31

Его брови уползли на лоб до самых волос.

— Серьёзно? Ты сейчас приглашаешь меня к себе?

— А ты чего ждёшь? Красную ковровую дорожку?

— М-м-м… а это даже интересно, — смотрел он на меня с нерешительностью, словно чувствовал подвох.

Но что могло пойти не так? Мы всё это уже проходили.

И он решился.

— Хм… всегда знал, что ты горячая штучка.

Расплатился с водителем и догнал меня у подъезда.

А едва переступил дверь квартиры, сразу расставил точки над «ё».

— Теперь отнекиваться поздно, — схватил он меня рукой за шею.

Припечатал затылком к стене, грубо впился в губы.

Как восемь лет назад, меня парализовало от страха. Его запах, его вкус, его напор.

Я едва могла дышать от ужаса. И почти не могла двигаться, чувствуя, как его руки задирают платье, как много, горячо у него в ширинке.

Восемь лет назад я в отчаянии вцепилась в его руки: «Нет! Миша, пожалуйста, не надо! Я не хочу! Не могу! Я не готова!»

— Ты никогда не будешь готова, — швырнул он меня на кровать. — Да мне это и без надобности.

Я больно ударилась бедром, скорчилась, застонала. Но ему было всё равно…

Я словно переживала тот кошмар заново.

Вот только я уже была другой.

— Может, всё же на кровать? — спросила я.

Мои руки проворно расстёгивали ремень на его брюках.

Меня трясло от страха, но сейчас больше всего я боялась, что он скажет: «А здесь тебе чем не нравится?» или потащит меня не в спальню, а в гостиную. А мне обязательно надо в спальню. И так, чтобы я могла дотянуться до тумбочки.

— Подожди, подожди, — выскользнула я.

— Да какого чёрта! — заорал он.

Его огромный багровый член, налитый кровью, уже торчал из ширинки, поблёскивая на головке смазкой.

— Только не говори, что ты опять не можешь, — наступал он.

— Я могу, могу, — тяжело дышала я. И от двери спальни пятилась к кровати.

Прошлый раз я смотрела на его лицо, перекошенное от ярости. Стараясь заглянуть в глаза, словно у дикого зверя, затянутые пеленой жажды, азарта, похоти. И от ужаса не понимала, что говорю.

Я умоляла его этого не делать. Упрашивала. Заклинала. Плакала. А он ударил меня наотмашь по лицу, чтобы я заткнулась. И я заткнулась, а он навалился сверху.

Сейчас я смотрела на его член. Моя бабушка, наверное, сказала бы: таким только груши околачивать. Тяжёлый, толстый… Прошлый раз он разорвал меня им в кровь, она залила всю кровать, но ему было плевать. Я кричала от боли и ужаса, но он затыкал мне рот рукой и… трахал, трахал, трахал.

Он насиловал меня долго, бесконечно долго, насиловал и слегка душил, так, по крайней мере, мне казалось. Так долго, что у меня не осталось сил сопротивляться. Я просто хотела, чтобы всё это закончилось.

Но куда тяжелее разрывов, ссадин, синяков и ушибов были травмы не физические — душевные.

Я ему доверяла. Я его любила. А он меня предал. И на всю жизнь оставил калекой.

Калекой тоже не физически: разрывы зажили, синяки прошли, но я ни с кем не могла встречаться четыре года. До Марка. Он первый кто ко мне прикоснулся, и я не испытала ни страха, ни отвращения.

Я так его любила, что ради него смогла преодолеть даже страх.

Он научил меня любить саму себя заново.

А потом Беккер мне приснился — и всё испортил…

— Сейчас, — ответила я, пятясь к кровати.

Беккер усмехнулся, давая понять: ну ладно, переведи дыхание. Он неторопливо расстегнул рубашку, скинул, перешагнул через брюки.

«Вот это ты зря, будет неловко, но мне даже лучше», — усмехнулась я про себя.

Упёрлась в тумбочку, завела руки за спину.

— Всё, отступать дальше некуда, малышка, — подошёл Беккер. — И никто тебя не защитит, — он потёр шрам на бедре, очень похожий на пулевое ранение или всё же… на след от сука?

Писали, что Беккер напоролся на сук на охоте, пробил бедренную артерию, но выжил.

Я малодушно сказала: «жаль», а потом поняла: нет, я не хотела, чтобы он так легко отделался.

И сейчас мне надо было его отвлечь. Хоть на несколько секунд, чтобы просунуть руку в ящик. Потому что дальше он меня ударит или просто швырнёт на кровать. Это мой единственный шанс.

— Что значит, никто? — вскинула я подбородок, ловя его взгляд. Смотри мне в глаза, сука!

— Ну твоего директора тут нет, папаша умер, муженёк сбежал. Ты одна, Анька. Бежать плакаться не к кому.

— Я ни к кому не бе… — начала была я, а потом осеклась. — А при чём тут мой отец?

— Думаешь, этот сук воткнулся в меня сам? — снова потёр он ногу. — Это твой полоумный папаша вывез меня в лес. Обставил всё так, будто мы приехали охотиться. И сначала выстрелил. Метился, видимо, в пах. Но промахнулся, попал в ногу. А потом воткнул в дыру от пули сук. Чёртов садист!

«Ах, это мой отец — садист?», — усмехнулась я и нашла, что искала.

Квадратная рукоятка удобно легла в руку.

Большой палец нащупал кнопку пуска.

— Ты плохо знаешь моего отца. Он бы не промахнулся.

Я вскинула руку и с силой упёрлась электрошокером в пах Беккера.

Беккер задёргался, как на электрическом стуле, а затем упал навзничь.

Я читала, это очень больно. Особенно если по яйцам. И очень опасно — больше двух секунд — и функцию полового члена не восстановить.

Надеюсь, я случайно передержала.