Глава 59

Цель моей жизни — быть таким хорошим, каким считает меня моя собака.

В Самаре всё равно остались родные люди. Танька, рано выйдя замуж и родив уже двоих, не оставляла мысли об образовании и открытии своего ателье. Наверное, Янек мог бы просто оплатить обучение. Но пообщавшись с её мужем, решил, что не будет влезать. Ни одному мужику не понравится, когда кто-то посторонний ставит под сомнение его финансовую состоятельность. Пусть даже на правах старшего брата. А Танин муж Виктор действительно делал всё возможное для благополучия своей семьи.

Пашка успел коротко жениться и развестись, отвоевав у бывшей свою же квартиру и прослыв на пол города гадом и жадной сволочью. Теперь он жил с женщиной, у которой был сын-подросток, в "гражданском браке". На вопросы Янека, собирается ли он жениться официально, отмахивался, что, собственно, разницы никакой, со штампом или без. Горовиц не мог понять, что же тогда мешает официально оформить отношения. Если уж разницы никакой.

Пашка явно с трудом сдерживался, чтобы не залепить ему в лоб, что Янек сам в этом ровным счётом ничего не понимает. Что-то типа "сам сначала женись". Но знал, что у Горовица это мозоль, натоптанная мамой и бабушкой. Да и в глубине души понимал, что друг прав. Или ты мужик, называешься "муж" и несёшь ответственность за свою женщину, или, как популярно объяснил армейский приятель Янека, это называется не очень приятным словом "сожитель". А тут попахивает протоколами. На них у Пашки с детства аллергия.

В Самару съездили ещё раз уже всей командой. Повод был замечательный. Женился Симонов. Оказалось, до Афганистана он уже был женат. Но супруга жизни на заставе в Забайкалье не выдержала. Сбежала. Много лет отставной майор и не мыслил о новой семье. И вот уже седой Алексей Фёдорович нашёл наконец спутницу жизни и повёл её под венец.

Жене Симонова совсем нельзя было дать её годы. Миниатюрная, стильная. Оставалось только повторить на этой свадьбе появление в камуфляже и с Тимом. И вообще это было больше похоже на ещё один День пограничника.

Когда они вернулись домой случилось то, чего боится любой владелец собаки. "Ушёл на радугу" Тим. Просто уснул, положив на лапы седую уже морду. Возраст для овчарки был более чем преклонный. Столько, вообще-то, собаки редко живут.

Янек увидел друга утром. Понял сразу. Но механизм проживания потери включился. Сначала отрицание. Не могло это случиться с его собакой. Никогда. Да, всё понятно, что собаки живут меньше людей. Но разве Тим — собака? Да тысячи людей в мире в подметки не годятся этому псу. Перед глазами замелькали картинки всей его жизни. Вот Тим — смешной пушистый комочек. И потом уже подросший на своих первых тестах на характер. И его любопытная лохматая морда, когда они приехали на Шахалинор. Тот прыжок на нарушителя. И бросок зубами на руку с оружием. Глаза Тима, когда они тряслись в "буханке". Довольная морда, когда Юленька использовала его вместо лошадки и он тянул её санки. И гордая походка в День пограничника рядом со своей командой.

Потом пришёл гнев. На себя. Где и как он не досмотрел. Ведь были же какие-то возможности, чтобы Тим жил дольше. Но мерзкий внутренний голос говорил, что нет. Не могло быть.

Депрессия пришла следом. Очень быстро. Но Янека хватило на верное решение. Он позвонил сначала Акимову. Потом Егорову. Оба были у него настолько быстро, насколько позволили утренние московские пробки.

Он открывал двери друзьям, не скрывая потоков слез по щекам. Завыть вот только не позволил себе, хотя хотелось адски.

Слон достал из своего понтового портфеля бутылку и какую-то нарезку. Когда успел, непонятно.

Татарин нервно глянул на телефон. — Мойша, я договорился. Место на кладбище. На собачьем. И почётный караул. Мне обещали. Из погранучилища.

Расстаться с Тимом было всё равно, что похоронить себя. Рядом с инструктором службы собак сержантом Горовицем над могилой героического пса Тима рыдали в голос сержант Егоров и ефрейтор Акимов. Курсантики из почётного караула шмыгали носами, глядя на зелёный берет маленького размера.

Новость о том, что Тима больше нет, разошлась по всем очень быстро. Бабушка и мама плакали по нему, как по ребёнку. На плече у Вари Егоровой рыдала Юленька. Варвара взяла на себя донесение печальной вести.

— Ярик, я сама, — остановила она мужа, — Она же мне тогда на свадьбе загадала, чтобы Тим и Ник жили всегда. Мне и отвечать.

Янек лежал пластом неделю. Трезвый. Ведь Тим не выносил пьяных. Своих из команды ещё терпел. Но недовольство на морде было явное. В свою квартиру даже заходить боялся. Жил у мамы и бабушки.

Потом, когда смог встать, поехал на кладбище к другу. Заказал памятник по старым фотографиям. Снимков, на которых был Тим, у Янека был, кажется, миллион.

Пересматривать их все сил не было никаких. Стесняться плакать ему даже сейчас в голову не пришло. Уж если и есть на свете поводы для мужских слез, то этот — точно в списке.

Памятник был готов быстро. На установку они снова приехали втроём. Татарин сказал, что Юленька рвалась тоже поехать. Но Варя остановила. Нашла какие-то слова.

Под первым снегом они снова стояли плечом к плечу. И не было слов, которые смогли бы их сейчас утешить и унять боль. Впервые за долгие годы Янек снова почувствовал пульсацию в висках и зарябило периферийное зрение. Как тогда — после дембеля.