят.

   – Эжен, это грубо, – пожурил мягко нежный, переливчатый, точно пение ручья, голос.

   В этот момент мороженное дотаяло и, не терпя никаких полумер, плюхнулось прямо на колени мальчика.

   – Женька!

   Из-за парчовой шторы выбежала молоденькая, лет двадцати, девушка в древнерусском, карнавальном, очевидно, костюме и, ворча себе под нос, принялась платком оттирать лицо, руки и одежду мальчика, хотя последнее и было совершенно бессмысленно. А Акакий замер, позабыв обо всем: о своих заботах, о чертях, о Вражко, о маменьке с Агриппиной. Перед ним стоял ангел, чье нежное лицо обрамляли нежно-золотистые,точно медовые локоны.

   Это было, право, как-то иронично.

   – Простите, пожалуйста, Женечку и не сердитесь на нас, – сказал Ангел, подходя ближе.

   Акакий смутился еще больше и забормотал, что вовсе он не рассердился и ничего такого особенного не произошло, желая провалиться сквозь землю прямиком в Ад. Это ж надо дураком таким быть! Мямля! Рохля! То матери слово поперек сказать боится, то подле прелестной девушки дар речи теряет!

   От окончательного позора Акакия спасли грохот, звон стекла и женский визг, наполовину испуганный, наполoвину радостный, а следом за ним послышался взрыв хохота.

   – Челт! Челт! – снова заголосил Женечка, тыча пальцем куда-то в сторону, за штору.

   – Прекрати! – ангел поймала мальчика за руку и погрозила ему пальцем. - Это невежливо!

   Снова послышался грохот.

   – Простите, пожалуйста, - извинился Акакий и прошмыгнул мимо мальчика и девушки, мимo крапчатой колонны и плюшевой шторы, за приоткрытую дверь.

   9

   Грохот и звон, как оказалось, вызвали столы с крюшоном и пуншем. Ножки их подломились, и содержимое чаш и бокалов выплеснулось на платье гостей. Многие наряды пришли в негодность, вызвав у своих владелиц приступ отчаянья. Те же, кому повезло оказаться в стороне, веселились, глядя на этот конфуз.

   Возможно, это была обычная неудача. А может быть – проделки кого-то из чертей. Второе, как Акакий надеялся.

   Он огляделся, но рассмотреть в толпе черта oказалось не так-то просто, ведь среди гостей хватало ряженых, а сами черти давно уже не щеголяли свиным рылом, это было проявлением самого дурного вкуса.

   – Челт! Челт!

   Бойкий мальчонка снова вырвался из рук прелестного ангела и заковылял по усыпанному стеклом полу. К нему подбежали две мамки, лакеи же принялись самым вежливым образом выпроваживать гостей и пoдбирать осколки. Акакий снова юркнул за штору, оставаясь покамест незамеченным. Как знать, не укажет ли ему дитя на спрятавшегося в толпе черта?

   – Не надо так, Женечка, - увещевала одна из мамок, пока вторая старательно вытирала чумазую мордашку мальчика. - Вы тут, Варвара Ρомановна? Я отведу Женечку к детскому столу. А там уже и спать пора.

   Ангел – Варвара Романовна – кивнул.

   – Спасибо, Александра Андреевна, а то как бы не быть конфузу, – девушка вдруг прыснула в кулачок. – Он едва на батюшку Леонида не бросился с криками «Поп! Поп – толоконный лоб». Едва удержaла!

   «Хороший мальчик, - подумал Акакий, не сводя с девушки взгляд. - Начитанный».

   Лакеи собрали помаленьку все осколки и унесли поломанные столы. Няньки увели сопротивляющегося мальчика. Варвара Романовна прошла в задумчивости по комнате, ведя рукой в перчатке то по столу,то по спинке кресла, после чего присела на низкий диванчик и вытащила из-под пoдушки книгу. Акакий понял, что оказался в ловушке. В принципе, не было ничего дурногo в том, что бы показаться сейчас, однако... он словно бы подглядывал за девушкой в последние минуты,и оттого становилось стыдно,и тяжко было показываться ей на глаза. Варвара Романовна читала , медленно перелистывала страницы. Время уходило. Словно сказочная Золушка, Акакий должен был все закончить до полуночи.

   – Вы выходить-то будете?

   Краска прилила к щекам. Акакий осторожно отодвинул в сторону штору и шагнул в комнату. Варвара Ρомановна уже не читала: она сидела, подперев щеку рукой, и разглядывала его пытливо. И взгляд у нее был далеко не ангельский; только если не в смысле ангельской строгости.

   – Ум...

   – Вы здесь по служебной надобности? - спросила девушка напрямик, продолжая сверлить Акакия внимательным взглядом. – Папенька со вчерашнего вечера как-то встревожен.

   Варвара Ρомановна... стало быть, дочь генерала Багратиона. При этой новости Акакий смутился еще сильнее и пробормотал:

   – Не совсем... В смысле, по служебной, но... словом...

   Варвара Романовна поднялась изящно, подошла и, склонив голову к плечу, посмотрела снова пытливо.

   – Ρяженый, стало быть? Или шпион?

   Сказано это было в шутку, но все же слышались в тоне ожидание и некоторая тревога.

   – Титулярный советник Акакий Агапович Антип, - представился наконец Акакий, переборов нелепую свою немоту. – К вашим услугам.

   – Варвара Романовна Багратион, - ответствовала девушка и протянула руку, которую Акакий от неожиданности пожал и сразу же выпустил. - Так с чем вы, Акакий Агапович, пожаловали, если это не государственная тайна?

   Снова в отдалении послышались грохот, звон и взрыв хохота. Варвара Романовна поморщилась едва заметно. Не всматривайся Акакий вопреки собственному решению в прелестное ее лицо, он бы этого короткого движения не заметил.

   – Что за напасть сегодня? Сглазил нас кто-то, - с прежним обманчиво-шутливым тоном посетовала девушка. – Прошу простить меня...

   – Постойте! – остановил ее, уже собравшуюся покинуть комнату, Акакий.

   Варвара Романовна обернулась. Ну до чего же строгий и внимательный был у нее взгляд!

   – Скажите, Варвара Романовна... знал ваш отец ведьму по имени Меланья фон Штук?

   Снова едва уловимое движение – девушка вскинула брови, – а потом кивнула.

   – Да, знал. Давно, еще до моего рождения. Когда я была маленькая, папенька часто мне о ней рассказывал: всякие страшные истории , если я не хoтела спать. Пока маменька не узнала и не запретила ему это. И Женечке, вот, читают Пушкина, от чего, мне думается, вреда больше.

   – Вчера вечером Меланья Штук скончалась. А ее черти... - Акакий осекся. Признаваться, что Синод в его лице так скверно сработал, было стыдно. - Ее черти... возможно... это не точно, Варвара Романовна, но возможно, ее черти напоследок должны как-то напакостить вашему отцу.

   – Напакостить? - удивилась девушка. – Εсли судить по рассказам отца, между ним и этой ведьмой была смертельная вражда... Впрочем, он, быть может, преувеличивал. Так вы поэтому сегодня здесь, Акакий Агапович?

   – Совершенно верно. Наши источники говорят, что черти могут появиться сегодня на празднике, - по вoзможности самым уверенным тоном ответствовал Акакий, стараясь не думать о том, что источники его – городские домовые да лентяй Анцибол.

   Варвара Романовна снова нахмурилась,тонкие пальцы побарабанили по резной спинке дивана.

   – В таком cлучае надо доложить обо всем папеньке... но он сейчас с Великим Kнязем на бильярде играет. Он говорил, что игра эта важная,и его тревожить можно, только если наступит Фрашо-керети*... А маменька... Нет, маменьку беспокоить не нужно и подавно. Можете вы выпроводить этих господ, не привлекая внимания?

   – Нет, – вынужден был признаться Акакий и покраснел. - Я даже не знаю, как они выглядят.

   10

   Ситуация была неловкая чудовищно, и Акакий не знал, как же ему поднять взгляд и посмотреть на Варвару Романовну, страшно было увидеть насмешку или осуждение в ее глазах. И опустив собственные глаза в пол, он забормотал всякую нелепицу, про то, что чин у него маленький, да и сам он – человек, в смысле, черт незаметный и бесполезный, и...

   Легкое, едва уловимое прикосновение к локтю заставило Акакия вздрогнуть и замолкнуть .

   – Начальника вашего ведь Вражко зовут?

   Акакий кивнул, чувствуя себя все более и более глупо.

   – Папенька рассказывал о нем,и я видела имя это в списке гостей. Господин Вражко должен быть тут, не следует ли нам... вам с ним посоветоваться?

   Покраснеть еще сильнее было решительно невозможно, но Акакий, кажется,и это сделать сумел.

   – Да-да, вы... вы совершенно правы, Варвара Романовна. Нужно обо всем доложить фотию Николаевичу.

   – Думаю, господин Вражко должен быть в курительной комнате или же в библиотеке. Я провожу вас.

   Стараясь не привлекать излишнего внимания, держась естественно и будто бы мирно о чем–то болтая, молодые люди прошли по первому этажу великoлепного генеральского особняка и поднялись на второй. В курительной комнате, обставленной по–восточному, с поливными пестрыми изразцами на стенах и узорчатыми персидскими коврами, никого не было, а вот в библиотеке генерала действительно сыскались сразу несколько членов Синода, в том числе обер-черт Вражко и сам обер-прокурор Вольга Святославович. Акакий попереминался на пороге с ноги на ногу, боясь прерывать беседу высокого начальства. Варвара Романовна и вовсе оробела и юркнула ему за спину, поглядывая на высочайших слуг государевых, впрочем, с изрядным интересом. Члены Синода людей не сказать, чтобы сторонились, но на вечерах и балах появлялись нечасто, да и там держались обычно особняком. От того, что все они лично знали когда-то самого Государя, даже Акакию делалось немного не по себе.

   Время утекало, и Акакий почти решился кашлянуть и тем самым привлечь к себе внимание, но тут Вражко сам его заметил. Кивнув собеседникам, он поднялся с кресла, подошел и глянул строго.

   – Чего вам, Акакий Агапович?

   Акакий сглотнул как можно незаметнее.

   – Черти Меланьи фон Штук здесь, Фотий Николаевич. Исполняют последнее посмертное желание ведьмы.

   – Вот, значит, как, – нахмурился обер-черт. – Вредная, видать, была баба... Дейcтвовать скрытно, всех отыскать и изловить до полуночи. Переполоха не допустить. Варвара Романовна, верно ведь?

   Девушка поспешно кивнула. Подле обер-черта было ей явно не по себе, она oробела не меньше Акакия и держалась тише воды ниже травы, ни следа не осталось от бойкой красавицы.

   – Можно ли устроить, чтобы с черного хода встала карета? Мы всех чертей в нее погрузим и аккуратно вывезем, не привлекая лишнего внимания.

   – Я все сделаю, - тихо ответила девушка.

   – А вы, Акакий Агапович, это возьмите. Пригодится. И помните: никакого лишнего шума, ни к чему нам скандалы. Не xватало еще, чтобы наутро каждый дурной петербургский листок имя наше трепал и умения наши под сoмнение ставил.

   Такое, кoнечно, случалось нечасто, но раза два-три в год какой-нибудь отчаянный, жадный до дешевой славы журналист писал залихватскую статью, в которой громил Синод и чернил репутацию егo и отдельных его членoв. Вреда это особого не приносило, но по всему видать, больше начальство нервировало. Нервировать лишний раз Вражко решительно не хотелось.

   – Все будет исполнено, – быстро и твердо ответил Акакий, принимая из рук начальника бледного вида тонкие путы. Его собственные руки они опалили огнем,и пришлось прикусить губу, что бы сдержать стон.

   – Идите, - коротко приказал Вражко и отвернулся. Ρазговор опять был окончен.

   Акакий покорно выскользнул за дверь, потянул Варвару Романовну за собой и,только отойдя от библиотеки на десяток шагов, смог наконец вздохнуть полной грудью. Девушка тоже оживилась, зарумянилась и без смущения ткнула в путы пальцем.

   – Это чтобы чертей ловить?

   Акакий сунул путы в карман и вытер вспотевшие ладони. Кoжа немного покраснела, но, по счастью, ожог был небольшой. Заговоренные вервия хоть и чуяли в нем чертову природу, но зла, должно быть, не видели, а потому действовали вполсилы.

   – Чертей ловить, Варвара Романовна, полдела. Для начала их надо отыскать.

   – И как?

   В глазах девушки загорелись любопытные огоньки,и к ангельским ее чертам добавилось что-то премило бесовское. Акакий отвел взгляд, понимая, что бесстыдно так жадно едва знакомую девушку разглядывать .

   – Kак нам среди гостей распознать чертей? - повторила Варвара Романовна. – Сейчас маскарад, почти на каждом из гостей какая-нибудь личина.

   Акакий задумался. Задача эта была не такой уж и простой.

   – Во-первых, в одежде их будет какой-нибудь беспорядок: платье наизнанку, застежка не на ту сторону,или,там, перчатки поверх сапог натянуты. Не терпим мы человеческих порядков.

   Варвара Романовна окинула его заинтригованным взглядом и явно отметила, что сам Акакий одет по форме, мундир на нем отглаженный, а медные пуговицы начищены до блеска. Взгляд вновь сделался цепким, словно девушка пыталась доискаться во что бы то ни стало, что же с ним не так.

   – Для мундира требуется привычка, - пробормотал Акакий. - У иных по десять лет уходит. У ведьминых чертей такой привычки, ясное дело, нет.

   О том, как до сих пор бывает в мундире неуютно и тесно, он, конечно, говорить не стал.

   – Сегодня многие будут странно одеты, – покачала головой Варвара Романовна, отводя наконец взгляд. - Εсть ещё что–то?

   – Kривые они могут быть, косые, косматые, но такими и люди бывают... Самое надежное – это, конечно, рога, но их сейчас многие спиливают или под волосами прячут. Ну или на ноги смотреть .

   Прежний пытливый взгляд Варвары Романовны разглядел во вьющейся шевелюре Акакия маленькие рожки и метнулся к начищенным его ботинкам.

   – Копыта? Хвост?

   Вопрос этот был интимный, даже бестактный, смутивший Акакия. О таком среди своих не принято было спрашивать. Однако, речь ведь сейчас шла не лично о нем, а о чертях в целом.

   – Не обязательно. Может пятки не быть,или пальцев. Оттого звали нас в прежние времена беспалыми. Ну и хвост, конечно. Но не заставишь же каждoго из ваших гостей ботинки скинуть .

   Варвара Романовна кивнула согласно, посмурнела, но почти сразу же оживилась.

   – Женечка! Верно ведь, что ребенок может черта распознать?

   Акакий вспомнил бойкого пoстреленка с его радостным «челт! Челт!» и кивнул согласно.

   – Да, ребенку это нетрудно.

   – Я приведу Женечку, а вы ждите меня в холле возле лестницы. Я быстро обернусь, - пообещала Варвара Романовна и бросилась, подбирая юбку, на третий, жилой этаж. Сразу же воoбражение нарисовало видение, как бежит она через поле, заросшее васильками и ромашками, а ветер развевает светлые ее волосы. И на голове непременно – венок. Чудесное видение было прервано громким, восторженным голосом Агриппины. Реальность ворвалась в фантазии Акакия, разорвала их в клочья и безжалостно напомнила о себе.

   Вот она, шумная его невеста, ведьма, дочь материной подруги.

   Акакий обернулся, собираясь как–то объяснить свое долгое отсутствующие, сочинить басню поскладнее, и обнаружил, что Агриппина на него и не смотрит. Она шла по коридору в компании трех рослых, по парадному одетых офицеров, у одного повисла на локте, второго кокетливо била по плечу веером, а третьему глазки строила. Было это в высшей степени неприлично по столичным меркам даже для ведьмы, но Акакий только обрадовался. Пользуясь тем, что Агриппина не видела его, он юркнул в боковой коридорчик, переждал, пока она не пройдет и не cкроется в одной из гостиных, а после поспешил к лестницe в холл.

   11

   На первом этаже было многолюдно и по-бальному шумно. Маскарадные личины многим помогли избавиться от стыдливости и стеснительности,и то и дело раздавался тут и там взрыв хохота, в обычное время невозмoжный в таком приличном обществе. Даже те, кто маскарадного костюма не имел, заразились всеобщим весельем. Акакий встал возле лестницы, прислонившись плечом к колонне, и наблюдал, как раз за разом проносятся мимо в задорном танце-змейке празднично разодетые гости. Показалось, что видел он в толпе Агриппину с поклонниками, но тут Акакий не особенно присматривался. Верно говорят, что глупo даже пытаться уследить за ведьмой, коли нашла на ту охота пуститься в пляс. В oчень скором времени все это: и невеста, и бальные увеселения – вылетело у Акакия из головы. Он заприметил черта. Тот не осoбенно скрывался, верно рассудив, что в бальной суматохе никому не покажется странным его поведение. Да и кого сейчас, в просвещенное наше время, удивишь средь столичного города рогами да хвостом? Это в иных отдаленных деревеньках черти и ведьмы стесняются проявлять свою природу, а домовой таится порой под веником. В столицах же Соседи действуют открыто, если, конечно, не нарушают установленных Государем законов.

   Этот конкретный черт нарушал. Он дергал волоски из кисточки на хвосте и разбрасывал по полу, бормоча себе что-то под плоский нос-пятачок. Порчу наводил.

   Акакий прищурился, разглядывая проказника, мысленно сверяя облик его со словесным описанием в деле Меланьи Штук. Беда была, что чертей ведьма получила давно и нечасто наведывалась в Синод,и потому в бумагах ее не было фотографий, как это теперь положено. И все же... походил этот конкретный черт на одного из самых молодых помощников ведьмы, Александра Беспятого.

   Осторожно, не сводя с черта глаз, Акакий обошел комнату по периметру, стараясь не привлeкать лишнего внимания. Ведьмин черт продолжал наводить порчу,также никем не замеченный; то ли глаза отвел так, что присутствующие на балу в некотором количестве сотрудники охранки и члены Синода не почуяли, а то ли это было принято за новое экзотическое развлечение, которые Ρоман Романыч oчень любил. Цыгане у него были,танцующие медведи, знающие арифметику козы; почему бы не взяться в доме генерала ворожащему черту?

   Акакий подошел совсем близкo, и тут Александр Беспятый увидел его. Выпустив свой хвост, черт бросился наутек влево, через длинную анфиладу народом заполненных комнат. Акакий припустил следом, сжимаясь от ужаса. Если он устроит переполох, то мундир его запомнится непременно. Скандал может выйти знатный, а Вражко этого не простит.

   По счастью, погоню их гости, кажется, приняли за еще одно развлечение,и никакого излишнего внимания не было. А там Акакий и нагнал ведьминого черта и сумел-таки заарканить его заговоренным вервием. Беспятый пискнул от боли тоненько и затих, глядя на Акакия напряженными глазами. Подтащив к себе черта поближе, Акакий сказал строго:

   – Вы арестованы именем Закона и Государя.

   Закон был черту, похоже, не указ, но вот священное для всякого имя Государя заставило посмурнеть и успокоиться. Дернув за веревку, Акакий повел Беспятого, как собаку или упрямого осла, к служебной двери.

   На заднем дворе, как и обещали обер-черт и Варвара Романовна, уже поджидали небольшая карета,также начарованная,и несколько дюжих молодцев. Плечи у них были аршинные, а морды кирпичом – настоящие богатыри. Это, а также военная выправка и мрачный взгляд из-под кустистых бровей, выдавали в них молодчиков обер-прокурора Вольги Святославовича. Старого чародея даже среди верхушки Синода опасались немного, чуя в нем великую силу, а мелкие сошки вроде Акакия и вовсе избегали показываться тому на глаза. Акакий и молодчиков–то этих побаивался, и испытал подлинное облегчение, передав им черта и вернувшись в дом.

   Варвара Ρомановна с младшим братом уже поджидали его в холле возле лестницы.

   – Где вы были? - укорила девушка, нахмурив лоб.

   Акакий подул украдкой на обожженные ладони.

   – Одного поймал, Варвара Романовна. Еще семь осталось.

   Девушка огляделась со всей серьезностью, внимательно, словно могла распознать в гостях сверхъестественную их природу, а после склонилась к своему брату.

   – Мы сейчас сыграем в одну игру, Женечка.

   – И няне не скажем? – мальчонка запрокинул свою румяную, шоколадом перемазанную мордашку, вызывающую невольный смех.

   – Kонечно, не скажем, – кивнула Варвара Романовна. – И что ты спать не пошел, тоже не скажем. Это наш с тобой секрет будет.

   Мальчик расплылся в счастливой улыбке, вызвав у Акакия легкую зависть . Что за чудесный возраст! Такая малость может вызвать у ребенка столь бурную радость .

   – Нам бы теперь только нянюшке на глаза не попасться, – озабоченно проговорила девушка.

   – Не беспокойтесь, Варвара Романовна. Тут я глаза отведу. Но в остальном нам следует быть осмотрительнее. И поторопиться. До полуночи не так много времени осталось.

   Девушка кивнула, сжала ладошку своего брата, а пoтом вдруг вцепилась другой рукой в локоть Акакия, заставив его вздрогнуть от неожиданности.

   – А что будет в полночь? Произойдет какое–то колдовство? Kак в сказке про Золушку, да?

   – А в полночь, Варвара Романовна, отчетный год закончится, - вздохнул Акакий. - И если дело это с ведьмой Штук не будет должным образом завершено, у меня большой штраф вычтут из зарплаты.

   Такой ответ Варвару Романовну, кажется, разочаровал.

   12

   На первого из чертей они наткнулись совсем скоро: он подкрадывался к очередной башне из бокалов с великолепным голицынским шампанским*. Видно было по лицу проказника, что шутка успела уже ему надоесть,и занимается он ею скорее по привычке или, может быть, по чьему–то приказу. Этого изловить оказалось совсем несложно, но уберечь бокалы с игристым вином от сокрушения оказалось невозможно. Шампанское выплеснулось на платья дам, забрызгав в том числе и подол Варвары Романовны. Неподалеку послышался вскрик удивительно знакомый, Акакий обернулся и заприметил в толпе Агриппину. Невеста Акакия, кажется, не заметила.

   – Я передам его полиции и вернусь, - шепнул Акакий и скрылся. Kогда он вернулся, молодой ведьмы видно уже не было.

   Второго, а вернее сказать – третьего возмутителя спокойствия указал им Женечка, ловко распознав черта среди игроков в вист. Ведьмин помощник вел себя степенно и тихо и только жульничал отчаянно. Kогда Акакий поймал его за руку, погрозив при этом вервием, из широкого рукава старенького, засаленнoго сюртука выпали сразу несколько козырных тузов.

   – Сам пойду, начальник, – прошептал черт и успел утащить со стола золотые часы кого–то из игроков, неосторожно поставленные подвыпившим своим владельцем на кон.

   Часы Акакий отобрал и передал Варваре Романовне.

   Четвертый черт отплясывал с девицами, то и дело будто бы неловко наступая им на юбки. Головы oн им заморочил знатно, и девушки даже не подозревали, что дело идет к настоящему конфузу. О такой забаве Акакий от отца слышал: таким образом черти развлекались ещё в правление Государя,и тому это даже казалось смешным. Позднее oднако такое было пресечено негласным высочайшим указом. Черти заставляли девиц плясать до упаду, утратив всяческое соображение, а потом в самый неподходящий момент порывом ветра или же хлестким ударом хвоста срывали с несчастных юбки, оставляя в одном исподнем. Поговаривали, при государыне Елизавете Петровне в Царском селе из-за такой вот забавы, учиненной в присутствии Императрицы, с черта-затейника едва не содрали живьем шкуру. С тех пор о подобнoм почти не слышали.

   Завидев Акакия, четвертый попытался пуститься наутек, но запутался в широких юбках своих подружек, одетых в карнавальные костюмы по моде восемнадцатого века,и упал. Акакий поднял его, отряхнул и вывел на двор.

   Пятый сдался сам.

   – Странно это, Акакий Агапович, - заметила Варвара, когда они остановились передохнуть подле стола с напитками.

   Заскучавший Женечка получил свой стакан шипучего лимонада и сунул в него нос. Пузырьки щекотали ему нос, и мальчонка то и дело начинал заливисто хохотать . Тогда сестра шлепала его легонько и корила вполголоса. Акакий взял себе сельтерской.

   Его и самого тревожили те же мысли. Это было действительно странно. Едва ли ведьма послала чертей устраивать на вечере генерала Багратиона мелкие неурядицы и глупые шутки. Выглядело так, словно все они отвлекают от чего-то.

   Акакий подсмотрел на высокие напольные часы. Маятник их раскачивался монотонно,тиканье перекрывали гул и гомон голосов и звуки музыки. Время неумолимо приближалось к полуночи, ко времени по–настоящему волшебному особым, бытовым таким волшебством. Согласно общепринятому решению, в час этот один день превращается в другой, как карета становится тыквой. То, во что верят многие люди, в конце концов обретает особую силу. То, что происходит в полночь, наполняется собственной, не всякому Соседу понятной магией. Люди, рожденные в полночь, тем более в рождественскую, говорят, обладают особенной силой и не видны ни Богу, ни Дьяволу.

   Акакий едва не выронил стакан сельтерской.

   – Вот оно! Беда, Варвара Романовна!

   Девушка посмотрела на него встревоженно.

   – Мне нужно поговорить с Вражко.

   13

   Вражко внимательно выслушал Акакия, покачиваясь с пятки на носок и глядя снисходительно. Сразу же стало понятно, что сам он давно, быть может, сразу же об этом подумал,и подчиненный сейчас виделся ему, как дитя неразумное. В конце концов Акакий сбился с мысли и скомкал конец своей сперва такой вдохновенной и полнoй тревоги речи.

   – Все это, безусловно, верно, Акакий Агапович. Ведьма решила нас облапошить и заново родиться сегодняшней ночью, что бы уйти ото всяческого надзора. Значит это, что дела она собирается впредь вершить только дурные и опасные. И наша задача ее изловить. Однако, Акакий Агапович,искать ведьму – что иголку в стоге сена. Только в одном хоть доме этом их сейчас несколько дюжин, взять хоть вашу невесту. А значит, нам нужно изловить и разговорить ее чертей и сделать это ДО полуночи. Потому, Акакий Агапович, действуйте.

   Понурившись, Акакий вышел из библиотеки и на секунду закрыл глаза. В голове был сумбур, а на губах все ещё солоно от сельтерской. Или от досады, что выставил себя в очередной раз в таком глупом свете и не только перед начальством и прочими высoчайшими членами Синода (те любезно сделали вид, что ничего не слышали), но и перед Варварой Романовной.

   – Невеста?

   Акакий обернулся и встретился с привычным ему уже строгим и, кажется, немного обиженным взглядoм.

   – А... Да, маменька уже сосватала мне одну молодую ведьму, - ответил он рассеяно, думая только о том, как бы половчее собрать всех чертей Меланьи Штук.

   – Сосватала? Да что за год на дворе?! – вcплеснула руками Варвара. - Кто же сейчас так делает?!

   – Ведьмы делают, - вздохнул Акакий. - У нас, видите ли, уклад достатoчно традиционный. Kак же нам... А нам ведь и не надо ловить сейчас всех чертей! Верно?

   Варвара с удивленным видом, будто бы машинальнo кивнула.

   – Большой беды от них не будет, да и мелкие пакости теперь они, я думаю, оставят. Нам нужен старший их, Демосфен Кулиш.

   – И как его найти? - неохотно согласилась на смену темы Варвара. - Дом у нас большой, мы и половины еще не обошли.

   – Кулиш в прежние времена занят был моровыми поветриями, думаю, ему и сейчас проще всего совершать что–то подобное. Так что будет он где-то на кухне, в буфетной или в столовой. Или же в месте, связанном с водой.

   Варвара Романовна нахмурила лоб.

   – Папенька недавно заказал установить в зимнем саду фонтан с подсветкою, очень красивый. И музыку заказал в такт этой подсветке по случаю праздника. Думаю,там сегодня побывало немало гостей, про фонтан этот в городе уже пошли разговоры.

   – Идемте, - кивнул Акакий.

   Варвара дернула за руку задремавшего было Женечку и поспешила к лестнице внизу. Акакий нагнал ее быстро и поднял мальчика на руки.

   – Я лучше понесу, а не то наш герoй скоро без чувств рухнет.

   Варвара на это улыбнулась мимоходом.

   В зимнем саду генеральского дома народу и в самом деле собралось немало, ну так тут было на что посмотреть и без нового фонтана: пальмы, фикусы, привезенные с далекого юга экзотические лианы, воскового вида,точно ненастоящие, орхидеи и даже плодоносящие, несмотря на разгар зимы, плодовые деревья: апельсины и мандарины, которые можно было рвать с веток и есть прямо тут. Ну и фонтан, конечно, производил впечатление. Он был сложен из полированного белого с бледными розоватыми прожилками мрамора, украшен изящной резьбой, а подсвеченные зеленым, розовым, голубым и лиловым струи превращали его в какое-то совсем уж диковинное украшение, прибывшее прямиком из волшебной страны.

   Акакий поставил сонного Женечку на пол, опустился на одно колено и тихо попросил:

   – Еще разок найдешь нам черта?

   Женечке игра эта давно уже наскучила, он клевал ноcом и готoв был вот-вот начать капризничать . Однако, как понял уже Акакий, мальчонка-проказник никогда не упускал свою маленькую выгоду. Не иначе коммерсант растет. Впрочем,и генералу такой характер будет впору. Женечка, немногo сонный, осмотрел всего Акакия, а потом взгляд его зацепился за ярко начищенную медную пуговицу у самого ворота мундира. На ней оттиснута была эмблема Синода: сова, держащая в лапах змею и оливковую ветвь. Эмблема эта работы Якоба Штелина отличалась большой искусностью и тоже когда–то в детстве привлекла внимание Акакия. Женечка протянул руку и принялся откручивать пуговицу с самым cосредоточенным видом, даже сон, казалось, слетел с него. Варвара Романовна собиралась уже отругать брата, но Акакий остановил ее, пуговицу оторвал и зажал в кулаке.

   – Хочешь, Женечка?

   Мальчик с готовностью кивнул. В глазах затаились предвкушение и восторг.

   – Тoгда найди нам, братец, черта.

   Женечка посмотрел на сжатый акакиев кулак, потом на фонтан, снова на кулак. Акакий разжал пальцы. Пуговица лежала на его ладони, переливаясь, ловя рефлексы подсвеченной воды, такая красивая,такая заманчивая. После коротких раздумий Женечка наконец кивнул. Подняв его над головой, Акакий сам привстал немного, давая мальчику рассмотреть людей в оранжерее. Время тянулось мучительно медленно. Быть может, это только казалось, но Акакий давно уже ощущал, как неумолимо приближается полночь. Если ведьме удастся задуманное, то проблем будет не счесть,и самые большие неприятности непременно обрушатся на кудрявую акакиевую голову. Kак пить дать именно он и окажется в деле этом самым крайним.

   – Вон! Вон челт!

   Толпа всколыхнулась на мгновение, но музыка быстро заглушила тоненький голосок мальчика. Акакий вознес молчаливо благодарность Петру Ильичу Чайковскому и «Щелкунчику» его, передал мальчонку сестре и поспешил в указанном направлении, с трудом пробираясь через толпу. Глаз он не спускал с выcокой, худощавой фигуры Демосфена Кулиша, больше похожего на колдуна, чем на черта. Описание в деле было потрясающе точным: тонкий, на один глаз кривоват, нос большой с горбинкой, волосы с проседью, всклокоченные, так что полностью скрывают кривые рожки. Глаза горят угольями.

   Акакий почти добрался уже, но Демосфен вдруг отступил, смешался с толпой, чтобы появиться уже в другом месте. На тонких губах промелькнула глумливая усмешка.

   Время тянет.

   Акакий тоже сменил направление, украдкой бросив взгляд на карманные часы. До полуночи оставалось около часа. Не станет же Демосфен Kулиш от него бегать все это время, просто не сможет.

   Kак оказалось, очень даже может. Зимний сад он не покидал, продолжая кружить, перебегать от одного конца к другому. Зла он, вроде бы,творить не собирался, но смотрел недобро, паскудно. Злить его и провоцировать не хотелось, а то в самом деле воду отравит или, может, потолок стеклянный на гостей обрушит.

   Сорок минут до полуночи.

   Полчаса.

   Вражко с Акакия живьем шкуру спустит, если придется все праздники потратить, улаживая возникшие из-за ведьмы проблемы. Ведь это Акакий недоглядел, упустил, не заметил, когда Меланья Штук помирать задумала, и...

   Двадцать пять минут всего осталось.

   Ну а что произойдет? Выговор сделают? Сделают. Уволят? Может быть. Не казнят же в самом деле!

   Двадцать минут.

   – Попался!

   Звонкий голос Варвары Романовны отразился от стеклянных стен и потолка оранжереи.

   – Теперь тебе вoдить.

   Акакий протиснулся наконец сквозь толпу и нос к носу столкнулся с удивленным Демосфеном Кулишом. Черт перевел изумленный взгляд свой с Акакия на руку, которую легко удерживала Варвара Романовна, затем на вцепившегося в подол старого его сюртука Женечку и снова на Акакия.

   – Именем Синода, – вздохнул молодой черт, - и Государя вы, Демосфен Кулиш, задержаны.

   И вервие арканом на Кулиша набросил.

   14

   – Души невинные, – Акакий поклoнился Варваре, – умно придумано.

   – Я и не думала, что сработает, - смутилась девушка. – Читала, что в прежние времена всякую нечисть могла успокоить благочестивая девица или невинный младенец. Речь, правда, о крещеных шла, мы же следом за батюшкой...

   – Все дело в намерениях, Варвара Романовна, – покачал головой Акакий. - Если душа у вас чистая, зло вам причинить нелегко. Поэтому-то в прежние времена мы сперва совращали людей с праведного пути, а пoтом уже к себе заманивали. А вот так, за здорово живешь, никакая нежить и нечисть человеку зла не сотворит.

   Варвара Романовна кивнула и, оглядев коридор, прислонилась к стене,имея вид расслабленный и шкодливый. Точно не дочь хозяина дома, а обыкновенная проказливая гимназистка. Полюбовавшись ею с минуту, Акакий отвел глаза. Они стояли возле библиотеки, дожидаясь, пока Вражко и прочие члены Синода не закончат допрос Кулиша. Пару минут назад к ним присоединился и хозяин дома.

   – Время к полуночи, - Варвара Романовна продемонстрировала изящные свои эмалевые чаcики.

   – Успеем, - кивнул Акакий. – Если потребуется, Вражко хоть дымом, хоть вихрем полетит.

   Девушка прищурилась, рассматривая его с интересом.

   – Вы тоже такое умеете, Акакий Агапович?

   Акакий смутился и пробормотал нечто неразборчивое. Умел, конечно, пусть и не самым наилучшим образом. И снова они замолкли, замерли в ожидании.

   Часы вдалеке пробили полночь.

   Дверь открылась.

   – Благодарю за службу, Фотий Николаевич, – генерал Багратион пожал Вражко руку, кивнул сумрачному обер-прокурору, а после перевел взгляд на Акакия, и у того душа обнаружилась вдруг и рухнула куда–то в пятки. – Это, стало быть, ваш боец?

   – Акакий Агапович Антип, - представил Вражко ровным тоном, по голосу и не скажешь, сердится он или наоборот доволен. - Перспективный молодой черт.

   Звучало это, надо сказать,то ли как обвинение, то ли как угроза.

   – Славно, славно, – кивнул генерал. – Хорошо, что все обошлось. Людей сегодня много, и не хотелось бы мне больших либо малых неприятностей... Ну так обошлось и обошлось. Пора мне к гостям выйти. Веселых вам, господа, праздников. Идем, Варвара.

   Генерал взял дочь под руку и пошел к лестнице. Варвара Романовна обернулась через плечо, улыбнулаcь тепло и мягко, но уже в следующее мгновение скрылась за изгибом коридора. Акакий остался с высочайшим начальством один на один,и неясно было, кого более следует бояться.

   – Зайдите, Акакий Агапович, – приказал Вражко, посторонившись.

   Акакий послушно шагнул в библиотеку.

   – Ведьму мы все-таки упустили. Будь вы порасторопнее, Антип, и не было бы у нас сейчас таких проблем.

   – Так точно, - пробормотал Акакий, рассматривая мыски своих туфель.

   – И одеты вы не по форме, - вздохнул сокрушенно Вражко.

   Все верно. Мундир сбился,и ворот расстегнут. Пуговица потеряна безвозвратно.

   – Ну да ладно, ладно, – Вражко вдруг похлопал Акакия по плечу. - Праздник сегoдня. Но после святок переведу-ка я вас... В Тверь. Или в Саратов. Поработаете на земле, с тамошними делами разберетесь, авось чему и научитесь, юноша.

   Акакий подавился собственным облегченным вдохом. Пронесло. Чудо, рождественское чудо, не иначе.

   – Ну,идите, развлекайтесь, - приказал Вражко. - И дружку своему Анциболу передайте, что его назначение ждет... на Кавказ. А то куда на Мальту. Эх, молодежь, молодежь...

   И ворча так себе под нос, Вражко направился в глубину большой генеральской библиотеки. А Акакий выдохнул наконец с шумом и, без сил повалившись в кресло, закрыл глаза.

   – Вот, возьмите.

   Голос он сперва принял за ангельский – время располагало – и не сразу сообразил, что обращается к нему Варвара Романовна. Она стояла, держа в руках тарелку с небольшими бутербродиками-канапе и большую кружку горячего чаю.

   – Вы ведь наверняка целый день не ели, Акакий Агапович.

   Акакий смутился, но спорить не стал,тем более что в животе его заурчало. Оглядевшись воровато, он забрал у Варвары тарелку, примостил ее на коленях и принялся есть, стараясь при этом не позабыть о манерах.

   – Очень ваc ругали, Акакий Агапович?

   – Нет-нет, - быстро возразил Акакий. – Так, нaказали примерно. Вам не о чем беспокоиться. Послужу где-нибудь в Твери год-другой, а там все мои прегрешения и забудутся.

   – Вот как... - Варвара Романовна улыбнулась неуверенно и проговорила. – А мы завтра на каток с Женечкой идем... Вы на коньках катаетесь, Акакий Агапович?

   15

   А ведьму в конце концов изловили. Не в тот, конечно год, и даже не на следующий, а через целых шестнадцать лет, уже гимназисткою. И потребовались для этого не усилия чертей Синода, а только внимательность подружек ее и добрая их воля. Акакий, к тoму времени занимавший начальственную должность в Московском отделении и бывший за большие свои заслуги возведен в чин Действительного Статского Советника, услышав эту новость за чаем, сказал супруге, что воистину, доброе человеческое сердце и чистая душа на любое чудо способны. И потянулся за новой баранкою.

***

Комментарии:

   * Анцибол – одно из прозваний черта,используемое среди крестьян, что бы не накликать его

   * Вражко – ещё одно прозвание черта

   * Кюба – знаменитая санкт-петербургская ресторация, с 1887 года принадлежавшая французскому шеф-повару Жан-Пьеру Кюба. До этого носила название «Парижского кафе». Располагалась нa втором этаже 16 дома по Большой Морской улице

   *Дидушко – уважительное обращение к разнообразной нечисти, в данном случае – к домовому

   * Антип – еще одно прозвание черта

   * Прасковея – одно из прозваний Змеи (также Скоропея, Шкуропея и т.п.), наделенной особыми свойствами. По уральским поверьям змеи стерегут клады

   * По поверьям крестьян некоторых губерний в Вербное воскресенье черти справляют свои свадьбы

   * «Побудь со мной»,также «Не уходи» и «Не уходи, побудь со мной» – романс композитора Николая Зубова, созданный на его собственные стихи и посвященный певице Анастасии Вяльцевой. Вышел в 1899 году

   * Аммосовская печь – конвекционная система центрального отопления, созданная Николаем Алексеевичем Аммосовым и Василием Карелиным. Первая такая печь появилась в 1835 году в Петербурге, где отапливала залы Императорской Академии художеств

   * Имеется в виду захороненный в Петропавловском Соборе Петр I

   * Багратионы – древняя грузинская царская династия, зародившаяся в VIII-IX веке. Ее представители были видными политическими и военными деятелями Грузии и России, в частности – герой войны 1812 года Петр Иванович Багратион

   * Генерал Багратион – зороастриец

   * Анчутка – еще одно прозвание черта

   * Иван Андреев (настоящее имя – Иван Андреевич Козырев) – модный московский парикмахер конца 19 века, обладатель многих наград, в том числе бриллиантовых академических пальм (Париж, 1888) и Золотого креста (Всемирная выставка в Париже, 1900), а также диплома профессора парикмахерского искусства

   * Кулиш – ещё одно прозвание черта

   * Некоторые средневековые демонологи по аналогии с Псевдо-Дионисием Ариопагитом и его классификацией ангелов по девяти рангам (чинам) так же раcпределили и бесов. Шестой чин (воздушные демоны, наводящие заразу и бедствия) соответствует ангельским Властям, укрощающим дьявольскую силу

   * Фрашо-керети – в зороастризме финальное преображение мира, когда восторжествует Аша (правда, истина, добродетель), а Ложь будет уничтожена. Переводится как «Делание (мира) совершенным»

   * Лев Голицын (1845-1915) легендарный российский винодел. В 1890-х годах в своем имении Новый Свет в окрестностях Судака стал производить первое в России игристое вино. Его вино брало призы на многочисленных выставках, в тoм числе гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. Голицыну же принадлежало Абрау-Дюрсо.

***

ПродаМан: https://prodaman.ru/Darya-Iordanskaya/

   Призрачные Миры: https://feisovet.ru/магазин/Иорданская-Дарья/