ГЛАВА 20

ДЕМЬЯН

Первые строки рассказа самые трудные.

Возможно, если бы сам рассказчик чувствовал моральную устойчивость, то не метался бы от одного варианта повествования к третьему и десятому, и имел четкое представление о начале истории. Собственной истории, у которой известна завязка, кульминация и развязка. Казалось бы, трудностей возникнуть не должно. Садись и повествуй. Изливай правду, как на духу.

Но как быть, если автор запутался в себе и не способен отличить правду от вымысла? Если интуитивное ощущение истины покинуло его. Как же начать историю?

Любил ли я Белову по-настоящему? Что в самом деле связывало нас?

Почему не единожды вышвыривая ее за борт своей жизни, я видел ее возвращение снова и снова? Почему позволял ей оставаться? Недостаточно хорошо прогонял? Или она чувствовала, что я подсознательно ждал ее?

Возвращаясь к истокам наших непростых взаимоотношений, я бы описал их так — подземный пожар. Удавалось тушить огонь на поверхности, однако под слоями асфальта, бетона или грунта продолжалось неуправляемое горение, плавя наши сущности.

В очередной раз я сошелся с Дианой после того, как она чуть совершила удачную попытку суицида. Я был с ней в больнице, поддерживал и переживал… Чувствовал ответственность за ее психическое отклонение. Мое хронически завышенное сострадание к проблемам других не позволило уйти и дать ей бороться с сокрушенностью в одиночку.

Я снова выбрал Диану. Несмотря на все плохое, что мы причинили друг другу. Она патологически хотела быть со мной, говорила, что иначе не справится. С жизнью.

Я дал нам шанс. Последний (как убеждал себя прежде еще добрый десяток раз). Съехавшись с ней, не отпускал мысль, что обязательно настанет момент сказать ей «прощай», и когда это произойдет вновь, то я закрою после нее дверь окончательно.

Я заслуживал Диану. После того, как дурно обошелся с Асей, сомнения в этом отпали. Так, по крайней мере, мы больше никого не испортим, никому не причиним вреда, и будем травить друг друга.

Я точно не был готов к известию о беременности Дианы. Она сопроводила важную новость спокойным голосом и умиротворенной улыбкой. Эта женщина не хотела детей, руководствуясь целью самореализации и покорения карьерных вершин, но с радостью приняла факт предстоящего материнства. А я… долго не понимал, рад ли этому.

И мой ли ребенок? Она параллельно спала с Курковым, так что я не уверен. Однако сходство по срокам не исключало моего отцовства. Диана согласилась, чтобы после рождения малыша мы провели ДНК-тест.

Я был воспитан консерваторами, поэтому даже не возникло вопроса, нужен ли брак. Женитьба на матери моего будущего ребенка — правильный поступок. Проблема присутствия счастья в данном союзе дело второстепенное. Говорят: «Стерпится-слюбится?». Может, что-то в этом есть.

Мы вновь привыкали друг к другу, договорившись забыть о прошлом. Заново учились понимать, прислушиваться. Все ради малыша.

Беременность красит женщину. И Диану изменила. Она будто бы обрела душевное равновесие… Невзирая на сильный токсикоз и все оттуда вытекающее. Это истощало нервную систему, но как я мог проигнорировать ее недомогания и пренебречь самочувствием жены?

Я стараюсь изо дня в день быть для Дианы опорой, делать все для того, чтобы она ни о чем не переживала. Не хочу, чтобы стресс как-то отразился на здоровье ребенка.

И неважно, что думают Эмиль с Барсом. Они отказываются слышать меня, и уж тем более не способны — даже совершить слабую попытку — принять Диану.

Хотя кто я такой, чтобы обвинять их за это?

Я уехал из Москвы, расставшись с лучшими друзьями не на самой приятной ноте. По истечении небольшого отрезка времени злость поутихла, и мы наладили связь, попробовали простить друг друга. И ту же разругались на почве их непримиримости моим выбором.

Они на дух не переносят Диану, не устают твердить, что я в беде, и меня немедленно нужно спасать из ведьминских пут. Необходимое уточнение — не смолкает только Барс. Эмиль выразился предельно ясно: он не хочет брать ответственность за реабилитацию тараканов в чужой голове. Борис же не считается с тем, что я добровольно шагнул в капкан, имея четкое знание, что он может захлопнуться и утопить меня в боли в любой момент. Думает, что помогает, но лишь глубже вгоняет в дебри самокопания.

Что движет мной?

Извращенная любовь? Мазохизм? Есть ли вообще разница между этими понятиями?

В чем я уверен безоговорочно, так это в том, что я запутался. Заблудился в потемках собственной жизни. Лгу себе и остальным, будто твердо могу заявить, что следую в верном направлении. Но это не точно. Вернее, нет стопроцентного ответа на вопрос: правильно или неправильно любое из принятых мною решений. Кто-то разве способен сказать себе честно, что он в чем-то плошает? Ошибки субъективны.

Подобные мысли разъедают мое серое вещество, как серная кислота.

Я хочу выговориться. Своим чертовым друзьям. Заткнуть им рты и просто… рассказать, что творится в моей голове. Хочу, чтобы они сидели и слушали меня, проглотив языки, и не вставляли слова поперек.

Я хочу рассказать, как взволнован статусом отца. Хочу поделиться, что мечтаю о девочке.

Я, черт возьми, надеюсь, что ребенок, которого Диана носит под сердцем, мой. Мне необязательно любить ее горячо и самозабвенно, чтобы желать поскорее взять малыша или малышку в свои руки и услышать первый крик крохи.

Мне о стольких вещах нужно с ними поговорить.

Тоска нападает такая, что я подрываюсь с места средь белого дня, хватаю из ящичка комода в прихожей ключи от машины и мчу к Барсу.

Этот засранец необходим мне. Прямо сейчас.