Часть 3. Лена Тулинова. Чернильная ведьма

Чернильная ведьма Эйла работает в библиотеке. Её магия позволяет исправлять или усугублять человеческие недостатки, а иногда даже вмешиваться в судьбы. Ректор магического университета даёт ведьме важное поручение: исправить судьбу мага-преступника. Но при первой же встрече Эйла понимает, что этому магу нужна совсем не чернильная магия.

Эйла устало подняла глаза от формуляра, на котором только что написала фамилию очередного студента.

— Прости, что? — переспросила она, опасаясь, что неверно услышала.

— Не хотите… пойти после работы выпить… со мной? — раздельно произнёс этот сопляк.

— Выпить? А что, тебе уже мама с папой пить разрешили? — спросила Эйла.

— Ой нуууу! — улыбнулся юнец. — При чём тут мама с папой?!

В табели о наказаниях свыше непременно должен быть какой-то пункт за бессовестные улыбки в стиле «я плохой мальчик, отшлёпай меня, хорошая тётя». Хотя Эйла отнюдь не была хорошей тётей. Кому, как не ей, это знать?

— Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

— Эээ… тридцать… пять?

Она дёрнула уголком плотно сомкнутых губ.

— Не угадал, — процедила, почти не разжимая их. — Книгу вернуть через пять дней.

— А если не верну? — улыбка в стиле плохого мальчика сделалась еще наглее.

— У меня есть твои данные, — Эйла помахала формуляром. — Адрес и телефон.

— Так нечестно, — старшеклассник облокотился о конторку.

Прядь светло-русых волос упала ему на один глаз. Так сопляк был похож на актера из «Тройки негодяев». Он, видно, и подражает персонажу Трейвиса Хокинса, поняла Эйла. Сейчас модно подражать киношным негодяям.

— Так нечестно, — продолжил сопляк. — У вас есть мой номер, а у меня вашего — нет!

— Попробую угадать. Или тебе не хватает денег, чтобы угоститься, или ты поспорил с друзьями, что у тебя будет свидание со скучной библиотекаршей. Да?

— Деньги есть, — мальчишка похлопал по карману рубашки, застёгнутому на клапан. — Друзей нет.

Тут он вздохнул. Когда улыбка исчезла с красивого и наглого лица, оно показалось Эйле даже симпатичным. Она даже невольно опустила глаза в формуляр, где стояли данные сопляка. Радвин Томсон Гласс. Факультет Заграничья, второй курс. Так и есть: несовершеннолетний. Вернее, в том нежном возрасте, когда уже можно водить машину, любить женщин и даже пить в баре в светлое время суток. Но зато еще целый год можно не нести полной уголовной ответственности, жениться без разрешения родителей и оставаться в питейных заведениях после захода солнца.

Оставь это, Эйла Тикер, оставь. Не хватало тебе с родителями студента общаться по поводу их великовозрастной деточки?! Найди себе, Эйла Тикер, настоящего мужчину, благо в университете их тут немало. Тебе тридцать лет, Эйла Тикер, и какой-то там восемнадцатилетний пупс понятия не имеет, что тебе нужно для счастья. Он видит перед собой красивую, ухоженную женщину и начинает пылать, но ты-то, Эйла, знаешь, что коротковат у него фитилёк для настоящей чернильной ведьмы! Как бы ни сверкали твои карие глаза, как бы ни вздымалась высокая грудь — всё это делается вовсе не для студентов.

— Ну так вы пойдёте со мной? — не отставал мальчишка.

Видимо, почуял сомнение. Парни часто чувствуют это — когда женщина колеблется. Только не знают, что в случае Эйлы это колебания совсем не того рода, какого им бы хотелось. Ха! Стала бы обычная женщина работать в библиотеке магического университета? Эйла смотрела на парня с почти материнской снисходительностью. А её рука тем временем уже нашла в коробочке для печатей нужный штамп.

— Через пять дней вернёшь или продлишь срок, — без улыбки сказала Эйла.

Чернильной ручкой на желтоватой библиотечной карточке — сегодняшняя и будущая даты. Скромная подпись без лишних росчерков и завитков. И фиолетовый оттиск в карточке и формуляре.

— Вы не ошиблись? Тут написано «исправить», — удивлённо прочёл Радвин Томсон Гласс. — Разве это печать библиотеки?

— Нет, дурачок, — сказала Эйла, убедившись предварительно, что вокруг действительно никого. — Это гораздо, гораздо лучше, чем печать библиотеки!

Студент недоверчиво поковырял пальцем карточку и только после этого вложил её в наклеенный на форзаце кармашек.

— «Исправить», — слегка фыркнул, недовольный отказом библиотекарши. — Если я не верну книгу через пять дней, это будет значить, что я неисправим? И вы придёте, чтобы меня наказать?

Эйла позволила себе улыбку. Настоящую, даже почти тёплую.

— Ты исправишься гораздо, гораздо раньше. Во всяком случае, к концу этой недели ты уже поймёшь, что, если женщина сказала «нет» — это означает «нет». Ну и что книги надо вовремя возвращать — тоже. Чего уж там мелочиться?

Кажется, Радвин ушёл разочарованным. Зато Эйла, довольная собой и наступившей тишиной, вернулась к прежнему занятию: она писала рассказы.

Когда целыми днями работаешь среди книг, так и хочется создать одну из них самостоятельно.

***

— Дана Тикер, — окликнули её.

Эйла нехотя обернулась. Она знала и этот голос, и эти сварливые интонации. Вот почему в очень многих книгах ректоры всегда молодые красавчики, а у них в университете ректор — старая вредная ведьма?! Где справедливость, спрашивается? С кем только приходится работать! Да и остальные профессора, деканы и прочие властные и при должностях — вовсе не герои романов. Кроме, может быть, заместителя декана кафедры мироведения… Но только он безнадёжно женат.

— Дана Тикер, — повторила ректорша настырно, — мои должностные обязанности предписывают мне сделать вам некоторое количество замечаний.

— А что я сделала? — чувствуя себя студенткой, спросила библиотекарша.

У неё даже потеплели щёки и кончики пальцев.

— Дана Тикер, скажите, ведь должно же у вас быть какое-то чувство меры?

Эйла вздохнула.

— Чувство меры, дана Полмер? — переспросила она. — Наверное, должно! А что?

— Прошу ко мне, — сухо сказала ректорша.

Кабинет её был недалеко, буквально за первым же поворотом. И хотя рабочий день Эйлы официально завершился, она и не думала возражать. Великим магам с шестью дипломами лучше не перечить.

— Дана Тикер… Эйла, — за закрытыми дверями Фрегонда Полмер почти сразу перешла с официального на человеческий. — Я всё понимаю. Ты не по своей вине не закончила образование, — ректорша постучала пальцами по столу, и Эйла отвлеклась на её тёмно-красные ногти, — хотя ты и могла бы перейти на другое направление… Но это всё равно не твоя вина.

Эйла ждала.

Если Фрегонда Полмер начинает издалека и плетёт паутину слов — стало быть, дело серьёзное. Но не срочное. Значит, можно и подождать.

— На прошлой неделе ты перевоспитала четырнадцать человек, — сказала ректорша, — и некоторых из них совершенно напрасно. И только двоим досталась печать «одобрено», двоим, Эйла!

— Остальные, значит, ещё не вполне перевоспитаны, — улыбнулась библиотекарша и зевнула, для виду прикрыв рот ладошкой. — К тому же, что значит «напрасно»?

— А то, что им еще работать в Иномирье, а там не всегда требуются примерные паиньки без страха и упрёка!

— Так я и не делаю их примерными, я делаю их приемлемыми членами общества, — заметила Эйла.

— В общем так, — Фрегонда хлопнула по столу сухой ладошкой. — Ты ставишь всем своим «клиентам» одобрено, даже если они ещё не эталоны по твоим понятиям. А я даю тебе работу, настоящую работу для чернильной ведьмы.

Эйла на секундочку прикрыла глаза.

«Настоящая работа для чернильной ведьмы»! Это могло означать лишь одно: кому-то действительно надо переписать судьбу. Не просто слегка подкорректировать будущее или подрихтовать характер, а вот прямо-таки взять и строчечка за строчечкой…

Чернильная ведьма, если постарается, может дажее спасти человеку жизнь.

А не сидеть день за днём с набором штампов и творить колдовство по мелочи.

Хотя, конечно, рассказ… его тогда придётся если не забросить, то хотя бы писать медленнее. Но по сравнению с предложением, от которого нельзя отказаться, это сущий пустяк!

— Погоди соглашаться, сначала выслушай, — чуткая к настроениям, сказала ректорша осторожно. — Как ты знаешь, в Иномирье участились войны.

Эйла пожала плечами. Не очень-то она следила за новостями университета, и по большому счёту, она жила здесь и сейчас, в Заграничье и Иномирье не совалась вовсе. Пусть вон факультеты попаданцев туда рвутся, молодые и борзые… А ей и в библиотеке неплохо.

— У нас всего один консультант, и к сожалению, как преподаватель он не слишком-то хорош. Нам требуется настоящий специалист, который мог бы как следует натаскать практикантов перед тем, как они отправятся воевать. Особенно это касается наших мальчишек. Хотя нынче и девочки…

Тут Эйла хмыкнула. Да, девочки нынче уж не те! Одна Скалочка чего стоит! На её крутость даже штампы не действовали. Самобытная студентка.

— Эйла, ты меня слушаешь?

— Да-да-да, дана Полмер! — встрепенулась Эйла.

— Так вот, тут нужен ветеран, из тех, настоящих, кто успел повоевать, побывал в бою, знает воинское дело, а у нас таких кадров среди преподавателей не было уже давно, с тех самых пор, как…

Эйла насторожилась. Пауза длилась чуть ли не целую вечность, пока имя не было произнесено с небывалой отчётливостью, с чувством, с толком, с расстановкой:

— Альрик Летланд Гизберт.

— Чтооооо? — вскричала Эйла.

— Я так и думала, — сказала Фрегонда с огорчением. — Ты не потянешь. Придётся вызвать дух Блэкмайра, чтобы…

— Нет-нет-нет, дана Полмер, я просто не ожидала услышать это имя, — соврала Эйла, переходя на тон отличницы-старшекурсницы.

Ведь еще когда зашла речь о ветеранах, как она поняла, о ком разговор. И сообразила, почему Фрегонда Полмер начала настолько издалека. Ренегат, магический преступник Альрик Летланд Гизберт был из тех, чьим именем можно пугать первокурсников. Студентов постарше вообще уже сложно хоть чем-то напугать или удивить: после первой же практики они из желторотых птенцов переходят в разряд стреляных воробьёв.

Эйла подавила в себе желание погрызть ногти, и вместо этого серьёзно посмотрела на ректоршу.

— То есть вы решили добиться разрешения выпустить Гизберта из тюрьмы, — сказала она.

— Ах, Эйла, или ты плохо меня знаешь? Я не решила. Я добилась! И он завтра будет здесь.

— Но где он будет… не в студенческом же общежитии?

— Конечно, нет, в преподавательском, — сказала Фрегонда.

Эйла мысленно застонала.

— У тебя же всё равно свой дом, ты-то по общежитиям давно не мотаешься, — примирительно проговорила Фрегонда. — Ну как? Берёшься? Для начала, конечно, тебе понадобится его подчинить одной из твоих печатей, но затем я тебе даю полную волю в том, чтобы переписать его жизнь. При условии, что войну ты трогать не станешь! Просто сгладишь острые углы его характера, чтобы он стал… ну хотя бы приемлемым.

Эйла мысленно издала второй стон, куда более безнадёжный и протяжный.

— Почему бы его просто не сковать всеми видами магии и не…

— Да потому что он согласился преподавать на определённых условиях, — вздохнула ректорша.

— Он ещё и условия ставил? В тюрьме?! — не поверила Эйла.

— Ещё как ставил, — проворчала Фрегонда. — Давай уже к делу, Эйла Тикер, слишком уж мы с тобой тут заболтались. Скажи мне, что надо, чтобы ты могла начать?

— Чтобы начать, мне надо лишь одно. Чтобы Гизберт взял в библиотеке книгу. Ума не приложу, как вы его заставите пойти в библиотеку, — проворчала Эйла.

— Это уж я возьму на себя. Итак, дана Тикер, подпишите здесь и здесь.

Эйла вздохнула и бегло пробежалась глазами по договору. Может, она и не закончила образование чернильного мага, но кое-какие навыки у неё имелись! Всё подозрительное, а также любые ошибки в орфографии или пунктуации моментально начинали светиться под её взглядом. Но ни одна буква не вспыхнула тёмным огнём, а значит, можно было подписывать. Однако библиотекарь медлила.

— Если вы защитили документ от чернильной магии, — сказала она, — но в нём есть хоть какой-то подвох — это обязательно всплывёт, едва я поставлю подпись.

— Что ты, — заволновалась Фрегонда. — Никакого подвоха. Это всего лишь договор о согласии на вмешательство чернильной ведьмы в судьбу подведомственного нам заключённого.

Эйла ещё раз посмотрела на документ.

— Разве его не освободили?

— Условно и временно, — торопливо сказала Фрегонда, — и ещё, он под давлением следящих чар. Но знаешь, мне немного его жаль, и я посмею сказать…

Она быстро огляделась по сторонам и прошептала:

— Если он исправится, то сможет подать на апелляцию и освободиться. Поэтому твоя задача — сделать его по — настоящему хорошим, понимаешь? Если останется хоть что-то, он…

— Снова выйдет из-под контроля и натворит дел, а нам это не надо, — хмыкнула Эйла. — Вы в самом деле рискнёте подпускать Гизберта к студентам, дана Полмер?

— Только после того, как ты с ним поработаешь, — ответила ректорша, поднимая руки ладонями вперёд. — Я тебе доверяю, как и…

Чернильной ведьме показалось, что сейчас Фрегонда скажет «как и ему», но не дождалась.

— Спустя какое-то время придёт комиссия, которая захочет увидеть результат. Они знают Гизберта как угрюмого, замкнутого заключённого, и вечно его подозревают, что он отправится мстить или начнёт бессмысленно убивать кого вздумается. Такой уж портрет у них сложился… после суда. Я за него какое-то время боролась и теперь вот появился шанс вытащить Гизберта. Ему просто не место в тюрьме, Эйла. Посодействуй мне и дай комиссии такой результат, чтобы они остались довольны.

— Чем он так дорог вам, дана Полмер? — поинтересовалась Эйла.

— Он? Мне? Ничем. Но Гизберт хороший специалист. Я страшно обиделась, когда он бросил преподавательскую деятельность и ушёл из университета. И он… он был неплохим человеком. То, что про него теперь говорят…

фрегонда отвернулась к окну, а затем спросила, посодействует ли ей Эйла. А та была лишь рада, что её дару найдётся достойное применение. И потому взяла в руку золочёное перо и поставила скромную подпись без росчерков и завитков: просто «Тикер» и всё. Казалось бы, подпись эту легко подделать. Но чернильные маги попросту чернилами не разбрасываются. И каждый, кто в своих целях попытался бы поставить на любом хоть сколько-нибудь важном документе, включая библиотечные карточки, это незамысловатое «Тикер», рисковал если не рукой, то по меньшей мере пальцами.

О нет, ничего такого! Никакого членовредительства! Просто несмываемое чернильное пятно на коже преступника. Густо-фиолетовое, заметное… и зудящее всякий раз, когда нарушитель пишет. Особенно с ошибками.

Изобретение старое и крайне полезное: как показывала практика, студенты, попавшиеся за подделкой подписей, сразу переставали писать всякие глупости и делались гораздо грамотней.

***

На другой день, перед тем, как встретиться с Альриком Летландом Гизбертом, чернильная ведьма зашла в архив. Здесь ей было почти так же комфортно, как в библиотеке. Пахло бумажной пылью, чернильными кляксами, горькими ошибками юности, запечатлёнными в личных делах, и ещё отчего-то горячим сургучом, словно на почте. Не увидев никого живого, Эйла постучала по столу, и из-за стеллажей, постукивая костями, выкатился Рори — помощник архивариуса. Говорить он не мог, да и вообще держался только на магии и собственном энтузиазме, но на запросы отвечал исправно. Увязав отсутствие живого архивариуса и запах сургуча, Эйла позволила себе краткую усмешку. Маарт писал письма дочерям в Иномирье, это было так мило! Но Рори не сумел ей помочь, и пришлось архивариуса всё-таки позвать. Тот вышел из соседней комнатушки и, услышав, что Эйле требуется личное дело Гизберта, слегка побледнел.

Чернильная ведьма не знала, может ли рассказывать о планах ректора налево и направо. Конечно, вскоре о возвращении преступного мага узнают все. Но не исключено, что Фрегонда рассчитывает на возвращение уже исправленной версии! Поэтому она не стала пояснять, зачем ей дело Гизберта.

— Попросили кое-что узнать, — сказала она.

— Это дело уже много лет не запрашивали, — промямлил Маарт, притаскивая увесистую папку.

Красно-коричневую, с торчащими во все стороны лохмами старых листов. Видимо, некоторые из них были исписаны ещё до второй стандартизации, а папки недавно поменяли в соответствии с новыми нормами. В результате дело приобрело не слишком аккуратный вид. В этом Эйле виделся некий знак, но какой именно, она разбираться не стала.

Вот так, с личным делом Альрика Гизберта под мышкой, Эйла поспешила в библиотеку. Ключ у неё всегда был с собой, в сумке, но рыться в ней было неудобно. Поэтому библиотекарь подошла к стоечке вахтёрши и спросила запасной ключ.

— А его взял ваш новый помощник, — улыбнулась общительная тётенька непонятных лет.

— Какой ещё помощник? — опешила Эйла. — Он хоть расписался в журнале?

— Конечно, — обрадовалась вахтёрша и принялась рыться на полке в поисках нужного журнала.

Там у неё лежали несколько толстых исписанных тетрадей: для записи посещений, опозданий, получения ключей, всё это отдельно преподавателями, студентами, аспирантами и прочими людьми, графики уборки всех корпусов и общежитий, и ещё с пяток таких же необходимых «журналов». Эйла всегда подозревала, что в вахтёрше спит прирождённый чернильный маг, но, помимо любви к зряшной писанине, та никак своих талантов не проявляла.

Отыскав, наконец, журнал, вахтёрша раскрыла его ближе к середине. Последним значился получивший ключ преподаватель по истории Иномирья. Предпоследней — Эйла Тикер.

— Не может быть, — нахмурилась вахтёрша.

Эйла только фыркнула. Кто бы там в библиотеке её не ждал, а он своё получит.

— Надеюсь, он пишет неграмотно, — мстительно сказала чернильная ведьма.

Под подозрением у неё был вчерашний настырный студент. Видимо, решил взяться за ухаживания всерьёз и показать, насколько он «плохой мальчик». Что ж, печать в его карточке стояла не напрасно: сейчас глупый Радвин скорее всего чувствует себя неважно. Сидит, небось, в библиотеке на банкетке и страдает угрызениями совести. И чернильное пятно расплывается по его ладони…

Эйла так отчётливо себе представила эту картинку, что была даже разочарована, войдя в своё безмолвное библиотечное царство. Банкетка у входа пустовала, её стол ждал хозяйку в полном порядке. Ряды стеллажей стояли, словно многоэтажные дома вдоль улиц, и указатели на них подмигивали магическими всполохами, говоря о том, что книги никто пока не брал.

Пусто. Тихо. Славно.

Только непонятно, где же этот юный негодник. Неужели скрыл своё присутствие, чтобы втихаря напасть из-за полок? Не самый лучший способ добиться взаимности! Эйла села за стол, вытянула ноги, положила перед собой личное дело Гизберта и раскрыла папку.

— Зачем утруждаться? Я и сам бы всё рассказал, — прозвучало позади, над самым ухом.

Чужое тёплое дыхание коснулось чувствительной кожи — Эйла совсем недавно подстригла волосы по последней моде, открывавшей шею до самого затылка. Голос, что и говорить, был приятный, не то что у глупого студента. Но библиотекарь отреагировала не на него, а на опасность: резко вскинула руку, в которой по волшебству появился бумажный веер, и хлестнула не глядя. Почувствовав, что человек сзади отшатнулся, вскочила и развернулась к нему лицом. Бумажный веер лишь кажется смешным и неопасным — в руках чернильной ведьмы он становится оружием, которое разит не хуже острого клинка. Всякий, кто невзначай резался бумагой, знает, как она коварна! А магия способна сделать порез глубоким и даже смертельным.

Но человек, напугавший Эйлу, выставил перед собой раскрытые ладони и примиряюще произнёс:

— Ну, ну, дана Тикер, давайте не будем ссориться. В конце концов, это вы опоздали, а не я!

Эйла придирчиво осмотрела его руки. Чистые, если не считать узких рубцов поперёк обеих ладоней. Никаких фиолетовых пятен. Как ему это удалось?! Как вообще ему удалось вызвать к себе неприязнь еще до знакомства?!

Пока она разглядывала руки гостя, он пялился на её фигуру. Эйле даже захотелось натянуть юбку ниже колен, хотя та и не была особо коротенькой. И вообще в следующий раз лучше надеть брюки! А вместо блузки какую-нибудь рубашку помешковатее. Плевать, что Фрегонда Полмер велит всем носить строгую одежду!

— Увидели что-нибудь интересное? — спросила Эйла с вызовом.

— Само собой разумеется, — сказал посетитель.

— Если вы за книгой, то стеллажи там, а это место библиотекаря.

— Я не за книгой, — проворковал человек. — Я назначен вашим помощником. Позволите представиться, или вы и так уже знаете, кто я?

Эйла смерила его самым своим ошпаривающим взглядом. Незнакомец выдержал его спокойно: не покраснел, не начал извиняться, заикаясь на каждом слове и даже не отошёл в сторонку. Чернильная ведьма отметила про себя, что он был бы хорош, если б не шрамы на лице. Тёмные глаза, коротко стриженные седеющие волосы. Ему, должно быть, лет сорок пять. И прошёл он через много испытаний. И зовут его, скорее всего…

— Альрик Летланд Гизберт. Если вы назначены моим помощником, то почему подписались моим именем? — спросила Эйла сердито.

— Я подписался своим, но решил, что небольшая шутка вас позабавит, и наложил на подпись чары, — посмеиваясь, произнёс Гизберт.

— В другой раз лучше сразу именем ректора подпишись! — выпалила Эйла.

Не стоило бы, наверное, так открыто конфликтовать с магом, который был заключён в тюрьму за убийство нескольких человек. Как врагов, так и своих! Не стоило, но Эйла знала за собой такое: если уж разозлилась, то её не остановить. Она забывала и о страхе, и об осторожности, вообще обо всём. Иногда, если очень уж гневалась, даже временно глохла и не слышала ничьих предупреждений. А вот интересно, когда он убивал, то тоже был под властью такого же гнева? Или делал это холодно и рассудительно? Чернильная ведьма демонстративно хлопнула личным делом Гизберта о стол. У неё от злости руки тряслись, а хлопанье папками — отличный способ это хоть как-то скрыть.

— Ну что вы так разнервничались? — как ни в чём не бывало спросил Гизберт. — Давайте лучше с вами подружимся. Всё-таки в одном университете теперь работаем!

— Вы ещё официально не работаете, — ответила Эйла. — И если хотите работать, то вам лучше меня не злить. Сядьте и заполните читательский формуляр.

— Но я не читатель…

— А кто? Писатель, что ли?! — прикрикнула на него Эйла. — Возьмите чистый формуляр и ручку. Идите в читательский зал. И заполняйте!

Альрик Летланд Гизберт грустно улыбнулся. В его тёмных глазах не было ни злости, ни гнева, ни других злых чувств. Один из шрамов, тянувшийся от нижнего века и до уголка губ, делал улыбку еще более печальной. Тяжело ему, наверное, дались последние десять лет, проведённые в заключении. Но ведь… он их заслужил?

— Я вам не нравлюсь, — сказал Гизберт.

— Вы ещё ничего не сделали, чтобы понравиться, — фыркнула Эйла.

И с удивлением поняла, что больше на него не сердится.

День прошёл неплохо. Опасный сосед и помощник не вызывал у Эйлы никаких нареканий. Вёл себя тихо: бродил между стеллажами, иногда переставляя книги с места на место, помогал студентам и аспирантам находить нужную им литературу, иногда слегка заигрывал с девушками. Эйла несколько раз просила его оформить на себя формуляр, но Гизберт всё время находил куда более важное или срочное дело. Так что его присутствие заставляло Эйлу ёрзать, как на иголках. Ей необходимо было поставить на формуляр штамп! И лучше всего, если бы он взял у неё книгу, а она поставила бы печать на карточку. Чтобы уж наверняка! А маг не давал библиотекарю такой возможности.

К тому же не только она за ним приглядывала. То и дело Эйла ловила на себе пристальный взгляд. Тёмные глаза хранили одно и то же выражение безмерного покоя, не проскакивало в них никакой искорки. Ни заинтересованности, ни злости, ни приязни. Он просто наблюдал и делал выводы. Какие? Эйла понятия не имела.

***

— Я прошу тебя помнить, что он всё-таки считается преступником, — сказала Фрегонда Полмер, когда Гизберт в конце рабочего дня ушёл в общежитие.

За ним открыто следовали два здоровенных охранника. Где они болтались, когда маг проводил время в библиотеке, Эйла понятия не имела, но она их целый день не видела. Оставалось надеяться, что охранники оставались незримыми, но за Гизбертом приглядывали. Иначе как-то странно выходило: маг в любой момент мог прикончить библиотекаршу да удрать на свободу.

— Я помню, помню, дана Полмер, — кисло сказала Эйла и закрыла ящичек со штампами.

— Ты ведь уже поставила печать на его формуляр? — спросила ректорша.

— Е… ещё нет, — ответила Эйла. — Знаете, дана Полмер, если вы хотели мне устроить сюрприз…

— Какой сюрприз? — невинно вопросила ректорша.

— Сделать Гизберта моим помощником!

— Ах, это. Но ты же просила помощника к себе в смену. А дан Гизберт не будет даже просить жалованье. У него усло…

— Пожалуйста, можно про условия поподробнее? — попросила Эйла. — Чего он там натребовал и, главное, на что вы согласились?

— Если уж по существу, то не я, а ты, Эйла, — улыбнулась Фрегонда. — Видишь ли…

Она замялась, но скорее для вида.

— Он согласился стать преподавателем после испытательного срока. Но этот срок он желал провести на какой-нибудь работе при университете.

— Вот как! — возмущённо сказала Эйла. — Почему бы не сделать его уборщиком, истопником или ну хотя бы дворником?! Почему он не мог бы помыть полы в коридорах или помогать студентам-целителям в морге? Зачем непременно было совать его в библиотеку?

— На тебя не угодишь, — развела руками Фрегонда. — Разве ты не просила привести его именно сюда?

— Вы, кажется, неверно меня поняли, — нахмурилась Эйла. — Но всё равно… вы хоть убедились бы, что он достаточно связан магией, что бы не навредить здесь мне или кому-то другому.

— Видишь ли… он почти что и не связан. Подавление магии чревато расстройствами личности. В тюрьмах его потому и практикуют. Ему бы как раз отдохнуть от этого.

Вот оно что! Вот почему Эйлу весь день грызло непонятное беспокойство! Эта его шутка с подписью в журнале… Гизберта попросту недостаточно ограничили в магии! Какая забота о личности преступника. Вот кто бы так о безопасности Эйлы беспокоился!

— Мы рассчитывали, что ты быстренько подчинишь его при помощи печати, — сказала Фрегонда, но было вполне ясно, что не только в этом дело.

А в том, что ректорша либо всецело верит в Гизберта, либо очарована им. Скорее уж первое, потому что наложить чары на ректора магического университета невероятно сложно. Хотя… к примеру, если попробовать потихоньку начать менять сценарий её жизни, никто и не заметит.

Эйла сняла халат и нарукавники, сложила их на стуле, а затем подхватила папку с личным делом Гизберта.

— Выносить документы из университета без разрешения нельзя, — тут же встрепенулась Фрегонда.

— Я не успела изучить их, потому что весь день работала и при этом следила за Гизбертом. Что, если бы он тут что-нибудь натворил? Поэтому я жду вашего разрешения. Иначе придётся совершить кражу, — вяло огрызнулась Эйла.

Ректорша только руками в очередной раз развела. Разрешила, видимо.

***

Эйла так устала, что еле смогла проглотить кусок хлеба с маслом на ужин. Поставив на плиту чайник, она вытерла руки и положила на стол толстую папку с личным делом Альрика Летланда Гизберта. А то нехорошо получается, если знаешь о «клиенте» только понаслышке. Да и то на уровне сплетен.

Глядя на первую страничку, где красивым почерком делопроизводителя было выведено это претенциозное имя, чернильная ведьма вдруг вспомнила шрам от глаза к уголкам губ. И спокойный, без блеска, взгляд. Этот человек словно не на войне и не в тюрьме побывал, а вернулся откуда-то, где безмятежно и скучно существовал больше десятка лет.

И портрет… довольно чёткий магический отпечаток лица. Десять лет назад рубцы на лице еще были незажившими шрамами, через которые пролегали грубые швы. И в глазах даже на снимке сверкала непримиримая жажда борьбы. Эйла перелистнула страничку и увидела другой портрет, видимо, сделанный гораздо раньше. Ах да, это была копия выпускного свидетельства. Волосы топорщатся во все стороны, как ежиные иглы, губы ещё не сжаты в линию, а растянуты в лёгкой, чуть принуждённой улыбке. Лицо мягкое, юношески нежное. Сколько ему тут? Двадцать два… рановато он, оказывается, закончил магический университет! Но самое-то важное оказалось зачаровано, и какой факультет закончил Гизберт, осталось неизвестным. На этой же странице Эйла нашла самые обыкновенные анкетные данные — год рождения, прежний адрес, годы учёбы и работы в университете. Но ни слова о семье. Интересно, как Альрика Летланда в детстве звали родные и друзья? Наверное, Ал…

Дальше к делу были приложены копии дипломов и свидетельств, опять же, с частично зачарованной информацией. Страничка о преподавательской практике вся оказалась недоступной. Неужели боевой маг? Но тогда дана Полмер предупредила бы. Значит, надо спросить у неё доступа к личному делу. Если, конечно, ректорша не рассчитывает на то, что Эйла сама всё быстренько вызнает. Она стала вспоминать то, что вообще знала об этом человеке, но он оставил преподавание, когда Эйла училась на втором курсе — ох и давно же это было! Тринадцать… или четырнадцать? Да, почти четырнадцать лет назад. Она видела его, но толком не помнила, слухов о нём особых не ходило. Разве что как-то Эйла слышала, что Гизберт принадлежал ко второму по значимости в стране тайному студенческому сообществу: к знаменитому финальному клубу. Но, в отличие от других тайных студенческих обществ, члены Финалки отличались мирным нравом. Там не царили никакие жуткие ритуалы, издевательство над неофитами и жестокие правила.

Эх, а как же понять, за каким чернильным ёжиком Гизберта занесло на войну? И на какую именно? Магических войн в их краях не было давно. А! Вот и ответ! Мир назывался Теллион, и там воевали два государства. По окончании военных действий в зале, где заключался договор, произошла стычка между представителями конфликтующих сторон. Один из участников захватил заложников. Какая же глупость! Ведь всё равно судьбу страны не решишь отказом что-то там подписывать!

Заложниками оказались подростки. По обычаю, на заключение договора в знак доброй воли правители и министры взяли свои семьи. Какой-то безумец схватил сразу четверых ребят, детей правителей победившей страны. Он требовал оставить корону и магию монарху побеждённых, а иначе победители останутся без наследников. Гизберт был среди независимых наблюдателей. Их часто присылает магическое сообщество Объединённых Миров.

Эйла читала, затаив дыхание. Читала, как он пытался разрешить ситуацию, как ему не давали, как он дрался уже со своими и в пылу убил нескольких человек, а затем ворвался в комнату, где укрылся взявший заложников преступник и пристрелил его. О судьбе детей чернильная ведьма так ничего и не узнала. Скупая строка с заключением просто оповестила её, что погибло четверо местных, два миротворца и один преподаватель магического университета. Видимо, коллега и товарищ Гизберта.

Последняя страница была кратким содержанием суда. Здесь упоминалось, что подсудимый вёл себя на процессе очень несдержанно, ругался, впадал в неистовство. Сложно было представить спокойного, ироничного Гизберта неистовым, но фантазия охотно подбросила дровишек в топку. Эйла как наяву увидела сверкающие гневом тёмные глаза, оскал хищника, гибкое сильное тело, которое теперь уже изрядно погрузнело… Представила, как он бросался на кого-то в зале, дрался с приставами, рычал и проклинал всех. Его проклятия наверняка не имели силы, ведь в магических судах всё так и пропитано чарами, что бы не было проблем. И Гизберту оставалось лишь злиться. За что и на кого? Чернильная ведьма провела пальцами по чуть выпуклым строкам. Хорошие чернила. Фиолетовые, с едва заметным бронзовым отблеском, как будто слова записаны совсем недавно. Сама Эйла как раз такие и любила.

Преступник был признан виновным и отправлен в заключение пожизненно. И вот, десять лет спустя, заметно присмиревший и поутихший, но всё еще опасный, согласился сотрудничать с университетом. Здесь наверняка многие помнили как его, так и убитого им преподавателя. Кстати, нигде не названо его имя…

Эйла заварила себе еще чаю, да так и не выпила его. Посидела ещё немного, перелистывая дело и разглядывая магические снимки Гизберта. Подумала, а не применить ли немножко запрещённой чернильной магии, чтобы обмануть чары и прочитать всё скрытое. Но так и не сделала этого. Только в задумчивости взяла ручку, полную чернил, и задумалась над делом.

Глубокой ночью она ушла спать, оставив на столе безнадёжно остывший чай, раскрытое личное дело и ручку рядом.

Ей снилась какая-то непонятная война, где не было ни правых, ни виноватых. И в ней гибли дети: им было лет по четырнадцать-пятнадцать. Всё смешалось, и только яростное лицо со шрамами виделось ей чётко. Эйла проснулась вялая, хмурая, наскоро проглотила чашку кофе и отправилась на работу.

Гизберт уже сидел там и разглядывал коробку со штампами. Вторая библиотекарша, пожилая унылая дама, зачарованно смотрела на него и, кажется, была от Гизберта в полнейшем восторге. Чего не скажешь об Эйле.

— Не трогайте это, — буркнула она магу. — Не ваше.

Гизберт взял наугад один из штампов, взвесил в руке, словно хотел куда-то швырнуть, а затем вынул из рук Эйлы своё личное дело. Она еще не успела сдать его обратно в архив. Лениво пролистав дело, маг разгладил ладонью одну из страниц — Эйла поневоле подалась вперёд, словно прикосновение предназначалось ей.

То была предпоследняя страница. Гизберт дохнул на штамп и прицелился на единственное более или менее свободное место.

Эйла едва успела перехватить его руку. Конечно, у него не было силы чернильного мага, но рисковать всё ж не стоило.

— Не стоит шутить с магическими печатями, — сказала она. — Вы могли бы себе жизнь испортить, между прочим.

— Куда уж ещё хуже-то портить? — спросил маг тихо.

И вдруг накрыл второй рукой её побелевшие от напряжения пальцы. Чуть погладил — и отпустил. Эйла тоже выпустила его запястье и тут же выхватила штамп. Как интересно: Гизберт выбрал «одобрено». Или он и правда не выбирал, а взял первую попавшуюся печать? Тогда еще любопытнее.

Тебе, кстати, велено было отменить студентам их приговоры, Эйла Тикер! Чернильная ведьма вернула штамп на место и достала другой. Со вздохом уставилась на стопочку формуляров и принялась за дело. Это занятие навело её на ещё одну потерянную ранее мысль.

— Кстати, я вчера велела вам заполнить читательский формуляр, — сказала Эйла, шлёпнув «отменить» на формуляре Радвина Гласса.

— Зачем? Вы уже узнали про меня всё, что хотели, — Гизберт постучал пальцем по раскрытой папке. — А читать я могу и здесь, не вынося книги из библиотеки!

Эйла не нашлась с ответом. Только и смогла выдавить:

— Просто так надо.

— Мало ли что кому надо, — развёл руками маг. — Мне вот надо работать. Вы дадите мне занятие на сегодня?

— Будете принимать у студентов сданные книги, — разрешила Эйла. — Вот смотрите: открываете здесь, достаёте карточку. Если стоит моя особая печать — вы узнаете, поверьте! — переводите студента ко мне. Если такой печати нет, просто проверяете, не просрочена ли сдача. Расписываетесь вот здесь, в журнале, даёте студенту расписаться в формуляре в графе «сдал в срок» или, если просрочено, то «сдал не в срок».

— И что вы делаете с теми, кто задолжал? — с любопытством спросил Гизберт. — Наказываете?

— Если долги накапливаются, можем запретить вынос книг. Пусть читает здесь или не читает вовсе.

— Как жестоко! — шутовски воскликнул Гизберт, чем насмешил и Эйлу, и вторую библиотекаршу. — Этак у вас целая толпа нечитанная будет ходить, необразованная, тёмная, не сдавшая по вашей вине зачёт или экзамен…

— Сами виноваты, — с трудом сдерживая смех, сказала Эйла. — Надо сдавать в срок или продлевать.

И тут же осеклась. С кем это она запанибрата смеётся, чьи это она шутки поддерживает?

— Вы, как мне кажется, зря пользуетесь магией сейчас, — сказала она.

— Я даже и не думал, а вы? — спросил Гизберт. — А то мне всё мерещится приворот.

— По-вашему, вы такой заманчивый кавалер, что я при первом же знакомстве решила вас приворожить, что ли? — возмутилась Эйла. — У вас шрамы!

— А у вас чернила под носом, — невозмутимо ответил маг, — но это вас не портит.

Эйла тут же схватилась за нос, и Гизберт расхохотался. Она посмотрела на руку и увидела, что пальцы выпачканы чернилами для штампа. Вот теперь-то нос точно фиолетовый, и под ним наверняка тоже! Он провёл её, как девчонку!

Но, если рассудить здраво, Эйла и чувствовала себя с ним как девчонка.

Это тебе, Эйла Tикер, не студент-сопляк и не преподы-шаркуны с немытыми головами и очками, в которых стёкла толще, чем дно стакана для виски. Это тебе не занудный декан с попаданской кафедры и не бородатый вечный аспирант в растянутом свитере! Это — мужчина, в тихом омуте которого водятся жуткие аллигаторы, пираньи, демоны и ещё всякая нечисть!

Оттирая нос салфеткой, Эйла осознавала всю бесполезность этого действия. Гизберт аккуратно расставлял по порядку формуляры в длинном ящичке каталога на Д. Почему — то там было особенно много формуляров…

— И не переживайте так, в отличие от шрамов, чернила — это временно, — сказал маг словно бы себе под нос.

— Шрамы украшают мужчину, — высказала мудрейшую мысль вторая библиотекарша. — И ум их тоже украшает. На остальное смотреть совершенно бесполезно. Лишь бы человек был хороший.

— Хороший, как же, — фыркнула Эйла.

— Чернила тоже украшают, особенно такие усики, — сказал Гизберт, посмеиваясь.

— Если вы не сделаете свой формуляр, — мстительно ответила Эйла, — я поставлю печать у вас на лбу. И поверьте, это не та печать, которая так уж легко отмывается!

Тут в библиотеку пришло сразу несколько студентов, образовалась небольшая очередь.

— Здесь ваша особая печать, — сказал Гизберт на третьем же студенте. — Посылаю молодого человека к вам!

Эйла вздохнула и не глядя шлёпнула печать «отменить» на деле университетского ябеды и доносчика Девина Tантана. Наверняка дана Полмер оплакивала эту потерю, ну так вот — главный ябеда вернулся в строй.

***

В конце рабочего дня поток студентов, аспирантов, доцентов и преподавателей, наконец, иссяк. Вторая библиотекарша собралась и ушла, хотя оставалось ещё немного времени до закрытия. Ну и пусть, у неё дети, семья — чернильная ведьма никогда не мешала коллеге уходить пораньше, если не было слишком людно.

Эйла потянулась на стуле, слегка застонав от боли в пояснице и плечах. И не успела вернуться в прежнее положение, как за стойкой рядом с нею объявился Гизберт. Когда он подходил сзади, Эйла чувствовала шеей странный холодок, а волоски на коротко стриженном затылке словно становились дыбом. Сейчас маг не просто подошёл, а принялся без спросу разминать Эйле плечи и шею, и она дёрнулась, не давая тёплым умелым пальцам воли.

— Чернильные ёжики! А ну, уберите руки, дан Гизберт! — ругнулась она.

Он и не подумал слушаться.

— Я только немного помассирую, чтобы шея и голова не болели, — сказал он.

— Каждый вечер болят, — пожаловалась Эйла.

— Я могу делать вам массаж каждый вечер, — ответил Гизберт.

— Формуляр бы лучше сделали, — проворчала ведьма, но скорее для порядка, а не со зла.

Tёплые руки исчезли с её плеч. Вернулся лёгкий холодок. Эйла поняла, что сожалеет об этом: массаж был вполне неплох.

Гизберт протянул к столу руку и положил маленькую книжечку, заполненную аккуратным почерком.

— Вы пишете, как примерная гимназистка, — удивилась Эйла.

— У меня всегда был красивый почерк, — скромно признался маг.

И вернулся к массажу. Пальцы осторожно размяли плечи, и теперь гладили шею вверх-вниз.

— По вам не скажешь, что вы сидели в тюрьме, — ворчливо сказала чернильная ведьма.

— А по вам, что у вас есть высшее образование.

— С этим всё просто, у меня его и не было, — махнула рукой Эйла.

— Не могу похвастаться тем же самым, — сказал Гизберт.

Это прозвучало серьёзно и грустно. Но не успела ведьма и слова вставить, как маг спросил:

— А почему это вы не закончили учиться, Эйла?

— Дана Тикер, — поправила Эйла.

— А я уж хотел попросить вас называть меня Эл. Замечательно быего п звучало: Эл и Эйла.

Чернильная ведьма лишь пожала плечами. Они приятно ныли после массажа. Гизберт встал рядом с нею, опираясь спиной на библиотечную стойку и задевая бедром стол. Поза была отнюдь не расслабленной. И руки сложил на груди. Готов слушать, но не рассказывать.

Если поставить печать прямо сейчас, то начнётся его перевоспитание. Медленное, но неумолимое. Ему будет хотеться быть идеальным подчинённым. Он расскажет о себе всё, даже то, что уже не помнит. Он сам подскажет, с чего начать переписывание его судьбы…

Эйла смотрела на коробку со штампами и не могла к ним прикоснуться. Не говорить ничего и сделать своё дело, как обычно это и бывало, она не могла. Сказать — так после этого Гизберт уже не позволит ей поставить печать или шевельнуть рукой, что бы взять перо.

Стало быть, надо дождаться, пока за Гизбертом придут, а уже потом…

— Не хотите рассказывать, Эйла?

— Отчего же? Мне несложно, да я и не скрываю свою историю, — она не удержалась, чтобы слегка не подколоть мага.

— Я свою тоже не скрываю, Эйла! — ему словно доставляло удовольствие называть ведьму по имени и смотреть, как она дёргает губами. — Tолько знаете, что? Пары дней знакомства достаточно для постели, но не для моих откровений.

— А для моих, стало быть, в самый раз? — возмутилась Эйла.

— То есть насчёт постели вы не возражали бы?

Чернильные ёжики! Снова он провёл её, как девчонку! Эйла открыла рот и тут же закрыла.

— Вам ещё не пора уходить? — спросила она чуть погодя.

— Мой конвой что-то задерживается. Совсем вас, кажется, дана Полмер не ценит. Оставляет наедине с преступником, фи, как можно! Вдруг я расчленю вас и рассую ваши органы и части тела по полочкам… по алфавиту? Неужели ей не страшно, что я могу это сделать?

— Она просто верит в меня, — сказала Эйла.

Ей вдруг стало немного неуютно рядом с ним. Смех смехом, а нарисованная Гизбертом картина расчленёнки представилась ведьме в самом неприглядном виде.

— Это в недоучку — то верит? — спросил он с усмешкой.

— Я последняя чернильная ведьма, — сказала Эйла, не скрывая горечи. — Факультет закрыли, преподавателей больше нет. Я не доучилась всего год!

— Гм. А как же остальные студенты? — спросил Гизберт сочувственно.

— В нашей группе оставалось всего пятеро, потому нас и распустили, — угрюмо буркнула Эйла. — Нам было предложено закончить обучение на других факультетах, но с одним условием: пришлось бы учиться не год, а целых два.

— И что же?

— Четверо согласились. Но не я.

— Вы, наверное, были бунтаркой, Эйла. И теперь небось жалеете.

— Не жалею, — соврала Эйла. — Просто места были на факультетах попаданок и женской боевой магии, а я не гожусь ни на тестирование туристических миров, ни на…

— Все так думают. Все считают, что чернильные маги неспособны убивать, — мягко сказал Гизберт.

— Вам — то почём знать? — спросила Эйла с досадой.

— Я немного понимаю в чернильной магии. Правда, никогда к ней не прибегал сам.

— Я так и не узнала о вашей специализации, — сказала Эйла.

— Ох, тут всё просто. Я самый обыкновенный боевой маг.

— Tогда почему вас осудили? Ведь убивать — ваша профессия!

— Потому что уже был как бы заключён мир.

— Эх, вот если бы половина вашего дела не была зачарована!

Ведьма вытащила из ящика стола личное дело, которое так и не сдала Маарту. Собиралась раскрыть папку, но рука Гизберта тут же захлопнула её.

— Я расскажу вам всё сам. А после помогу вам справиться с чарами, которые наложены на дело, и вы с ним сверитесь. Идёт?

— Просто так расскажете?

— Конечно нет. Я попрошу кое-что взамен.

Эйла так и вскинулась, но Гизберт взял её за руку, потянул на себя, заставляя подняться со стула, и слегка приобнял. Ещё и руку ей поцеловал, прямо в раскрытую ладонь. Лёгкая небритость, тёплые твёрдые губы, дуновение дыхания — это было приятно до полуобморока, но Эйла не была восторженной студенткой, что бы устраивать тут показательные потери сознания. Она лишь спросила, что именно дан Гизберт желает в ответ, и тогда он прижал её к себе крепче.

— Извините, — почти тут же отстраняя Эйлу от себя, сказал маг, — просто давно не был в общеестве хорошеньких женщин. Вообще… в обществе женщин.

— Просто «в обществе», — ещё подсократила Эйла. — Если вы не скажете мне, чего потребуете взамен, я сама расколдую папку, а вам прямо на лоб шлёпну печать подчинения.

— Вам не понадобится печать, я и так согласен быть вашим подчинённым, — сказал Гизберт столь галантно, что сразу стало ясно: врёт, или, точнее, привирает. — А вы мне будете должны… всего лишь одну мелочь. Вы ведь обязались переписать мою жизнь?

— Откуда вы знаете, дан Гизберт? — спросила Эйла настороженно.

Хорошо, если Фрегонда честно ему всё рассказала, но ведь быть такого не может! Или может?

— Это очевидно, — вздохнул маг. — Как только я понял, что вы, Эйла, чернильная ведьма, я догадался и о том, зачем я приписан к библиотеке. Так вот, я хочу, чтобы вы ничего не исправляли в моей жизни, не посоветовавшись прежде со мной. Я буду хорошим мальчиком, ни слова поперёк, ни взгляда — если вы не позволите. Расскажу всё как было и даже могу дать вам пару уроков. Уверен, вы много ещё не знаете о чернильной магии. Только дайте мне шанс увидеть ваши поправки. Ведь это моя жизнь как-никак! Согласны?

Эйла медленно вдохнула, глубоко, так глубоко, что в груди что-то заболело, заныло. И на выдохе, очень тихо, словно от неё ждали совершенное иное согласие, сказала:

— Да.

Гизберт хотел сказать что — то ещё, но пришёл конвой. А за ними, пока Эйла одевалась и собиралась, в библиотеку заглянула и Фрегонда. Кто б сомневался, что она сюда зачастит и будет всякий раз навещать Эйлу, пока не услышит кое-что… И чернильная ведьма на очередной вопрос ответила, что печать поставлена.

— Он не совершит ничего такого, о чём будет жалеть, — сказала Эйла.

— Поверь, Эйла, ему есть о чём жалеть и без этого, — ответила Полмер. — Честно говоря, мне его жаль еще со времён суда. Я не нахожу решение справедливым. Но никто так и не смог установить, что именно там произошло, а сам Гизберт свою вину никогда не отрицал и в тюрьму пошёл без возражений.

— Но на апелляцию подал, — хмыкнула Эйла.

— Если бы ты могла…

— Я бы хотела кое-что уточнить. Я могу переписать лишь часть его судьбы, и… те, кто умер, не воскреснут.

— Надеяться на чернильную некромантию — это просто смешно, — быстро сказала Фрегонда. — Мне нужна лишь уверенность, что он не сойдёт с ума и не убьёт кого-нибудь ещё. Особенно это касается студентов.

— Ну, преподаватели тоже важны, — натянуто улыбнулась Эйла.

— Разумеется, — подтвердила Фрегонда. — И не только они.

— Странно, что вы готовы доверить ему студентов, если он так опасен, как говорят, — сказала Эйла.

Не чуяла она в нём опасности страшнее, чем в других-прочих. Ёжики чернильные, она чувствовала притяжеение и родственность душ, особенно после того, как он признался, что учился на том же факультете.

И Фрегонда, улыбнувшись, потрепала Эйлу по плечу и сказала:

— Я ему тебя доверила. А тебе — его. Сделай так, что бы никто не подкопался. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Эйла.

***

— В детстве я мечтал работать именно в библиотеке, — спустя пару дней сообщил ей Гизберт, выгружая на летающую тележку книги с верхних полок.

Верхняя книга в стопке слетела прямо на голову Эйле, и ведьма едва успела её поймать.

— Ой, — сказал Гизберт сверху — причём без малейшего сожаления.

Лестница была огроменная, падать книге пришлось долго, и, попади она по Эйлиной голове острым уголком, как пить дать, пробила бы дыру. И поделом тебе, Эйла Тикер, поделом. Нечего рот разевать!

— Я говорю — в детстве мечтал работать в библиотеке, — повторил Гизберт.

— Враки. Никто не мечтает работать в таком месте, — проворчала Эйла. — И поосторожнее там!

Шорох наверху заставил её дёрнуться, но маг всего лишь вытирал там на полке пыль. Затем стал постепенно возвращать книги на место.

— Я мечтал, — упрямо сказал он. — Хорошее же место! Тихо и всегда есть, что почитать.

— Вы ещё про неповторимый аромат книг скажите, дан Гизберт, — хмыкнула Эйла.

Гизберт чихнул.

— Аромат — это непременно, — сказал он. — На вас там, случайно, не студенческая антология упала, дана Тикер? Двадцать третий выпуск?

Эйла сообразила, что до сих пор держит злополучную книгу в руках. Взглянула на обложку — да, именно она! Студенческая антология — это подшивка рассказов о практике попаданцев в Иномирье. Среди них бывают весьма занимательные! Из лучших порой даже выбирают отрывки для рекламы. Университет зарабатывал неплохие деньги на туризме в Иные Миры: попаданство у людей, не владеющих магией, было в чести.

— Ловите, — сказала Эйла и подкинула антологию, удесятеряя скорость её полёта при помощи магии.

Лестница пошатнулась, летающая тележка, задетая рукой Гизберта, накренилась. По счастью, там уже оставалось не так-то много книг, так что новой антологией или хрестоматией Эйлу не прибило.

Гизберт выразительно сказал что — то не слишком понятное, а затем абсолютно бесстрастно добавил:

— Поймал, благодарю.

Сверху послышался шелест страниц, затем смешок. Эйла задрала голову, но ей снизу было видно лишь лестницу, да верхнюю ступеньку, с которой свисали две ноги — потёртые подошвы ботинок болтались на высоте примерно десятой полки.

— Послушайте, Эйла, до чего занимательно. «По моему телу побежали неукротимые стада мурашек размером с небольших слонов… Его внимательные руки, пылко изучая моё тело, забираясь под тонкую маечку, лишь слегка задевали тугие и чувствительные вершинки моих грудей. Я стонала, изнывая от желания, мечтая, чтобы он взялся за них как следует, уделил им куда больше внимания, пройдясь по моим волшебным вишенкам губами, прикусывая их. Но мужчина словно дразнил меня…»

Эйла расхохоталась.

— Ёжики чернильные… Это так ужасно написано, — сказала она, — что прямо хочется пройтись по тексту красными чернилами.

— Тут еще и ошибки, позор корректорам, — заметил Гизберт. — А вы могли бы написать подобное?

— Что? Я? Уж конечно, нет. Я такое не пишу, — гордо воскликнула Эйла.

На самом деле вчера вечером, перед сном, она написала страниц десять куда как более горячего текста, причём героиню звали Элейн, а героя Гилбертом. Но потом она вдруг застеснялась и половину вымарала. При создании романа она магию не использовала, но вдруг она возьмёт да и просочится на страницы? И тогда написанное сбудется. И не с какими-то там призрачными Гилбертом и Элейн, а с их прототипами, потому что чернильная ведьма отчётливо всё напредставляла.

— Уж во всяком случае, я не стала бы называть соски «вершинками», — поспешно добавила Эйла, чувствуя, что слегка краснеет.

— Ой, тут ещё про нежные створки волшебной раковинки, а потом про горячий и решительный ствол его любви, — хихикнул сверху Гизберт. — А ещё про любовные соки и… и…

Он то ли зарыдал, то ли заржал, непонятно. Или, может, захлебнулся слюной от зависти, что не может написать ничего подобного?!

— А ну заканчивайте там и слезайте, — рявкнула Эйла. — Вас ждут еще двести стеллажей!

— Я устал. Помощникам полагается отдых?

— Нет, — ответила Эйла. — На отдых вы ещё не заработали.

— Tогда не слезу. Что вы мне сделаете?

Вне себя от ярости, Эйла полезла вверх по ступенькам. Гизберт всё равно весь опутан магией, не дающей ему колдовать и не позволяющей никому вредить. Она задаст ему трёпку, а потом…

— Эйла, стой, лестница не приспосо… Осторо!..

Чернильная ведьма даже не сразу поняла, почему он не договаривает слова. Только когда заскрежетал металл и стремянка плавно обрушилась на стеллаж, Эйла попыталась хоть как-то сконцентрироваться. Но не успела.

Очнулась уже на полу. Скомканный жакет под головой, блузка нараспашку, везде болит… На лбу мокрая тряпка. А на груди чужая горячая ладонь. Не там, где вершинки, а гораздо выше, но разве от этого легче?

— Ну что, больно? — спросил Гизберт спокойно.

— Чтоб вас из черновиков повычёркивали, — выругалась Эйла, хотя ругаться тоже было больно, — уберите вашу лапу от меня, вы что вообще творите?

— Сращиваю перелом ключичной кости. Мне прекратить? — спросил Гизберт. — За доктором я уже послал, но решил, что с меня не убудет.

— У вас должна быть заблокирована магия, — пробормотала Эйла.

— Ой, ну не смешите меня, — ответил маг очень серьёзно. — Если б это просто так блокировалось, разве меня бы посадили в тюрьму? Но вам бояться нечего.

— Почему это?

— Я не воспользуюсь вашей беспомощностью и не стану переписывать этот трагичный эпизод, — сказал Гизберт. — Я способен на жертвы, знаете ли!

Эйла поневоле рассмеялась, но тут же зашипела от боли в затылке и груди. Ладонь мага прижалась к ключице значительно крепче, но больнее не стало — напротив, гораздо легче от тепла магии, которое вливалось в ушибленное тело и стремилось к самым пострадавшим участкам.

— Не знала, что боевые маги еще и лечить умеют, — пробормотала Эйла.

— Я просто когда-то попросил Блэкмайра прописать мне эти способности, — ответил Гизберт.

— Но это незаконно, — удивилась ведьма.

— Ой, кто бы говорил! Вы с милой дамой Фрегондой, видимо, собирались сделать меня паинькой в соответствии с законом.

— Она беспокоилась о вас, — сказала Эйла. — Она уверена, что вы не так уж виновны. Ну всё, дайте мне встать. Сейчас сюда люди придут, а я лежу в таком виде.

— Лежите, — шикнул Гизберт.

Дверь уже скрипнула, послышались уверенные быстрые шаги. Tолько тогда чернильный маг странно, прерывисто вздохнул и лёг рядом. При этом он сжал руку Эйлы, словно желая передать ей еще немного магического целительного тепла.

— Вам же тоже плохо, — возмутилась ведьма.

— Ну вообще-то я тоже немножко упал, — пробормотал Гизберт. — Но вы не волнуйтесь, Эйла, моя смерть не на вашей совести.

Доктора склонились над ними, принялись ощупывать, переворачивать, осматривать, всячески советоваться друг с другом. Примчалась и фрегонда Полмер, и вторая библиотекарша явилась, ворча, что у неё выходной. Пришло и несколько студентов, наперебой спрашивая, что случилось и чем помочь. Эйла воспользовалась случаем и попросила новые стеллажи.

— И новые стены, — съязвил кто-то из докторов, — потому что вот так крепить стеллажи к вот таким стенам — это что-то из области фантастики.

— Заставлю сделать стеллажи прямо в стенах, — пообещала Фрегонда, — а те, что в середине, вмуровать в пол и потолок.

— Никогда тут ничего не падало, — проворчала Эйла, — и не рушилось. И стеллажи всегда были закреплены как надо.

— Тут снизу очень интересный вид на разрушения, — поведал Гизберт, — я тебе покажу.

Но носилки с Эйлой уже подняли и потащили в лазарет. Следом понесли и мага.

— Я могла бы идти ногами, — сказала ведьма. — А уж он — тем более.

— Не положено, — ответили доктора, — а положено лежать и помалкивать, иначе обездвижим вас магией.

В университетском лазарете было до странного уютно. Такие милые маленькие комнатки, словно в приморском отеле. Эйла с удивлением смотрела на лавандовые шторки и постельное бельё в цветочек, тумбочки из светлого дерева, застеленные аккуратными салфеточками в бело-сиреневую клетку и букетик лаванды в стакане бледно-зелёного стекла…

Когда Эйла на втором курсе коротала здесь время со сломанной ногой, было не так уютно! Или для студентов предусмотрены иные условия, чтобы им не хотелось тут залёживаться дольше положенного?

Чернильную ведьму долго осматривали, мяли, тискали, кажется, все кости перебрали по одной. И в конце концов вынесли приговор, то есть диагноз: сотрясение мозга, ушибы, растяжение связок на руке, вывих лодыжки, перелом ключицы.

— Кто — то успел вас подлатать, но недостаточно, — заявил симпатичный очкарик-доктор, — поэтому пару дней точно постельный режим, а там посмотрим.

Эйла пережила невкусный обед и ужасающе скучный день. Её требования — блокнот и карандаш — никто не удовлетворил. Сказали, что мозг нельзя перегружать, что надо отдыхать и вообще постельный режим подразумевает крепкий здоровый сон, а не создание бессмертных литературных шедевров.

К вечеру сначала набежало стадо коллег, а затем прискакала галопом более жидкая, но значительно более кусачая орава родственников. Апельсины, минеральная вода, свежий яблочный сок, до невозможности сухое печенье, неисчислимые коробки конфет всех видов и мастей, шерстяные носки (и зачем они Эйле в такую теплынь?), халаты и ночнушки… но ни одной даже самой завалящей тетрадочки, ни одного огрызочка карандаша. Эйла ощутила себя зависимой от ежедневных упражнений в творчестве. Каждому известно, что, когда тебя лишают предмета зависимости, наступает ломка. Возможно, именно поэтому она впала в отчаяние. И, когда, наконец, всех посетителей выгнали, чернильная ведьма не рыдала лишь потому, что слёзы прозрачные. Если б она плакала чернилами, то наревела бы целую банку. Вытряхнула бы лаванду из стаканчика и… и нарыдала бы! Да только и при чернильных слезах все проблемы бы не решились. К примеру, писать чем и на чём? Бледно-лиловые простыни в мелкий фиолетовый цветочек не годились в качестве бумаги, а стеблем лаванды вряд ли можно заменить перо.

Эйла попыталась немножко поворожить, но голова заболела так, что пришлось отложить магические опыты на когда-нибудь потом. Просто села, обхватив руками колени, и стала теребить кружевной подол ночнушки. От ткани пахло маминым домом: утюгом, сухими духами, чем-то с детства родным и уже считай потерянным. В Эйлином доме эти запахи не приживались.

Она совсем закисла бы, если б к ней в палату не ввалился без приглашений и стука Альрик Летланд Гизберт собственной персоной. В тапочках и больничной пижаме всё той же лавандовой расцветки! С букетиком ландышей в одной руке и тросточкой в другой! Эйла прыснула в кулачок. Явление мага в таком виде моментально подняло ей настроение.

— Разве вам не показан постельный режим? — спросила она.

Гизберт страшно обрадовался и улёгся рядом с ведьмой, притиснув её к стене. Хорошо, что кровати здесь не такие уж и узкие, хотя на двоих и не рассчитанные.

— Эй, — возмутилась Эйла.

— Постельный режим, как мне сказали, действительно необходим, — неевозмутимо заявил Гизберт. — Но в одиночной камере он слишком убийственен.

— Как это вас оттуда выпустили? — съязвила Эйла.

— Мне кажется, вне стен библиотеки вы больше не моё начальство, я не ваш подчинённый, субординацию блюсти незачем, поэтому предлагаю перейти на ты, — Гизберт сунул ведьме букет, поставил палочку возле кровати и устроился поудобнее.

Его удобство стоило Эйле ещё нескольких пядей её собственной постели, и она заворчала:

— У себя там разваливайся, а здесь…

— Но я не хочу разваливаться, я пока еще целый, — возразил Гизберт. — Почему тебе не лечь? Будет удобней!

Но Эйла решительно полезла через него, что бы устроиться на стуле. Её легко перехватили поперёк талии и уложили в уютное кольцо тёплых и крепких объятий.

— Постельный режим нарушать нехорошо, — сказал Гизберт назидательно. — Да не ёрзай ты, больно себе сделаешь.

— А ты?

— А я не делаю больно девушкам без их просьбы, — ответил маг. — Но вообще я пришёл рассказывать, а не то, что ты подумала.

— Что я такого подумала? — обиделась Эйла.

— Ну как что? Ты же сходу сказала про постель, а не я!

Она тщательно выбрала на Гизберте место, где вроде бы ничего болеть не должно, и ткнула в него кулаком.

— Ай, — сказал маг. — У тебя кости острые. Ну ты будешь слушать или драться?

Эйла выбрала первое.

До странного удобно оказалось устроиться головой на его плече. И слышать, как в груди вибрирует низкий приятный голос. Жаль только, история вышла не слишком весёлой.

***

— Тебе никогда не хотелось переписать свою жизнь начисто, Эйла?

— Ну так ведь нельзя, — сказала ведьма. — Это один из первых чернильных законов. Да и чужие жизни можно переписывать лишь в крайнем случае.

— А как понять, который случай крайний?

— Когда кто-то погибает, — осторожно сказала чернильная ведьма. — Помню, Блэкмайр трижды переписывал сценарий своей жены, боролся за её жизнь. Продлил на несколько лет, а потом умер вместе с супругой.

— Я бы переписал свою жизнь, если б мог. Я переписал бы тот момент, когда понял, что премьер-министр не собирается добиваться, что бы его требования выполнили. Он просто хочет убить четверых подростков. Чтобы у враждебной стороны не осталось наследников. Да, они победили, но победу он им отравит. Я понял и решил действовать.

Гизберт помолчал, а потом спросил:

— Так как вы понимаете, когда надо переписывать, а когда не надо? А когда уже просто бесполезно?

— Чернильные ведьмы чаще всего не понимают и не знают, а чувствуют, — сказала Эйла. — Интуиция, понимаешь, Рик?

— Как ты сказала? Рик?

— Почему ты не пытался оправдаться? Ведь ты всего лишь хотел спасти детей.

— Ты сказала «Рик», — не унимался Гизберт.

— Тебе не нравится?

— Нравится!

Он вдруг сжал Эйлу в объятиях так сильно, что она задохнулась. От предчувствия чего — то большего и яркого ёкнуло где-то глубоко внутри. Как там в книгах пишут? «Под ложечкой». Вот где у человека ложечка?! Во всяком случае не там, где находится ключица, и не в голове, которую тут же пронизала боль.

Чернильная ведьма зашипела от боли… и тут же ещё раз, но уже от сожаления, что маг сразу разжал объятия.

— Прости, — сказал он, посмеиваясь, — увлёкся. Ты словно кошка: тебя приятно тискать.

Но всё-таки Эйле ужасно хотелось понять, почему Гизберта не оправдали или хотя бы не дали срок чуть меньший, чем пожизненный. Убить какого-то там премьер-министра, но зато спасти детей, а так-то и целый мирный договор! Ведь такое происшествие могло стоить этим странам мира.

— Ещё потискаешь, — пообещала она. — Только не сейчас и не здесь. Извини, я не могу переписать наш сегодняшний рабочий день, чтобы мы обошлись без… гм… производственных травм. Не нашла в палате ни листочка, ни карандашика!

— Понятно, ты не из тех, кто создаёт записки на манжетах.

— У меня и манжет нет, — вздохнула Эйла. — И если ты не собираешься дорассказывать, то… во-первых, наш уговор тогда не в силе, а во-вторых, проваливай.

— То разваливайся, то проваливай, — фальшиво обиделся Гизберт. — Ладно уж, дорасскажу, хотя особо и нечего. Тебя ведь интересует, почему я не ограничился только тем негодяем? Всё очень просто. Его прикрывали еще двое, их тоже пришлось убить, хоть я этим и не горжусь. Третьего зацепил случайно заклинанием, он вовсе был ни при чём. И двоих уже потом. Я был немного не в себе после боя, краткого и грязного, не по правилам. Когда убиваешь вот так — нет никаких правил, ни магических, ни человеческих. Эти двое были из наших, миротворцы, с которыми вместе я когда-то учился боевой магии. Они просто подошли ко мне, ещё не остывшему от своей грязной победы, и сказали, что это всё было зря. На договор смерть отпрысков короля бы не повлияла, а король вполне в состоянии настрогать себе ещё потомков.

Он помолчал ещё немного, а потом добавил:

— После, на суде, я услышал от кого-то, что настоящего мужчину вообще не должны заботить чужие дети. Тогда-то я снова сорвался — и окончательно подписал себе приговор.

Эйла заговорила не сразу. Слишком много у неё кипело внутри. Ей хотелось сказать сразу всё: и по поводу настоящих мужчин, которых не так-то много осталось на самом деле, и по поводу, должен ли мужчина, тем более бывший преподаватель, много проводивший время среди подростков, учивший их уму разуму, быть равнодушным ко всем детям всех существующих миров. И хотелось высказать столько, что просто не находилось никаких слов.

Наконец, она спросила:

— Что бы ты хотел переделать… переписать? С условием, что я не могу оживить мёртвых. Может быть, ту стычку на суде или…

Гизберт привлёк её к себе и мягко коснулся губами виска. От этого короткого, но тёплого прикосновения Эйла чуть вздрогнула и прильнула к Гизберту крепче.

— На самом деле я не хотел бы ничего менять вовсе, — сказал он. — Я не слишком изменился в тюрьме просто потому, что поступил правильно и всегда считал, что должен был защитить тех, кто сам защититься не мог.

— А всё-таки, — сказала Эйла, чтобы как-то разрядить напряжённую атмосферу, — ты рассказал это раньше постели.

— Как это раньше, — удивился Гизберт. — Я сначала пришёл к тебе в постель, а потом уж рассказал. Где у тебя женская логика, Эйла?

— Чтоб тебя с ошибками переписали, Рик! Как будто ты не знаешь, что постель — это совсем не то!

Она захихикала, но смех отдавался болью во всём теле. Словно почувствовав это, Гизберт провёл рукой по горящему лбу Эйлы. Она удивлённо потянулась к необыкновенно приятному теплу… и провалилась в сон. Последнее, что услышала чернильная ведьма, был ироничный голос:

— Перепиши меня как хочешь, Эйла, только чтобы ты была в этом сюжете.

Первое, что увидела Эйла утром — это лицо спящего Гизберта. В груди толкнулось что-то мягкое и в то же время упругое, будто там, под рёбрами, поселилась неведомая птица. Эйла улыбнулась и провела пальцем вдоль рубца, который шёл от глаза вниз. Затем неторопливо изучила и другие, постепенно спускаясь к подбородку, а затем и к шее.

— Почему? — спросил Гизберт.

— Что почему?

— Почему женщины так любят прикасаться к шрамам? Это что, правда украшение?

Эйла сначала пожала плечами, а потом ей вдруг пришёл в голову совершенно очевидный ответ:

— Потому что кожа на рубцах совсем не такая. Она нежнее, более гладкая… как будто из более грубого тебя наружу выглядываешь ты настоящий.

— У меня сейчас выглянет что-то куда более настоящее, если ты не перестанешь, — проворчал Гизберт. — А тебе ещё рановато нарушать постельный режим постельными же утехами.

Эйла хихикнула и пошла умываться и чистить зубы. Видимо, Гизберт в это время сходил к себе в палату и сделал то же самое, потому что, вернувшись, она увидела, что он сидит на кровати уже посвежевший, с влажными волосами, пахнущий мылом.

— У тебя есть враги? — спросил он внезапно.

Эйла удивилась и слегка насторожилась. Уж не хочет ли он прикончить парочку, что бы доказать ей свою верность?

— А у тебя? — осторожно спросила она.

— Не такие, которые стали бы подпиливать библиотечные стремянки и откреплять стеллажи, даже не будучи уверенными, что оттуда рухну я, а не ты. Тем более, что ты полетела бы с неё скорее. Ты же помнишь, зачем погнала меня наверх? Чтобы я не пялился на твои ноги снизу.

— Эээ? — только и сумела выдавить Эйла.

Подпиливать стремянки?! О чём он? Про ноги она помнила, как и про то, что так и не приучилась носить на работу брюки.

— Вот тебе и «эээ», Эйла, — фыркнул маг. — Когда я лежал на полу, мне было отлично видно, что лестницу подпилили. Поэтому-то мы с тобой и свалились. Хотя, надо признать, твой недоброжелатель сильно переоценил твой вес.

Эйла не знала, то ли возмущаться из-за веса, то ли пугаться, что на неё совершили покушение.

— У меня нет на примете никаких таких… недоброжелателей, — пробормотала она.

— Ты уверена? — спросил Гизберт. — Тогда, как вернёмся в университет, я попробую выяснить, кто этот шутник.

Эйла уже почти не слушала. Плевать ей было на недоброжелателей и на прочих магов, и на университет, и на библиотеку.

— Мне всё-таки придётся что-то сделать, чтобы комиссия приняла это, — сказала она. — Что-то написать о тебе.

— Напиши роман, — сказал Гизберт. — Любовный.

— С вершинками и комочками? — уточнила Эйла, посмеиваясь.

— И волшебными стволами любви, — дополнил маг.

— У меня так давно уже этого не было, что я даже и забыла, как это описывать, — сказала она. — Как это начинается — со знакомства, первого свидания, первого поцелуя…

— Ну что ж… знакомство у нас уже позади, вместо свиданий можно считать работу, — охотно поддержал инициативу Гизберт, — значит, на очереди поцелуи.

И, хотя сам только недавно ратовал за сохранение постельного режима, сам первый его нарушил.

***

Спустя пару дней их выписали. Эйла с трудом отделалась от толпы радостных родственников у неё дома. Посидев немного в тишине, она обнаружила, что гости не только принесли кучу вкусностей, но тут же всё и подъели, и на кухонных полках просто шаром покати. Пришлось взять сумку, деньги и выйти в синий весенний вечер. Чуть подморозило, и пахло близким апрелем, и казалось, что нет на свете ничего прекраснее весны.

— Тёмной ночи, дана Тикер, — послышалось сзади.

Эйла обернулась и удивлённо хмыкнула.

— А, это вы, дан Гласс! Как поживаете?

— Я просрочил книгу, — сказал наглый юнец и взял её за локоть. — Хотите зайти ко мне?

— Занесёте завтра, — ответила Эйла быстро. — Я прощу вам задержку.

Пальцы сжались крепче, попав в самое чувствительное место на локте и причинив резкую, стреляющую по всей руке боль. Радвин Гласс произнёс с ласковой угрозой:

— Если не хотите наказывать меня, можем поменяться местами.

— Дан Гласс, — прошипела ведьма, — я напишу на вас жалобу.

— Вам не на что будет жаловаться, если вы пойдёте со мной, дана Тикер. Ещё никто не жаловался. Уверяю, вы только и будете, что повизгивать от счастья и просить добавки.

Эйла попыталась высвободиться, но поздно: по растревоженным нервам уже текла чужая магия. Подонок собирался обезволить свою жертву. Вот только жертва не желала быть таковой!

— Я не старовата для вас, дан Гласс? — попыталась извернуться чернильная ведьма.

— Что вы, дана Тикер, в списке моих побед вы займёте почётное место, — пробормотал наглец и попытался поцеловать её в губы.

У него был противный мокрый рот, и Эйла утроила усилия по освобождению. К сожалению, единственной магией, которой она владела, была чернильная, а при ней не имелось ни печати, ни ручки… ничего.

— Отпусти, — крикнула она и сразу же добавила:

— На помощь!

Наглые юнцы обычно трусоваты. Если уж они напали в одиночку, то, поняв, что наскоком не вышло, чаще всего отступают. Но, видимо, этот наглый юнец отличался от других особей. Он прижал Эйлу к себе, не отпуская уже вконец онемевшую руку. Её словно льдом сковало — и от магии, и от впивавшихся в нервное сплетение пальцев. И всё-таки Эйла решила не сдаваться.

— На помощь! — крикнула она снова, но проходившие мимо люди даже не смотрели туда, где стоял Радвин Гласс, разворачивая Эйлу лицом к стене.

При этом до хруста вывернул руку, и уже залеченные переломы и ушибы заныли по новой.

— Они не маги, и они нас не видят, — заверил он свою жертву. — И не слышат. Пойдём, Эйла. Я покажу тебе, что такое настоящий мужчина.

— Для этого тебе не мешает повернуть даму ко мне, — услышала чернильная ведьма откуда-то сзади спасительный голос.

Повернуть голову у неё получилось с огромным трудом. Но она совершенно не удивилась, увидев, что совсем рядом стоит Гизберт. Свет фонаря, что горел неподалёку, освещал ироничную улыбку и выделял шрам, который придавал лицу мага печальный вид.

— Отпустите дану Тикер, молодой человек. Она не ваша девушка, а моя.

— А ты ещё кто такой? — тут же заершился Радвин Гласс.

И оттолкнул от себя Эйлу, встав лицом к лицу с соперником и выставив обе руки ладонями вперёд. Словно собирался прямо сейчас ударить по Гизберту магией.

— Ну самому не смешно? — вздохнул Гизберт.

При этом готовности к магическому удару он словно не замечал — просто сделал шаг вперёд, отодвинул безвольные руки и щёлкнул наглого юнца в нос. Радвин удивлённо пискнул и отступил к стене. По которой не спеша сполз на мостовую. При этом взгляд его был устремлён на Гизберта, словно тот не позволял юнцу отвести глаза в сторону.

— Предотвращённый бой — выигранный бой, — сказал Эйле маг. — Я просто нейтрализовал его простейшим приёмом боевой магии. Через пару минут очухается.

— Щелчок в нос — боевая магия? — опешила Эйла. — Простейший приём?

— Непонятно, чему их там учат, на факультете Заграничья, — вздохнул Гизберт.

— Что делать с Глассом? — спросила ведьма, указывая на студента.

— Он уже приходит в себя, — пожал плечами маг. — Хочешь открутить ему какие-нибудь архитектурные излишества, а потом сказать, что так и было? Или подкорректировать пол? Я никому не скажу! Эй, красавчик, хочешь быть девочкой?

— Вы права не имеете, — пробормотал Радвин.

Гизберт наклонился к парню.

— То есть нападать на женщин, обездвиживать магией — это ты право имеешь? — заинтересованно спросил он. — А если я тебя обездвижу, а женщина тебе отредактирует немножко твою поганую жизнь — это мы права не имеем?

— Оставь его, — забеспокоилась Эйла.

У неё дрожали ноги и руки. Ужасно хотелось пнуть Гласса по «архитектурным излишествам». Переживала она вовсе не за него, а за Гизберта, которого по-настоящему ещё и из тюрьмы не выпустили. И который сейчас без конвоя гуляет только благодаря тому, что Фрегонда верит в Эйлину ложь насчёт печати.

— Жаль, что вы оба не размозжили там себе головы… в библиотеке, — прошипел Радвин.

— О, так ты еще и лестницу подпилил? — обрадовался Гизберт. — Эйла, у тебя с собой нет парочки особо верных печатей, что бы решить судьбу этого мальца?

— К сожалению, припечатать могу только ногой по крестцу, — вздохнула Эйла. — Решим его судьбу потом, Рик, отпусти поганца.

— А если он пойдёт ещё кого-нибудь обижать? — возмутился маг.

И слегка пошевелил пальцами, отчего студента, уже поднявшегося на ноги, слегка тряхнуло.

— Скажи, что больше не будешь, и свободен, — велел Гизберт.

От него так и веяло чем-то страшным. Ему не надо было ни бить, ни убивать — достаточно просто постоять рядом и предупредить:

— А обидишь хоть кого — вылетишь из университета, полностью лишённый магии. Понял?

Гласс пискнул и пообещал, что непременно исправится. Эйла ему не очень-то поверила, но не хотела, что бы Гизберт применил силу, поэтому решила удовлетвориться обещанием.

Студент резво припустил прочь.

— Жаль, что не со всеми можно справиться простейшими приёмами, — с сожалением сказал маг. — Как бы упростилась жизнь… Так ведь нет же, придётся даже этих немногих учить, как защищаться, ставить блоки, всё такое.

— Тебя еще не приняли на должность преподавателя, а ты уже рискуешь репутацией! — упрекнула Эйла. — А этого я бы всё же наказала.

— Он уже сам себя наказал, — ответил Гизберт, — я же у него буду преподавать, если, конечно, ты окажешь мне милость.

— Придётся оказать, — вздохнула Эйла. — Ведь иначе он своё не получит.

— Угу…

— А куда мы идём? — спохватилась ведьма.

— Я тебя провожаю. Если ты, конечно, не против. Я провожу тебя до твоего дома, а может быть, даже и до твоей кровати.

— Ты же знаешь, что я уже не отпущу тебя, — с улыбкой сказала ведьма. — И тогда будет уже не до отдыха.

— Ты же знаешь, что я шёл к тебе именно ради этого, — ответил Гизберт.

***

— Но Эйла, комиссия это не примет. Тут же явная подтасовка! — сказала Фрегонда Полмер, закончив чтение.

— В комиссии есть чернильные маги? — спросила Эйла с вызовом.

— Их вообще почти нет, — подчеркнула Фрегонда. — И с каждым годом всё меньше.

— Тогда кто разберёт, подлинная тут чернильная магия или поддельная? Магический фон от текста идёт, имена, события, даты — всё совпадает. Три печати моего личного изготовления, великолепные чернила, ни одной помарки или ошибки… Это моя лучшая работа!

— За исключением того, что это рассказ, а не магический текст, — сказала Фрегонда. — Попросту… художественный вымысел.

— Не такой уж и вымысел, — ответила Эйла, — особенно там, где реечь об отношении к студентам.

— Не припоминаю за Гизбертом какого-то особого отношения к студентам, — удивлённо подняла брови ректорша.

— Вот именно, — сказала Эйла. — Я была свидетелем того, что он не склонен вредить студентам. А разве ещё что-то нужно?

Фрегонда улыбнулась.

— А рассказ получился интересный, — сказала она. — Жаль только, в нём так немного оказалось про любовь. Я, знаешь, люблю, когда в рассказе есть любовь, чувства, всеохватывающая страсть, может быть, даже немного эротики.

— Всё это на самом деле есть, — улыбнулась в ответ ректорше Эйла. — Просто к отчёту такое не пришьёшь. Всё, что было неважно для него, хранится у меня, в отдельной папке.

— Но всё-таки, всё-таки, Эйла, я просила тебя что-нибудь переписать в его жизни, а не мухлевать, — сказала Фрегонда.

— Если бы жизнь можно было переписать начисто, — ответила Эйла, — это была бы уже совсем другая история.

Спустя несколько дней комиссия позволила Гизберту преподавать в магическом университете с нового учебного года. А до конца этого он решил остаться при своей должности помощника библиотекаря. Его все уважали, а многие и обожали, особенно молодые студентки. И только один опасливо обходил стороной и Эйлу, и Гизберта, и библиотеку.

Впрочем, книгу он вернул. Эйла с удовольствием поставила на его формуляре печать «задолженность погашена». Остальное обещал исправить будущий преподаватель, боевой маг Рик Гизберт.