Глава 18

Просидев со своими мальчиками еще некоторое время, я вернулась в палату. Моя соседка спала в обнимку с дочерью, поэтому я достала из кармана телефон и на цыпочках вышла обратно в коридор.

— Лизка, наконец-то! Ты как? — обеспокоенно спросила Наташа после одного гудка. Подруга словно караулила мой звонок.

— Все хорошо. И чувствую себя замечательно. Туська, хочешь новость? — я сделала небольшую паузу, а затем, не скрывая хорошего настроения, сообщила ей: — ты станешь крестной близнецов.

Ответом мне стало молчание. Не стоило ее торопить, пусть осознает услышанное. Наверняка, она пребывала в шоке.

— Лиз, ты серьезно? — осторожный вопрос, полный неверия.

— Ага.

— Степа, у нее близнецы родились, — ее голос прозвучал растерянно, хотя я ожидала хоть капли радости. — Лиз, Мальчики?

— Мальчики.

— Пацаны, — поспешила она ответить деверю.

И вновь молчание.

— Наташа, у вас все хорошо? Как там Маша?

— А? — спохватилась подруга. — Машка с Артемом у папы сейчас. Тебе что-нибудь привезти?

— Да, мне нужно была одежда, еще пеленки и памперсы. Я ничего не успела купить заранее, потому и позвонила. Придется здесь задержаться. Тусь, а почему дети у Сергея Семеновича?

До меня донеслись мужские голоса, после которых Наташа быстро попрощалась и обещала перезвонить. Теперь я точно ничего не понимала. Сердце неприятно кольнуло. От обиды. А следом и под ложечкой заныло, нечто противное замоталось в клубок противоречивых эмоций, словно пока я здесь стояла, свыкаясь с новой ролью, в другом месте случилось непоправимое.

— Верухина? — кто-то за спиной обратился ко мне.

— Да, это я.

— Вас вызывает врач, на осмотр. Пройдите за мной.

Я последовала за медсестрой, а сама сжала ладони в кулак. Надо непременно ей перезвонить. Наташа что-то от меня скрывала.

Однако связаться с ней я сумела лишь, когда за окном заалел закат. После осмотра надо было покормить малышей, а еще придумать им имя. Казалось, предыдущие варианты идеально бы подошли, но теперь глядя в лица сыновей, понимала — все не то. Хотелось для них чего-то особенного, но в то же время простого. Еще суметь бы успокоиться…

Я снова набрала номер Наташи. Длинный гудки никак не хотели сменяться голосом подруги. И так четыре раза. Неужели стряслось несчастье? Почему она показалась мне безжизненной, словно все эмоции забрало страшное горе? Опять выкидыш? Невозможно. После случившегося следовало оправиться, подлечится.

И вновь полились долгие гудки. Один набор за другим. Однако я так до нее не дозвонилась. Что ж. Значит, поздравим деда.

Он ответил сразу. Таким радостным я его не слышала никогда, да и не видела. Отец словно расцвел от счастья, даже не огорчившись по поводу отсутствия имен, целуя и признаваясь мне в любви, говоря, как обожает свою дочурку, как рад за меня и за всех нас.

— Папа, ты так кричишь, Александру только не напугай. Она впечатлительная у тебя.

— Не боись. Тебе что-то надо? Могу привезти. Когда отпустят домой?

— Не беспокойся. Я жду Наташку. Правда она не отвечает. И это странно. А отпустят не сразу. По состоянию детей уже будем смотреть. Все же оба чуть больше одного килограмма весят.

— Но здоровы же?

— Сказали, что да. Была проблема: дышать не могли. Носик им почистили и горлышко, и теперь все отлично.

Отец выдохнул. Он еще некоторое время спрашивал о моем самочувствии, о Маше и радостно попрощался, обещав утром навестить.

Едва разговор с ним завершился, как экран мобильного засветился вновь.

— Тусь, ну ты куда пропала? Я уже извелась вся, не отвечаешь.

— Прости, Лиз, — и вновь этот безжизненный голос. — Я тут внизу. Выйдешь?

— Тебя не пускают в регистратуре?

— Да. Говорят, карантин. И вообще, вход только родственникам.

— Сейчас спущусь.

Завершив вызов, я немедленно накинула на себя куртку, переоделась в теплые лосины, которые то и дело норовили с меня сползти, и побежала на первый этаж. Подруга стояла у входной двери с сумкой в руках и с готовностью приняла мои объятья. Правда, от меня не укрылись ее красные от слез глаза, припухший нос, бледное лицо и, кажется, дрожащие пальцы.

— Наташа, что случилось? — я отпрянула и попыталась поймать ее взгляд, но она отвела его в сторону.

— Лиз…

— Так, подруга, а ну не темни! Моей смерти хочешь? — она вскинула голову и в ужасе уставилась на меня. — И не надо так смотреть. Сердце уже не выдерживает. Все нутро болит от предчувствия. Если случилось чего, говори.

Губы Наташи задрожали. На бледное лицо легла тень. Казалась, еще секунда, и она либо разрыдается в голос, либо упадет передо мной в обморок.

— Туська, ну ты чего?

— Лиз, прости. Я не хотела с такими новостями к тебе, тем более после… родов, но… — она перевела дыхание, и слезы все-таки покатились из глаз.

У меня же внутренности сжалось. Тело превратилось в натянутую струну.

— С Машей что-то произошло? — подруга отрицательно покачала головой. — Тогда почему ты плачешь?

— Женя… он… там авария. У моста. Тимофей… пытался вытащить… успел, но тот все равно… не выжил. Скорая успела приехать, но по дороге в больницу.

Мир стал черным. Почувствовав, что теряю опору, ноги не держат, а глаза не способны что-либо увидеть, я сделала шаг в сторону и прислонилась к стене, а затем и вовсе сползла. Дурной сон. Все дурной сон. Нет. Не бывает же так. Почему, едва я увидела свет на горизонте, вновь прикоснулась к самому святому, что может быть у женщины, как судьба снова превратилась в злой рок?

— Лиза, — холодные пальцы подруги прикоснулись к моим щекам, а затем их заменил платок. — Вставай. Нельзя на полу сидеть. Простудишься, Лиза.

Она продолжала тормошить меня, но как можно реагировать, если твое тело словно желе? Как вообще дальше жить, если знаешь, что… Я зажмурилась. Так сильно, словно это могло помочь мне избежать реальности.

— Ты… — голос стал чужим, — ты сказала, что там был Тимофей? Где Маша?

— После того, как он позвонил и сообщил о том, что везет тебя в роддом, Степан сразу набрал Женю. Тот был снова пьян. Лиза, давай встанем. Лиза, ты слышишь меня?

— Дальше… — откинула я ее руку.

— Тимофея не пропустили здесь, поэтому он позвонил нам снова. Сказал, сам привезет Машуню. А потом мы ждали, ждали… и не дождались. Он ответил только в третьем часу ночи.

Наташа всхлипнула.

— Маша видела Женю?

— Д-да, еще там, — запнулась, будто растерялась она. — Лиза, давай встанем.

— У вас все в порядке? — спросил кто-то третий. Женский голос.

— Её поднять надо. У нас горе, — жалостливо ответила подруга. Она плакала, я слышала эти прорывающиеся рыдания. А я? Плакала ли я?

— Так вроде же никто из детей не умирал.

— Нет, из жизни ушел близкий человек. Помогите мне ее поднять.

Меня схватили сзади, затем закинули руку на чье-то плечо, а после потянули вперед.

— Лиз, открой глаза, — просила Наташ.

— Куда это вы? Без бахил нельзя!

— Спиридоновна, не буянь. Тут горе у людей. Проведем молодую мамочку до палаты, и посторонние уйдут.

— Ну смотри мне! Не я карантин ставила, а Денисовна. Перед ней и отвечать будешь. Правила для всех…

— Да ну тебя! Говорю же, не буянь.

Вы вошли в душное помещение. Я разомкнула веки и увидела пол, покрытый линолеумом или чем-то похожим на него. Вскоре закрылись двери и лифт тронулся с места. Мои ноги покосились сильнее прежнего.

— Лиза, все будет хорошо. Ты меня слышишь? — шептала Наташка на ухо. — Ты только сейчас не думай о нем. О детях, о мальчиках своих лучше подумай.

— Имена. — вздохнула я со свистом, а после узор на полу размылся.

— Имена? — переспросила подруга.

— Я не знаю, какие им давать имена.

— Ничего, придумаем вместе.

— Ему нравилось собственное имя. Может мне одного назвать Женей?

До меня донесся всхлип, а затем кто-то втянул несколько раз сопли. Мы уже шли по коридору, но мне не хотелось идти. Упасть и пропасть. Не слышать никого, не видеть никого. Чтобы вокруг было пусто… так же, как и у меня внутри. Чтобы исчез противный запах лекарств, на который еще несколько часов назад я даже не обращала внимания. И Наташа… Хотела ли я видеть ее? Вот она рядом, прижималась ко мне, тащила почти на себе, рыдала едва ли не в голос, жалела. Почему она меня жалела? Потому что мне должно быть больно? Но это не так. Внутри пустота, а не боль. И этот плач новорожденных. Почему они кричали? Они тоже меня жалели?

— Время кормить детей. Что с ней? Их сюда нельзя. И как мне поступить? — доносились обрывки фраз. А я все лежала на кровати, ощущала ладонь Наташи, поглаживающую мою спину и смотрела в окно. Сначала там светила луна. Потом встало солнце. Подруга то появлялась, то исчезала… Кажется, она прощалась, извинялась, что не может остаться, шептала что-то про Степана, про наш с Женей дом, про похороны. И снова за окном стемнело, а в стеклах отражалось мое бледное лицо. Там еще соседка возилась со своей дочерью, а после остановилась и посмотрела на меня, прямо в глаза, в этом блеклом отражении, будто заглядывала в самую душу и выворачивала ее наизнанку. Строгий и безжалостный взгляд.

— Лиза, — строго окликнула меня она, а после оказалась рядом. — Лиз, может хватит, а? Ты так молоко потеряешь, а тебе двух пацанов еще кормить. Знаю, больно оно. Я год назад брата потеряла, но надо взять себя в руки. Твои вон богатыри громче всех плачут, хоть и покормила их медсестра. Слышишь? Даже под колпаком кличут тебя. Давай пойдем к ним. Покормишь. Ну, чего тебе стоит? В туалет-то вон сходила пару раз. А тут сыновья. Лиза, слышишь? — она начала меня тормошить, раздражать, но и была права. Каждым словом.

— Поможешь? — не узнала я свой голос. Сиплый совсем.

— Конечно, — наконец никто не дотрагивался до моей кожи, — Только не шуми сильно. Людочка только заснула.

Я встала и накинула на себя халат. Марина захватила мою ладонь и повела, будто воспитатель в детском саду, принимать свое наказание. А может, спасение? Я шла и думала: если полностью погружусь в воспитание детей, может, оно отпустит меня? Хотя, как сильно меня захватила потеря? Вон, даже слез нет.

Вскоре мы вошли в ПИТ. Я подошла к своим сыновьям, на этот раз не отделенных от меня стеклом. Старшенький плакал, но негромко. Я взяла его на руки и устроила поудобнее, чтобы покормить. Он ведь наверняка голоден? Молоко не ушло. Это значит, что я сильная? Смогу стерпеть и такое?

Плач стих, однако взгляд продолжал блуждать по лицу моего крошечного малыша.

— Ярослав, — его имя вырвалось из уст вместе со жгучими слезами. Оказывается, они были. А мне казалось их нет.

Пока сын ел, я ревела. Тихо. Без звука. Кусая губы и стискивая зубы. А после того, как он уснул, подошла ко второму. Все внутри боролось со жгучим желанием дать имя мужа, но в итоге именно оно прозвучало.

— Евгений, — только и прошептала.

После я еще долго плакала, но уже в объятьях Марины. Не знаю, зачем ей понадобилось утешать совершенно постороннюю женщину, однако я всей душой благодарила ее за эту поддержку, за человечность, за то, что многие теряют, а кто-то никогда и не обретает.

Наутро ко мне снова пришла подруга. Она сообщила, что похороны будут завтра, только как я могла оставить детей и поехать? Отпроситься? Не хотелось. Страх не давал покоя. Я боялась, что увидев его, сломаюсь. Потому не пошла. Смалодушничала. Не сумела. Убежала от боли. Обрекла себя на осуждение. Но не пошла. А потом снова ревела.

Спустя неделю меня выписали.