Глава 122

"Навсегда" и "никогда" — самые сложные слова.

Янек прилетел в Москву через неделю после похорон. По иудейской традиции положен семидневный глубокий траур. Хотя Борис уговаривал задержаться. Но было ясно, что он не останется. Хватило бы сил пройти долгий контроль в аэропорту и долететь к дочери, матери и бабушке. Это всё, что его держит на этом свете.

Израиль в каком-то смысле "вернул" ему отца. Он всё же побывал на его могиле. Разыскать того адвоката, что прислал ему когда-то уведомление о наследстве, оказалось не очень сложно. Он же знал и место захоронения. Янек поехал. Положил на надгробие левую ладонь, оставил камень (иудейская традиция посещения кладбищ). Постоял. Попробовал вспомнить этого человека. Получилась странная смесь каких-то отголосков воспоминаний и детских фантазий на тему отца. Рука сама потянулась к запястью. К браслету часов. Это, пожалуй, судя по реакции мамы, та деталь, которая их объединяет.

Израильская земля приняла в себя Соню. Потому что она так хотела.

Янек пытался мысленно сказать: "мою Соню", но это местоимение никак не получалось вставить перед её именем. Она не его. Потому что ушла. Вот ровно с момента, как её тело у него на руках стало заметно легче. Ровно на её большую душу.

Оставалось просить деда Давида присмотреть там за ней. На отца надежды в этом смысле никакой.

Больше ему здесь делать нечего. А дома он нужен. И это была его личная "нить Ариадны". И единственная причина не свихнуться от всего, что было последние месяцы. Единственное, откуда можно было брать силы. Безлимитный и беспроцентный кредит.

Всю дорогу до Москвы он спал. Поверхностно. То проваливаясь чуть глубже, то выныривая так, что слышно звуки. Есть в самолёте не стал. Запихать в себя хоть что-то не очень получалось уже приличное время.

Напиться до беспамятства он себе не позволил. Соня бы не одобрила. А это было время только для неё. И по её воле. Той, что не нарушают. Вспомнилась её фраза: "Пусть будет твоя воля." И то, как она ему доверила себя. Его воля и его силы теперь не имели никакого значения. Он отдал их ей все, что были. Но не хватило.

В аэропорту ждали Слон с Татарином. Обняли его в Прилете, словно он вернулся с боевого задания. Постояли так молча. Уселись в машину. Довезли его до дома.

— Позвони, как сможешь. Мы приедем.

Янек был им благодарен. Сегодня никакой компании ему не нужно.

Пока поднимался в лифте, глянул в зеркало. И себя не узнал. Открыл дверь своим ключом. Рухнул в прихожей на банкетку. Дома пахло домашней едой. Все эти месяцы не удавалось поесть ничего похожего на привычную еду. С лаем, стуча лапами по полу, выскочил Тим. Поставил лапы на плечи хозяину. Принялся лизать лицо. Янек благодарно трепал друга за загривок.

Почти сразу из кухни возникла Юля. Она стояла в проёме в коридоре против света. Странно взрослая. Тоненькая. Гибкая. Совсем непривычно домашняя. На ногах пушистые тапочки. Свои. У них в квартире таких не было.

— Привет...

Янек поднялся ей навстречу. Сделал пару шагов. Застыл.

У Юли кололо кончики пальцев, так хотелось сейчас дотронуться до его отросших на висках кудрявых волос. Седина появилась. Но нельзя. Он чужой муж. Ни словом, ни делом нельзя. Сердце колотилось об рёбра сбесившимся мотором. Как помочь? Что сказать?

Янек совершенно автоматически поднял руку и заправил Юле за ухо длинную светлую прядь. У неё дрожали ресницы. И было ясно, что огромным усилием воли она сейчас удержала себя, чтобы не лечь щекой в его ладонь.

Это осознание ошпарило.

— Есть будешь? — Юля спросила неожиданно ровным почти бесцветный голосом.

— Нет. Я не хочу. Где Саша?

— Она в аквапарке со всеми Новиковыми. Привезут завтра. Или когда скажешь.

— Уходи. Не надо тебе здесь..., — выговорил Янек.

Юля ничего не ответила. Посмотрела на него долгим взглядом, словно пыталась запомнить.

Ей понадобилась минута, чтобы снять фартук, забрать в сумку тапочки. И оставив ключи на полочке под зеркалом в прихожей, так же молча выйти из квартиры.