73

Ещё никогда Стамбул не был так прекрасен, как этим летом.

Паром, как обычно, отчаливал от пристани. Полоумные чайки, как обычно, орали и носились над Босфором. Дождь сменял солнце, солнце — дождь. Работа привычная и понятная, пусть скучная, но ведь не доставляла хлопот. И всё это радовало.

Просто потому, что Она была рядом. А их малыш рос.

Каждый день Марк вёз Анну на работу, каждый вечер забирал, и они возвращались домой, в их уютное гнёздышко на Набережной с видом на Босфор, Галатский мост и Старый город.

И на вопрос, который он задавал себе каждый день, когда жил здесь без Неё: зачем он снял эту квартиру с видом на залив, огромной кроватью и просторным застеклённым балконом, где стоял обеденный стол, сам собой возникал ответ. Потому что всегда думал, что они будут жить здесь вместе, даже если не отдавал себе в этом отчёта.

Когда мир погружался в темноту, она зажигала свечи, он накрывал ужин. И сидя за столом (он с бокалом вина, она — с бокалом гранатового сока), кусали по очереди кюфте — маленькие котлетки из свежего ягнёнка, завёрнутые в лист салата в булке, купленные на ужин с тележки.

По Босфору плыли корабли. Старый Город слепил огнями. Марк чистил для Печеньки жареные каштаны — и не было в мире людей счастливее, и города прекраснее.

Его отец говорил: твой дом там — где твоя семья. И у Марка не было никакого желания спорить.

Он был с ним полностью, безоговорочно согласен.

Он ненавидел этот город, пока в нём не появилась Она.

А теперь любил. Когда его сын или дочь спросит, он расскажет ему (или ей) об этом городе то, что чувствует сейчас. И, наверное, также, как для Марка, для его сына (или дочери) Стамбул станет разочарованием, а он не сможет объяснить, что в нём было такого, что он запомнил на всю жизнь.

Ощущение. Он не хотел тут жить, не хотел оставаться и по-прежнему понимал, что зря согласился на эту грёбаную стажировку, но он запомнит его как ощущение счастья.

И будет помнить всю жизнь.

Ругались ли они с Аней в Стамбуле? Да, как и в Москве.

Она всё так же ставила в холодильник недоеденную еду. Он всё так же пялился в окно.

Но как однажды они договорились: какие бы непримиримые разногласия ни заставили их выяснять отношения — не уходить, так и сейчас договорились: какие бы вещи, поведение, поступки их не раздражали друг в друге — озвучивать. И как бы ни хотелось сказать: «да к чёрту тебя!» — не рассматривать возможность расстаться.

И, как ни странно, это работало.

Давало уверенность. В завтрашнем дне, в человеке, которого ты выбрал, в решении, которое принял. Это тоже было самосбывающееся пророчество: она будет любить тебя любым. Больным, сонным, пьяным, говорящим ерунду, обиженным, беззаботным, раненым, покрытым шрамами.

Её не надо впечатлять и быть не тем, кто ты есть. Но ты хочешь быть таким, как она тебя видит: лучше, интереснее, сильнее. И ты становишься таким, потому что уверен.

Уверен в ней. Уверен в себе.

Уверен в том, что у вас есть завтра.

Чего он никак не ожидал от Стамбула, что именно там получит сообщение от бывшей.

От той самой бывшей бывшей.

«Привет! Как дела?» — повисло на экране.

Они с Аней синхронно повернули головы. Лёжа на кровати, оба работали в ноутбуках, телефоны лежали между ними.

— Тебе, — сказала Аня.

— Понятия не имею кто это, — отвернулся Марк.

«Ну, Марик! Это я, Катя. Катя Котик. Ответь», — прилетело через минуту.

Аня посмотрела на Марка вопросительно, но не «Кто это, я не поняла?», а «Может, всё же ответишь?». Марк покачал головой. Потом он её заблокирует, эту Катю Котик. Сейчас просто проигнорирует.

«Марик-Фонарик, ну не обижайся. Я слышала, ты развёлся? Хочешь, позвоню?»

— Не хочу, — вслух ответил Марк. Но это же была Катя. Звонок раздался через секунду.

Марк его сбросил. Выключил звук, перевернул экраном вниз.

— Надо поговорить, да? — повернулся он к Ане.

— Надо — неправильное слово, — закрыла она свой ноутбук, отставила в сторону. — Если не хочешь, не будем. Но, мне кажется, придётся.