56

Мы не изменились, напоминала я сама себе, глядя, как Марк облизывает пальцы. Когда-то я любила эту его дурацкую привычку. Не раздражала она меня и сейчас.

Не изменились его губы — так и остались желанными.

Не изменились руки, мужские, сильные, покрытые выпуклыми венами, от одного вида которых меня бросало в дрожь.

Не изменилась его привычка смотреть на меня, чуть склонив голову, я говорила — снисходительно, он говорил — любя.

Да, наши разногласия тоже никуда не делись. Но мы же люди — мы способны говорить.

Объяснять. Убеждать. Договариваться.

— Что ты чувствуешь, когда на меня смотришь? — спросила я, когда, уже сидя за столом, он снова посмотрел на меня так, что у меня мурашки побежали по коже.

— То же, что и всегда. С самой первой нашей встречи. Словно внутри меня горит очаг. Мне тепло, спокойно, уютно. Я дома. И я голый. А что чувствуешь ты?

— Что ты голый, — улыбнулась я. — Что со мной ты всегда голый.

Безоружный. Беззащитный. И весь мой.

И я могу отрезать ему волосы, как Далила Самсону — и лишить сил.

Могу отрезать даже голову, как Юдифь Олоферону или трамвай Берлиозу — и лишить жизни.

Могу сказать, что Зинка беременна — и испортить вечер.

Женское коварство не имеет границ, а порой логики и смысла.

Но я спросила не затем, чтобы коварно вытянуть из него признание: его и пытать не пришлось, он признался бы в чём угодно.

Мне не давал покоя вопрос: а может, я ошиблась? Может, он тоже меня не разлюбил?

Может, мы настолько не поняли друг друга, что мучаемся напрасно?

— Зачем ты купил ту квартиру?

Он отложил вилку.

— Потому что в ней мы были счастливы.

— Мы были несчастны, Марк. Я была несчастна, — подскочила я, как ужаленная. — Я зарядила тебе кружкой по лицу из-за этой чёртовой квартиры.

— Я ни разу не припомнил тебе эту кружку. Я знаю, тебе было больно, — он тоже встал.

— Это было, как… как плевок мне в лицо. Смотри, тебе было плохо, а мне хорошо.

— И это совсем не так. Нигде и никогда мы больше не были так счастливы, как там.

— Неправда! Если бы не эта чёртова квартира, ни грёбаный ремонт, мы, может, до сих пор были бы вместе. Но мы начали ссориться именно там. И наматывали обиды на этот блядский ремонт, как на клубок.

— Ты наматывала, Ань. Я не выбирал между тобой и друзьями, потому что выбрал тебя. Окончательно и бесповоротно в тот день, когда сделал предложение. Нет, мне не плевать на друзей, и я не считаю, что должен ссориться со всеми, кто тебе не нравится. Я вообще не люблю ссориться. Мне казалось, ты готова мне подыграть, что тебе нравится роль главной стервы. Что этот чужой ремонт в чужой квартире в принципе не стоит того, чтобы с ним заморачиваться — как налепят, так и налепят, насрать, лишь бы подешевле, — он выдохнул, переводя дыхание. — Но видимо, так и не смог тебе этого объяснить. Ты восприняла всё слишком серьёзно, расстраивалась из-за каждой мелочи, словно мы собрались прожить там всю жизнь.

— И ты её купил? — взмахнула я руками.

— Я купил эту квартиру, чтобы сказать: мне не всё равно. Я ценю всё, что ты в неё вложила. Ценю настолько, что пусть это будет моим — обои, что ты выбрала. Диван, на который опрокинула томатный сок. Унитаз, к которому так и не привыкла. Я думал, там давно всё переделали. Но приехал посмотреть — а там всё ровно так, как мы оставили. И я не смог отказаться. Моя мать назвала меня идиотом, но я покупал не квартиру — нечто большее. Несбывшуюся мечту. Неугасшую надежду. Дрова для очага внутри меня, которому я не хочу дать погаснуть.

— Ты идиот, — покачала я головой.

— Я знаю, — улыбнулся он.

— Нет, ты не знаешь!

И я набрала воздуха в грудь, чтобы сказать ему, что Завьялова беременна, но не успела…

Его рука легла на мою шею. Губы накрыли губы. И мир качнулся.