55

Я вернулась с работы поздно.

Передавала дела. Билась над новым проектом: искала подходящие мероприятия, где можно выставить стенд, организовать живое общение, прессу, проспекты.

Открыла дверь своим ключом. Разулась, сняла пальто.

Марк сидел в гостиной на диване. Потрясённый. Несчастный. Потерянный.

Трогательно беспомощный.

Рядом лежали кошки, все три, и альбомы со старыми фотографиями, раскрытые на снимках, которые были ему особенно дороги.

На него было больно смотреть.

Исхудавший за эти недели, судя по висящему на нём мешком свитеру.

Небритый. Уставший. Осунувшийся.

— Ты как? — села я рядом.

— Нормально, — посмотрел он на свои руки.

— Кто это тебя? — обратила я внимание на две глубоких царапины, явно долго и болезненно заживающие.

— Решил погладить стамбульскую кошку, — усмехнулся он. Потёр расцарапанную руку.

— Ужинать будешь? — улыбнулась я.

И могла бы даже не заходить в кухню, точно знала, что Марк ничего не ел. Он и раньше таким был: если его не накормить, сам и не вспомнит. Ограничится яблоком, булочкой с кефиром, чем-то таким, что можно сразу взять и есть.

Как свекровь меня ни осуждала за домострой, когда мы жили с Марком в холодильнике лежали готовые бутерброды, в сковороде — котлеты, а на столе стояла ваза с фруктами.

— Не откажусь, — кивнул Марк. — Можем что-нибудь заказать, чтобы тебе не гоношиться.

— Я тебя умоляю, — усмехнулась я. — С тех пор как я сюда переехала, даже твоя мама перестала пользоваться доставкой и ничего, — сказала я уже на ходу, — ни разу не плевалась.

Я подхватила пакет с продуктами: купила ему свежее молоко (Марк пил кофе чёрный, а чай любил с молоком) и десяток яиц (яичница на завтрак — это единственное, что он готовил).

И замерла, войдя в кухню.

На столе стоял горшочек с традесканцией, розовой и полосатой, как та, что я везла из Турции прошлый раз. И пакет с симитами — моими любимыми бубликами с кунжутом. Когда мы вышли в Сочи с корабля после поездки, я сказала, что буду очень скучать по ресторану на девятой палубе, но больше всего по свежим бубликам с кунжутом. И он… не забыл. Даже про традесканцию.

— Это взамен той, что я заморозил, — прозвучал голос Марка у меня за спиной.

Я уже стала забывать, как тихо он ходит и каким мягким бывает его голос — бархатным, низким, ласковым.

— Да не надо было, — обернулась я.

И сама себя оборвала: «Боже, Аня, да скажи ты просто «Спасибо!», сколько можно уже. Скажи! Не потому, что он едва не потерял мать, не потому, что заслужил или не заслужил, не потому, что это элементарная вежливость, а потому, что искренне тронута и благодарна ему за заботу».

Да, он сглупил. Да, всё закончилось, жестоко и бесславно. Но сейчас он рядом, и он привёз тебе чёртову традесканцию.

— Спасибо! — я погладила Марка по руке, не найдя в себе сил поднять глаза, и не найдя в себе сил не прикоснуться.

Он накрыл мою руку своей тёплой большой ладонью.

— Не уезжай. Побудь со мной. Пожалуйста!

Я кивнула. Из-за кома, вставшего в горле, я всё равно не смогла бы выдавить ни слова.

Стала готовить ужин. Накрывать на стол.

Марк, как мог, помогал. Резал овощи, расставлял тарелки.

— Я звонила в больницу, сказали, она проснулась. Всё хорошо.

— Да, я тоже звонил.

Разговор не ладился. Ну и хрен с ним! Впервые за долгое время мы что-то делали вместе и не ругались — этого было достаточно. Вот только для чего достаточно?

Нет, я не забыла, что где-то там в его телефоне вот-вот появится сообщение от Завьяловой: «Надо поговорить» и его жизнь, возможно, изменится навсегда.

Я помнила, что другая женщина, возможно, ждёт от него ребёнка.

Я щедро вставляла во все предложения «возможно», потому что с Зинаидой никогда ни в чём нельзя быть уверенной наверняка. И ненавидела себя за эту надежду.

Как Одиссей к мачте мы привязываем себя к обидам прошлого, чтобы слышать сладкоголосое пение сирен будущего, но не позволить себе попасть в эту ловушку — забыть обо всём, что нас разлучило и попробовать снова.