Глава 70

Снег был под моими босыми ногами, но я не чувствовала холода.

Ледяной ветер должен был резать кожу, лед должен был жечь ступни, но я не чувствовала ничего. Будто сама стужа признала меня за свою и не смела тронуть.

Я стояла на краю огромного ледяного поля, за спинами врагов, и передо мной разворачивалась вся битва разом.

Стены крепости еще держались, но из последних сил. У ворот кипела черная свалка. Тела устилали лед — наши, чужие, звериные. А прямо передо мной колыхались спины янгваров, сотни спин, обращенных к крепости, не ко мне. Они меня не видели.

Пока.

За тучами, низко над хребтом, вдруг прорезалось солнце. Один-единственный косой луч пробил серую муть и лег мне на спину, протянул по льду длинную тень. И будто этого знака и ждали — по рядам врага прокатилось движение. Кто-то обернулся. Замер. Толкнул соседа.

И вот они уже оборачивались один за другим. Туда, где из метели, в серой робе, с распущенными по ветру волосами, босая, стояла рыжеволосая чужачка.

Сеча запнулась. Не вся, у ворот еще рубились, но здесь, передо мной, на дальнем краю, опустились занесенные клинки. Даже варги перестали рваться вперед. Завертели башками, заскулили, попятились, поджимая хвосты, и ловчие не могли согнать их с места никакими свистками.

Они чуяли. То, чего не понимали их хозяева, звери чуяли нутром.

Один из янгваров опомнился первым. Заорал что-то яростное, вскинул копье и бросился на меня — раскидать наваждение, пока оно не расползлось по всему войску.

Я ступила вперед без страха. Сила, что жила в Шидо и в предках этих земель, грела меня изнутри. Давала теперь четкое осознание — я не умру сегодня. Мое время еще не пришло.

И метель за моей спиной расступилась.

Из белой круговерти, из самого сердца пурги, выступили волки. Огромные, белые, под стать самому снегу, и совсем не похожие на сломанных, изуродованных варгов янгваров. Эти были вольными. Целыми. С ясными, умными глазами, в которых не было ни боли, ни страха, только древняя, чистая сила земли, что породила их. Их было много. Десятки. Сотня. Они текли из метели нескончаемым белым потоком и вставали за моей спиной плечом к плечу, и от их низкого, утробного рыка дрожал сам лед.

Янгвар с копьем застыл. Лицо его под красной краской перекосило от ужаса.

А сверху, со скалы, что нависала над озером, раздался вой.

Торжествующий вой Волка-Вожака. Я подняла голову, чтобы увидеть его, улыбнуться уже как старому другу.

Он стоял на самом краю утеса и пел песню этому краю.

Он звал свою стаю на охоту.

И я отдала приказ.

— Вперед.

И стая хлынула.

Белая лавина обрушилась на янгваров с тыла. Ударила, где они не ждали. Здесь не было щитов и толкового строя. Беззащитные спины, что в панике неслись прочь верхом или пешими. Прочь от силы, что была им непонятна.

То, что началось там, я не стану описывать. Скажу лишь, что красномордые, которые грелись в крови чужих деревень, которые не знали ни жалости, ни меры, наконец встретили того, кто не знал жалости к ним. Их собственные варги, обезумев, рвали поводья и кидались прочь, давя своих же. Строй рассыпался. Войско, что ползло по льду неотвратимым приливом, в один миг превратилось в обезумевшее стадо.

И тогда над крепостью взревел рог, ликующий торжеством. Ворота распахнулись.

Танвальд вывел уцелевших на лед. Они ударили в лоб, мы — в спину, а между нами метались белые волки, и янгварам некуда было бежать, кроме как на тонкий лед, в полыньи, в черную воду.

Я шла вперед сквозь это безумие, и враги расступались передо мной, шарахались, падали ниц. Никто не смел поднять на меня руку.

Барабаны стучали у меня в ушах, заглушая стоны и крики. Под носом порой становилось влажно от крови, но я вытирала ее рукавом. Я смогу продержаться. Продержусь столько, сколько будет нужно.

Я шла вперед и стая шла следом за мной.

Кто-то из янгваров, осмелев, попытался напасть на меня со спины, но его тут же смел один из волков.

Я чувствовала, что слабею. Что еще немного, и волки вернутся в свой лес. И варги перестанут ощущать меня, как теперь.

Но я должна провести их от края до края. Должна проредить врагов насколько смогу. Потому держалась на собственном упрямстве. Не чувствовала ног, но шла дальше.

Волки рвали яростно. Почти ни одного из них в зоне моей видимости не смогли еще достать ни мечом, ни булавой. Они нападали, рвали, и тут же отскакивали. Всадников на варгах вовсе больше не было видно. Видать, все звери просто сбежали. Сорвались в лес, подальше от той силы, что давила их от меня и от Волка-Вожака.

Теперь силы были равны. И Танвальд, что выпустил свое воинство на лед, тоже, очевидно, понимал это. Со стены одними стрелами мы бы вряд ли отбились. Но теперь, когда врага приструнили, устрашили неведомой до того силой, теперь даже с численным преимуществом у них… у них не было шансов.

Я была в этом уверена.

А потом сквозь снежную круговерть я увидела их двоих.

Арвид и Олав. Один на один, в стороне от общей свалки, на чистом, нетронутом льду.

Я рванулась было к ним… и заставила себя встать. Это было не мое. Этот долг Арвид должен был отдать сам.

Они кружили, тяжело дыша, оба израненные. Я не слышала всех слов, ветер рвал их в клочья, но обрывки-таки долетали.

— …всю жизнь за твоей спиной! — выплевывал Олав, и в голосе его клокотала годами копленная ненависть. — Щит! Тень! Мой отец сдох щитом твоего отца, а я должен был сдохнуть щитом твоим! И никто, слышишь, никто никогда не видел меня самого!

— Я звал тебя братом, — глухо отвечал Арвид. И в его голосе не было ярости. Но была боль. И мое собственное сердце болело за них обоих. — Я делил с тобой все.

— Ты делил со мной свои объедки! — Олав бросился вперед. — А я хотел свое!

Они сошлись. Звон стали и скрежет. Олав был хорош… Его растили лучшим. Тем, кого Арвид ставил себе за спину. Но Арвид бился не за гордыню. И не за ненависть. Он бился за свой дом, за свой народ, и, хотелось бы верить, за меня.

В памяти встали все те разговоры у костра. То, как Олав подбадривал меня. Как учил всяким хитростям… Как в тот первый день, когда я пришла на совет, уступил место рядом с собой.

Я не верила, что все это было враньем. Что-то, да должно было быть правдой. Но ненависть, зависть и… видимо, одинокая скорбь по собственному отцу, что умер за другого, сгрызли его сердце и душу.

И когда Олав в очередной раз раскрылся, занеся клинок для удара, что должен был стать последним, Арвид ушел в сторону.

И вогнал свой меч ему в грудь по самую рукоять.

Олав замер. Опустил глаза на сталь, торчащую из него. А потом колени его подломились, и он осел на лед, заваливаясь набок. Арвид подхватил его и опустил почти бережно, придержав за плечо, как держат уходящего друга. Которым тот когда-то и был.

Меч остался стоять, воткнутый в тело и в лед под ним. Один, посреди белого поля.

И в тот момент меня накрыло.

Потому что я уже видела это. Видела в горячечном сне, там, в лесу, когда металась между явью и небытием. И до того, в самом начале похода.

Снег. Белая пурга. И кто-то идет сквозь нее босиком, и я никак не могу разглядеть кто, хотя точно знаю, что должна.

Я знала.

Это была я.

И меч Арвида, что воткнут был в снег — вот он. В груди Олава.

Как последний аккорд.