54

На следующий день с утра я поехала в больницу.

Три часа просидела в коридоре, ожидая окончания операции.

Дверь хлопнула. Я вздрогнула. Думала, это врач. Но это…

— Марк?

Он сделал неопределённый жест, но я поняла.

— Операция ещё идёт.

Он протянул ко мне руки, и я не нашлась, что сказать. Обняла его, прижалась.

— Почему она… — хрипло сказал он, словно это были первые слова, что он произнёс за много часов молчания. — Почему она не сказала?

— Ну, ты же знаешь свою маму, — вздохнула я. — Она сильная самостоятельная женщина. Она никого не хотела обременять своими проблемами. И она не хотела, чтобы ты видел её такой.

Он покачал головой. Я погладила его по спине, утешая.

Не спросила, как он узнал. Спросила:

— Тебе сказала Зина?

Он секунду соображал, потом кивнул.

Кто бы сомневался! Завьяловой, наверное, проговорился Манн, или она его пытала, или пытала его секретаршу, которая была в курсе всего. Зинаида, конечно, поторопилась позвонить Марку. У неё есть причина — сообщить ему о беременности. Марк не мог не прилететь.

Я высвободилась из его объятий.

Сходила до автомата с кофе, чтобы унять чувства. Он рядом, Завьялова беременна, его маму оперируют — всё смешалось у меня в душе: тревога, боль, радость, обида, сочувствие.

Марк благодарно кивнул, принимая из моих рук бумажный стакан.

Врач вышел совсем не с той стороны, откуда его ждали.

— Операция прошла успешно, — сообщил он уверенно. — Завтра можно её навестить.

Я ничего не успела спросить. Да мне и спросить было нечего. На все вопросы он ответил.

— А можно… — остановил его Марк. — Можно её навестить сейчас.

— Она спит, — посмотрел на него доктор. Наверное, что-то было в его лице. — Ладно, только кто-то один, — посмотрел на меня. Я отказалась в пользу сына. — Халат только наденьте, медсестра вам даст.

Я взяла у Марка пальто. Видела, как поспешно он накинул у двери в отделение халат.

Марк пробыл в палате у Елены Сергеевны недолго.

— Ты как? — я всматривалась в его бледное, осунувшееся лицо, когда он вышел.

Он коротко кивнул:

— Нормально.

— А она?

Он развёл руками:

— Думаю, с ней тоже всё будет хорошо.

— Я на работу, — сказала я, когда мы вышли на улицу. — Тебя подбросить? До метро или?..

— Возьму такси. Можно я… — он потёр подбородок. — Домой. К матери.

— Да, конечно. Зачем ты спрашиваешь?

— Ну ты же, наверное… Она же на тебя оставила кошек?

— Да, но это не проблема. Ты же сам с ними справишься?

— Если надо, да, но не хочу тебя стеснять, если ты сейчас живёшь у неё.

— Ты меня не стеснишь. Это твой дом. Я просто заеду вечером забрать вещи.

Он кивнул. Я пошла к машине, но он меня окликнул.

— Ань! Спасибо!

Я улыбнулась.

— За что?

— За то, что ты её не бросила.

— Это меньшее, что я могла для неё сделать. Думаю, для моей мамы ты бы сделал то же самое.

— И всё равно: спасибо!

Я села в машину. Надо было ехать. Но сердце ходило ходуном, руки-ноги не слушались.

Марк.

Словно вечность прошла с того дня, как мы расстались. А словно и не расставались.

Словно нас разорвали надвое. И раны эти не заживали. Нервы тянулись к оборванным нервам, мышцы к мышцам, кости к костям — срастись, сплестись, слиться воедино.

И какие бы блага ни сулила жизнь поврозь, половинка сердца в груди трепыхалась беспомощно и сиротливо.

Половинкой сердца нельзя полюбить. Половинку сердца нельзя заставить биться в полную силу. С половинкой сердца нельзя стать счастливым.

Счастливые бывшим не пишут. Бывшим пишут несчастливые.