Глава 7 · НОЧЬ
Он не спал.
Лежал на боку, лицом к стене, и смотрел в облупившуюся штукатурку, исчерченную карандашными каракулями тех, кто лежал здесь до него. Похоже на этом месте выживали целыми поколениями. Надписей было много:
«Здесь был Витёк».
«Сашка + Ленка = любовь».
«1989 год, я выжил».
Он читал эти надписи, не вникая в смысл, просто чтобы занять глаза. Чтобы не закрывать их. Потому что стоило закрыть и он снова видел лицо Кривого. Его глаза. Его ужас.
[Система: Психологическое состояние: Нестабильное. Уровень стресса: 72%.]
[Рекомендация: Контролируемое дыхание. Фокус на текущем моменте.]
Заточка лежала под подушкой. Он чувствовал её даже сквозь набивку. Твёрдую, чуть изогнутую. Он вытер её о рубашку Кривого, но кровь всё равно осталась в микроскопических трещинах пластмассы. Её было не смыть без воды и мыла. Мыло здесь выдавали по расписанию, а к воде ещё нужно добраться.
Он нащупал под подушкой солдатика. Достал, сжал в кулаке. Пластмасса была тёплой, она быстро нагрелась от его ладони. Или от чего-то ещё. Егор уже не пытался понять.
— Ты сделал это, — сказал внутренний голос. В нём не было ни радости, ни страха. Только усталое удовлетворение. — Перешёл черту. Теперь обратного пути нет. Только вперёд.
В спальне было тихо. Неестественно тихо. Обычно в это время кто-то ворочался, кто-то шептался, кто-то скрипел зубами во сне. Сегодня, ничего такого. Только дыхание двадцати пацанов. Егор знал, что сейчас, как и он, почти никто не спит. Все ждали, что будет дальше.
Кривой не вернулся.
Прошло полчаса. Час. Дверь спальни не открывалась. Лысый дважды вставал, выходил в коридор, возвращался. Видимо Кривого уже куда-то забрали. Егор слышал крики вахтёрши и чьи-то тяжёлые шаги по плитке.
[Система: Внимание. Отсутствие лидера в отряде. Социальная структура дестабилизирована.]
[Лысый демонстрирует признаки тревоги. Без Кривого его статус неопределён.]
Где-то около одиннадцати, когда по распорядку уже давно должен был быть отбой, в коридоре послышались быстрые шаги. Не Валентины Степановны, та ходила тяжело, враскачку. Это была другая походка. Лёгкая, почти бегущая. Так ходят люди, которые спешат сообщить плохую новость.
Дверь распахнулась. На пороге стояла молоденькая воспитательница из младшего корпуса. Та самая, с испуганными глазами, что приводила Егора в спальню в первый день в спецприемнике. Лицо у неё было белое, как мел.
— Всем лежать! — крикнула она срывающимся голосом. — Из спальни никому не выходить! Кто выйдет, сразу получит карцер!
Она захлопнула дверь. В коридоре снова зазвучали шаги. Теперь их было много. Тяжёлые, мужские. Егор услышал голос директора Нины Андреевны — резкий, властный. Потом снова мужской голос, незнакомый. И тишина. Долгая, вязкая тишина.
А потом крик.
Кричал точно Кривой. Егор узнал его голос, хотя никогда раньше не слышал, чтобы Кривой кричал. Это был не крик боли. Боли он, может, и не чувствовал, пока его тащили по коридору. Это был крик унижения. Крик человека, которого выставили на всеобщее посмешище.
— Я сам! Уберите от меня руки! Я сам упал!
Опять чей-то мужской бубнёж.
— На гвоздь напоролся! Никто меня не резал! Слышите, падлы⁈ Сам!
Его голос удалялся по коридору, затихал на лестнице, и наконец хлопнула входная дверь. Взвыл мотор. Старая «скорая», которая вечно стояла у ворот детдома, уехала куда-то в тишину ночи. Стало тихо.
[Система: Кривой удалён из локации. Причина: Госпитализация.]
[Социальный вакуум в спальне № 7. Время до восстановления иерархии: 24–48 часов.]
[Квест «Путь к Деду». Этап 1: Показать себя — подтверждено. Репутация у Деда: +10 (скрыто).]
Егор лежал и слушал эту тишину. Она была другой. Не такой, как час назад. Тогда тишина была ожиданием. Теперь это свершившийся факт.
Он закрыл глаза. И впервые за эту ночь уснул. Без снов. Просто провалился в чёрную яму. Усталость свалилась непосильным грузом.
Утром его разбудил не удар в дверь, а голос Валентины Степановны. Она стояла над его койкой и смотрела сверху вниз. Лицо у неё было непроницаемым, но в глазах её читалось что-то новое. Не страх. Скорее, переоценка статуса Егора. Так смотрят на старую вещь, внутри которой обнаружили новые возможности.
— Чумаков. Подъём. К директору. Быстро.
Он встал. Оделся. Заточку, лежавшую под подушкой, он взял в руку. Потянулся за штанами и одним ловким движением сунул в щель за трубой. Солдатика спрятал в карман. Умыться она ему не дала. Он просто провёл ладонью по лицу, размазывая остатки сна, и вышел в коридор.
[Система: Внимание. Вызов к директору. Вероятный исход: Допрос, возможные санкции.]
[Рекомендация: Отрицать причастность. Сохранять спокойствие. Кривой уже дал ложные показания («упал на гвоздь»).]
В коридоре было пусто. Только у двери туалета стоял Лысый. Он смотрел на Егора. Не с угрозой, не с ненавистью. С растерянностью. Как пёс, у которого только что на глазах убили хозяина, и он не знает, что теперь делать. Бросаться на убийцу или нужно теперь искать нового.
[Система: NPC Лысый. Статус: Дезориентирован. Уровень угрозы: Временно снижен.]
[Без Кривого его роль в иерархии не определена. Окно возможности для установления нового порядка.]
Егор прошёл мимо, не замедлив шага.
— Не сейчас, молчи, — сказал внутренний голос. — Сначала нужно отвертеться от наказания у директора. Потом разберёшься с Лысым. Он подождёт.
Кабинет директора находился на первом этаже, рядом с учительской. Егор никогда там раньше не был, но знал, где это. Шнырь показывал и даже рассказал, какая там мебель. Дверь была обита коричневым дерматином, с табличкой «Директор детского дома № 4 „Маяк“ Григорьева Н. А.». Егор постучал.
— Войдите.
Нина Андреевна сидела за массивным столом, заваленным папками и бумагами. Это была женщина лет пятидесяти, грузная, с тяжёлым лицом и мешками под глазами. Крашеные в рыжий цвет волосы были уложены в замысловатую причёску, которая стоила ей, наверное, полчаса у зеркала каждое утро. На пальце блистал массивный перстень с тёмным камнем. На стене за её спиной, висел портрет Горбачёва и выцветший вымпел «Победителю соцсоревнования».
Она долго смотрела на Егора, не предлагая сесть. Чумаков стоял у двери, руки по швам, взгляд он не опустил. Смотрел прямо в глаза директрисе.
— Чумаков Егор Викторович, — сказала она наконец. Она не спросила — констатировала. — Тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Мать лишена родительских прав. В графе отец стоит прочерк. В детдоме всего две недели.
Она взяла со стола папку, раскрыла. Пробежала глазами по строчкам.
— Способности не выявлены. Особые приметы — шрам над левой бровью. Характеристика из школы… — она хмыкнула. — «Способный, но замкнутый». Это всё?
Она захлопнула папку и отложила в сторону. Сложила руки на столе. Посмотрела на Егора в упор.
— Сегодня ночью воспитанник Сергей Кривцов, известный тебе как Кривой, был обнаружен в туалете второго этажа с колото-резаной раной правого бедра. Он утверждает, что упал на гвоздь. Врачи говорят, что рана нанесена острым заточенным предметом.
Она замолчала. Ждала, что он скажет. Егор молчал.
— Я знаю, что это ты, — сказала она тихо. — Доказать не могу. Но у меня есть точная информация. Кривцов твердит про гвоздь, как попугай. Пацаны официально молчат. Воспитатели ничего не видели. У меня вроде как нет свидетелей, нет орудия преступления, да и показаний Сергея не будет. У меня нет ничего, кроме моего знания этого места и людей, которые в нём живут.
Она встала из-за стола. Подошла к окну. За окном было серое февральское утро, снег с дождём, голые ветки тополей.
— Ты понимаешь, Чумаков, что ты сделал? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты порезал старшего воспитанника. Того, кто держал здесь порядок. Да, жестокий порядок. Да, иногда несправедливый. Но был порядок. Меня всё устраивало. А теперь порядка не будет. Теперь каждый мелкий засранец, вроде тебя, захочет попробовать на зуб старшего. Начнут тыкать друг друга ложками, бить стульями, когда старшаки спят. Знаешь сколько я таких как ты повидала? Теперь начнётся война. Теперь потечёт кровь. И все это из-за тебя.
Егор молчал.
Она повернулась к нему. Лицо у неё было усталое, даже немного брезгливое.
— Я должна отправить тебя в спецприёмник за это. Там не детдом, там малолетняя зона. Оттуда ты выйдешь либо в могилу, либо в настоящую колонию.
Она смотрела ему в глаза. Он смотрел в глаза ей. Молчал.
— Понятно. Знаешь что, Чумаков. Я не буду тебя пугать. Я таких, как ты, упертых, навидалась по самое не могу. Мне плевать на тебя, и на Кривого тоже плевать. Никуда я тебя не отправлю. Не потому, что ты мне нравишься или не нравишься. План у меня перед областью. Не вовремя всё это.
Она вернулась за стол. Села. Достала из ящика бланк с печатью.
— Сделаем так. Трое суток карцера. Официальная версия будет такой: Драка с Кривцовым накануне. Ты, конечно, туповат, спасибо, наверное, не скажешь, что дала не пятнадцать суток.
Она опять посмотрела ему в глаза. Он молчал.
— Запомни, щенок: ещё один такой случай и я тебя сдам. Лично. С особым удовольствием. Сдам в такую дыру откуда не возвращаются. Наш «Маяк» будешь вспоминать как райские кущи. Ты меня понял?
— Понял, — тихо сказал Егор.
Это было первое слово, которое он произнёс в этом кабинете.
Нина Андреевна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула на дверь.
— Иди отсюда. Жди в коридоре. За тобой сейчас придут.
Он вышел. В коридоре было пусто и тихо. Он сел на деревянную скамью у стены, такую же, как в том спецприёмнике, только синюю, а не зелёную. И стал ждать.
[Система: Санкция получена: Карцер, 3 суток.]
[Квест «Путь к Деду». Этап 2: Не сломаться — активирован.]
[Цель: Пережить трое суток в карцере. Не сломаться психологически. Сохранить самообладание.]
— Трое суток, — сказал внутренний голос. — Это кажется, что ерунда, но это много. Но ты справишься. Ты уже прошёл через худшее. Теперь твой враг просто одиночество, темнота и тишина. Используй это время. Думай. Планируй. Ты выйдешь отсюда сильнее, чем вошёл.
Егор сунул руку в карман, нащупал солдатика. Сжал. Пластмасса была тёплой. Почти горячей. Как будто он тоже знал, что ждёт впереди, и готовился к этому.
Ждал он недолго. Минут через десять в коридоре появился мужчина, которого Егор раньше не видел. Высокий, сутулый, в засаленном ватнике и кирзовых сапогах. Лицо как печёное яблоко, всё в морщинах и коричневых пятнах. Изо рта торчала погасшая папироса.
— Чумаков? — спросил он хрипло. — Вставай, пошли.
Они спустились на первый этаж, потом ещё ниже, по крутым ступеням узкой лестницы, которую Егор раньше не замечал. Лестница упиралась в железную дверь, выкрашенную шаровой краской. Мужчина достал связку ключей, долго гремел, отпирая, потом распахнул дверь.
— Заходи. Трое суток тебе дали. Хлеб и вода раз в день. Ведро в углу. Кричать бесполезно, тебя не услышат. А если услышат, то получишь по шее. Не ссы, заходи, тут и по неделе раньше сидели.
Егор шагнул внутрь.
Подвал был маленьким, метра три на три. Бетонные стены, покрытые пятнами плесени и известковыми разводами. Под потолком горела тусклая лампочка без плафона, голая, на длинном, тонком, шнуре. Света она давала ровно столько, чтобы отличить стену от пола, но не больше. В углу лежал мокрый матрас, брошенный прямо на бетон. Рядом стояло ржавое жестяное ведро. Всё. Больше ничего внутри не было.
Дверь за спиной захлопнулась. Лязгнул засов. Шаги удалились по лестнице и стихли.
Егор остался один.
[Система: Локация: Карцер (подвал). Статус: Изоляция.]
[Эффекты: Сенсорная депривация, холод, голод. Риск психологического слома: 34%.]
[Квест «Путь к Деду». Этап 2 в процессе. Прогресс: 0/72 часа.]
Он постоял минуту, привыкая к полутьме и запаху. Пахло сыростью, плесенью, мышами и ещё чем-то, что он не сразу опознал. А когда опознал, ему стало не по себе. Это был запах страха. Застарелый, въевшийся в бетон запах человеческого страха. Здесь, в этом подвале, до него сидели другие. Много других. Они боялись, плакали, молились, скребли ногтями дверь. И их страх остался здесь навсегда.
Он подошёл к стене. При тусклом свете лампочки разглядеть надписи было трудно. Но их было много. Выцарапанные гвоздём, написанные углём, просто прочерченные пальцем по известковой пыли.
«Здесь сидел Пика. 1982».
«Страдаю за справедливость».
«Не дождётесь».
И ниже, более свежая надпись, выведенная старательным детским почерком:
'День 1. Хер вам.
День 2. Хер вам.
День 3. Хер вам'.
Егор провёл пальцем по этой надписи. Кто-то тоже здесь провёл трое суток, и, похоже, они его не изменили.
Он достал из кармана солдатика. Поставил на край матраса. Пластмассовый пограничник без ноги стоял, прислонённый к холодной бетонной стене, и смотрел в темноту своим нарисованным глазом.
— Вот мы и здесь, — сказал внутренний голос. — Вдвоём. Ничего. Прорвёмся. В прошлый раз, когда я здесь был один ничего не случилось, а сейчас мы вдвоём. Сейчас тебе будет легче…
— Когда прошлый раз?
Тишина.
— Почему ты молчишь? Откуда ты взялся? Что вообще со мной происходит⁈
Егор сел на матрас. Прислонился спиной к холодной бетонной стене. Закрыл глаза. На эти вопросы внутренний голос отвечать ему был не намерен.
Трое суток. Хлеб и вода. Ведро в углу. Кричать бесполезно.
Он открыл глаза и посмотрел на лампочку под потолком. Она горела ровно, без мигания. Давала скудный, желтоватый свет, но хоть это давала. Шнырь говорил о тьме кромешной, а здесь ещё ничего. И это было главное на ближайшие трое суток.
Капля света, матрас и его маленький солдатик.
Он вспомнил, что Шнырь говорил про Кривого: «Он темноты боится. Всегда с ночником спит». Интересно, подумал Егор, а как бы Кривой выдержал здесь? Без ночника. В полной темноте. С крысами, которые наверняка шуршат где-то в углах. С запахом чужого страха, въевшимся в стены.
Он бы сломался в первую же ночь? Приполз бы к двери, стучал, плакал, просился обратно. Потому что темнота — это его страх.
Вряд ли.
А Я? Чего боюсь я? Я сам выдержу здесь три дня без света? — Подумал Егор.
Он думал и не находил ответа. Он боялся многого. Голода. Боли. Унижения. Смерти. Но не темноты. Не одиночества. Не замкнутого пространства. Всё это было знакомо, привычно, почти родное. Он жил в темноте и одиночестве с тех пор, как помнил себя. Маленькая квартира на окраине, где мать пила, а он сидел в углу и ждал, когда она уснёт, чтобы стащить у неё из сумки мелочь на хлеб. Школа, где его дразнили «безотцовщиной» и били после уроков. Приёмник. Детдом. Везде было одно и то же. Ты один, и рассчитывать можно только на себя. Или же нет?
Он точно знал, что он не сошел с ума. Голос внутри был кем-то другим. Ведь он появился вместе с помогающими ему во всем системными уведомлениями. Тот кто внутри не боялся темноты. Он боялся только одного — сломаться и смириться с унижениями. Стать таким, как Вовка. Как Шнырь. Как те, кто пишет на стенах «мама, прости» и ждёт, что кто-то придёт и спасёт. Егор боялся того же самого, опозориться прежде всего перед самим собой.
Они оба знали, что никто не придёт. Никто не спасёт. Только он сам может себя спасти. Сам — но с помощью с помощью возникающих перед глазами подсказок.
[Система: Психологическая устойчивость: Подтверждена.]
[Шанс слома в карцере снижен: 34% → 12%.]
[Прогресс квеста «Путь к Деду»: Текущее состояние стабильно.]
Он лёг. Поджал ноги, чтобы уместиться на коротком матрасе. Накрылся собственной курткой. Закрыл глаза.
Где-то в углу зашуршало. Наверное, крыса. Он слышал, как кто-то бегает вдоль стены, пробует воздух усами, принюхивается к новому запаху. Егор не шевелился. Крыса пошуршала ещё немного и тоже затихла.
Чумаков лежал и смотрел в потолок. Там, в паутине трещин, змеилась новая река. Похожая на ту, что в приёмнике. Как в спальне № 7. Река его жизни. Тёмная, холодная, без берегов. Он плыл по ней уже тринадцать лет. И будет плыть дальше.
Солдатик стоял на краю матраса и смотрел в темноту. Пластмассовый пограничник без ноги. Один на посту. Как и его хозяин.