42

Что-то не так.

Я поняла это, едва вошла.

Бывшая свекровь предупредила, что дверь будет открыта (чтобы не звонила, у неё мигрень). Но разбитая чашка на полу и три кошки, лакающие из лужи — в обязательный набор мигрени точно не входили. Как и запах кошачьей мочи, что ударил в нос.

— Елена Сергеевна! — крикнула я, поспешно скидывая пальто, сапоги.

По пути заглянула в кухню. Это что, грязная посуда? А что у кошек с мисками? Корм разбросан, воды нет. Такого срача у моей педантичной чистюли свекрови я не видела никогда. В гостиной было не лучше: вещи, словно их достали из шкафа и не положили на место, грязные полотенца, таз, половая тряпка. Боже, этот запах!

Елену Сергеевну я нашла в спальне. На кровати. В абсолютно тёмной спальне.

— Елена Сергеевна! — бросилась я к ней.

— Ну я же просила, — прикрыла она лицо рукой от упавшего из коридора света. — Зачем так орать?

— Простите, — закрыла я дверь, когда она недовольно махнула, чтобы убрали свет. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответила она. — Ничего из ряда вон выходящего.

Но я бы так не сказала.

Сначала мне не понравилось её дыхание, натужное, словно каждый раз она выдыхает с недовольным звуком. Потом, когда глаза привыкли к темноте, мне показалось, что она слишком худая: грудь в вырезе прям костяная, как у куры второй категории (так говорила мама про худых синюшных цыплят, которых продавали в её детстве в универсамах), рука на лбу тоже ветка веткой.

А потом я увидела то, от чего лишилась дара речи.

Свекровь была совершенно лысой.

— Елена Сергеевна, — прошептала я.

— Только давай не устраивать трагедий, — провела она рукой по голове. — Ну лысая. И что?

— У вас?.. — язык не поворачивался спросить прямо.

— Да. У меня рак. Рак груди. И сейчас неоадъювантная химиотерапия. Предоперационная.

— И кто за вами ухаживает? — наверное, в стрессе я становилась похожа на маму, поэтому задала самый актуальный вопрос.

— Никто. Не надо за мной ухаживать.

— Угу, — многозначительно кивнула я. — А где ваша домработница?

— В Караганде. Уволилась, сучка. Сказала, будет дочери помогать с внуками, но я поняла: побоялась заразиться. Как узнала про рак, так и сбежала.

— Что раком нельзя заразится, она, видимо, не в курсе?

Свекровь блеснула глазами так, что даже при задёрнутых шторах было понятно, что она хотела сказать.

— Ты слишком много требуешь от людей, — выдохнула она устало и скривилась от боли, — в большинстве своём они глупы, невежественны и трусливы.

Что ей плохо тоже было видно и так.

— Как там мои дармоедки? — спросила она про кошек. — Понасрали?

— Как положено. Вода только закончилась.

— Чёрт! Ну, конечно, вода, а я думаю, какого хрена они орут. Я от этой химии соображаю совсем плохо. Но ничего, оклемаюсь немного, вызову другую домработницу.

— Считайте, уже вызвали, — усмехнулась я, подворачивая рукава.

— Аня, не надо. Ты не обязана. И вообще…

— Что вообще? Домработница — это четыре часа свободного времени в неделю, краны без разводов, а еду можно заказывать.

— А ты злопамятная.

— Нет. Но память у меня хорошая.

— Я ведь тебе теперь никто, — вздохнула она. — Свекровь. Бывшая.

— Вы мне семья, Елена Сергеевна. А семья не бывает бывшей, — ответила я и дискутировать на эту тему не стала.

— Марк знает? — обернулась я у двери.

Она качнула головой.

— Боялась, что он вовремя не улетит. Но обошлось. Не хочу, чтобы он видел меня такой.

Я понимающе кивнула. Мне ли не знать, как хочется оградить близких, что бы с нами ни случалось. Хотя в данном случае считала, что ему надо сказать, но сейчас ни на чём настаивать не стала.

— Чего-нибудь хотите? Свежего чая? Воды? Кофе?

— Сухость во рту. Чай травяной, он…

— Я знаю, в банке, — ответила я.

— Ты особо-то не гоношись, я справлюсь.

— Конечно, справитесь, — ответила я и пошла заваривать чай.