75

— А что тут скажешь? Я просто выставил её с вещами, и всё.

— А чувства?

— Да не было уже никаких чувств, Ань. Наверное, их и сразу не было. Сначала мне было интересно: она такая яркая, взбалмошная, взрывная. Это было необычно, придавало элемент экстрима. Для человека, который не любит рисковать, как откровение: а что так можно? Порой меня это откровенно пугало, но я же сыкло какое-нибудь, да? А она могла, например, запросто пойти в любом месте через улицу. Свет фар, гудки клаксонов, скрип тормозов, три полосы колом, а ей весело, сиганёт через ограждение — и ещё через три встречных полосы.

— Это вроде называется психопатия? — нахмурилась Анька.

— Я не знаю, наверное, психушка по ней и плакала, но она была настолько убедительной, что я думал, это я какой-то неправильный. Скучный, пресный, слишком уравновешенный, чересчур неконфликтный. На её языке: тряпка, каблук, олень. Так она называла меня за глаза, а потом и в глаза. Что я тюфяк. По её мнению, я должен был набить рожу официанту, который попросил её покинуть кафе, потому что она пьяна, а в кафе дети. И с ментами лезть в драку, а не объясняться. И за разбитую машину хозяину не платить, а припугнуть, и пусть ебло завалит.

— Я бы могла тебя спросить: как, Марк? — покачала она головой. — Как ты в это вляпался? Но я столько задавала этот вопрос самой себе, когда сама вляпалась, и не находила ответа, что даже не буду. Иногда этого не объяснить. Но я помню, как Беккер мне говорил, что я бревно, что он меня не изнасиловал, а трахнул из жалости. Что, если бы не он, никто бы на меня не польстился. И тоже брезгливо говорил: тряпка, да что ты ноешь. Да, разрывы зажили, но каждый раз глядя на себя в зеркало, я думала, что так и есть. Я недостойна. Я слабачка. Я никто. Как ты выбрался?

— Кое-как, — пропустил волосы сквозь пальцы Марк. — Мать отправила меня в Барселону. Но поумнел я немного раньше. Когда стал налаживать отношения с друзьями, с кем мог. Тогда, кстати, я и узнал, что она писала моим друзьям, особенно девчонкам, что-то типа «Сука, если ты ещё раз напишешь моему парню, я тебя подкараулю и оболью кислотой», ну и всё в этом духе. А безоговорочно я протрезвел, когда узнал, что мой друг из-за неё развёлся, бросил жену с ребёнком и собрался на ней жениться. Тогда я словно увидел в нём себя, и увидел со стороны.

— И он женился?

— Да, как когда-то мне пытались открыть глаза друзья, и я пытался вправить ему мозги, но в итоге мы разосрались в хлам, он на ней женился, и они уехали жить в Питер.

— А на той фотке?

— А на той фотке наша с ней поездка в Петербург. Она очень хотела туда перебраться. И чтобы на свадьбу в карете по дворцовой площади.

— Ты сделал ей предложение?

— Нет. И не собирался. Она сказала, что поэтому психанула и замутила со Стасом.

Аня кинула.

— Патологическая ревность — это то, что мне оставили на память те токсичные отношения.

— А я не могу, когда ты сзади и наматываешь мои волосы на руку, — выдохнула она. — Прости, что не сказала раньше.

— Спасибо, что сказала сейчас.

— Спасибо, что поделился. Это действительно трудно. Но ты не тряпка, Марк. Ты скала. Тёплая, словно согретая солнцем, и несокрушимая. Тебе ничего никому не нужно доказывать, особенно кулаками, потому что так ведут себя взрослые, уверенные в себе люди. И не нужно ни в чём клясться, потому что достаточно твоего слова. Ты умный, талантливый, ответственный. Тебе не нужно оправдываться перед безответственной инфантильной психопаткой. Всё это просто манипуляции. Да, она случилась в твоей жизни. Но это ничего не значит. Как чёртова Стамбульская кошка, — погладила она его руку, где остались борозды от кошачьих когтей, — она оставила свои шрамы. Но не потому, что ты плохой ли хороший, а потому, что она — кошка. Не тяни больше руки к кому попало, вот и весь урок, — улыбнулась Печенька.

— Постараюсь, — не посмел её сейчас обнять Марк.

Ему требовался душ, чтобы физически смыть с себя эту грязь, и вечер выдался душным.

— А твой друг? Так с ней и живёт? — Аня пошла с ним.

— Развёлся, — тряхнул головой Марк, откидывая назад мокрые волосы. — И года не прошло. Вернулся. Пытался наладить отношения с женой. Но не получилось. Всё, что он смог — жена разрешила ему общаться с ребёнком.

— Вы так и не общаетесь? — она провела по его груди пенной мочалкой.

— Общаемся, но увы, уже далеко не так, как раньше, — привлёк он её к себе.

— Наверное, это цена, которую вам обоим пришлось заплатить. Увы, ошибки — это дорого.

— И увы, каждому не объяснишь.

Его руки заскользили по её мокрому обнажённому телу.

— Каждому и не надо. Те, кому ты важен, поймут и не осудят, — откликнулась она.

Её соски напряглись. И говорить больше не хотелось. Да было уже и ни к чему.

Губами к губам, кожей к коже, телом к телу они слышали друг друга и так. И понимали.

— Я не буду ей писать, — выйдя из душа, взял телефон Марк. На экране светилось больше двадцати пропущенных звонков и столько же сообщений. — Да, я дорого заплатил. Но она уже давно для меня пустое место.

— Один умный человек мне сказал: счастливые бывшим не пишут, — тряхнула Печенька мокрыми волосами.

— Подпись. Печать, — улыбнулся Марк и заблокировал абонента.

Всё, что было «до» больше не имело значения.

И что бы ни случилось потом, Марк мог с уверенностью сказать: это были счастливые полгода — их полгода в Стамбуле.

А потом они вернулись. И Ане сказали, что она может потерять ребёнка.