Глава 15 · Риск в сарае

Приглашение пришло неожиданно — через ту самую Альму, жену старосты, которая когда-то защищала Майру от страшных рассказов мужа. Женщина, запыхавшись, взобралась по тропе, неся не только свежий творог, но и весть: в деревне — «Праздник Урожая Яблок», и все окрестные жители приглашены.

— И вы, милая, со своим книжником, обязательно приезжайте! Свежих лиц давно не видали, да и вам развеяться нужно — не в пещере же киснуть!

Майра колебалась. Выход в люди, под пристальные взгляды, под возможный присмотр брата и его товарищей… Но Игнис неожиданно поддержал идею.

— Нам нужно казаться обычными, — тихо сказал он, когда Альма ушла. — Слишком уж подозрительно, если мы будем прятаться. Мы — новая сыроварня в округе. Нам нужны связи, признание. И тебе… тебе нужен праздник.

Он был прав. Ей отчаянно хотелось нормальности. Хотелось смеха, музыки, запаха жареных яблок и дурацких танцев, а не этого вечного напряжения, висящего в воздухе пещеры, как запах грозы.

Они поехали на телеге, нарядившись в лучшее, что у них было. Майра — в темно-синем шерстяном платье, которое когда-то было праздничным у её матери, с белым льняным передником. Игнис — в своей единственной хорошей рубашке и жилетке, которые делали его похожим на сельского учителя или бедного помещика. Он вёл лошадь, а она сидела рядом, и на душе у неё было и тревожно, и радостно. Как на свидании. Они и были на свидании, чёрт возьми.

Дорога в деревню выдалась долгой, но Майра не замечала времени. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит на его руки, сжимающие вожжи. Сильные, с длинными пальцами, которые она так хорошо изучила за эти недели — и в работе, и в ласках. Он словно чувствовал её взгляд, поворачивал голову, и их глаза встречались. В такие моменты воздух между ними, казалось, искрил.

— Что? — спрашивал он с лёгкой усмешкой.

— Ничего, — она отводила взгляд, но щёки предательски краснели. — Смотрю, как бы ты снова в канаву не съехал.

— Со мной ты в безопасности, — отвечал он серьёзно. — Даже если съедем.

И от этих простых слов у неё тёплело в груди.

Деревня преобразилась. Центральная площадь, обычно пыльная и сонная, была полна людей, огней и шума. Жгли костры, на которых жарили целых поросят и яблоки в меду. Растянули между домами гирлянды из осенних листьев и фонариков. Музыканты — двое скрипачей и парень с барабаном — выводили бойкую, простенькую мелодию. Пахло дымом, едой, пивом и людским теплом.

Майра вдруг почувствовала себя неуютно. Слишком много людей, слишком много глаз. Она невольно придвинулась ближе к Игнису, ища защиты. Он словно понял — его рука легла ей на поясницу, чуть заметно, но надёжно.

— Я рядом, — шепнул он одними губами.

Их появление не осталось незамеченным. Многие оборачивались, здоровались, кивали. Некоторые смотрели с любопытством, другие — с опаской: «А, это те самые, из пещеры». Майра ловила на себе взгляды и улыбалась, держась за руку Игниса. Его рука была тёплой и твёрдой, якорем в этом море чужих лиц.

Она заметила, как пара молодых девок, дочерей трактирщика, откровенно пялились на Игниса. Перешёптывались, хихикали, стреляли глазками. Одна даже поправила корсаж, проходя мимо. Майра почувствовала, как внутри закипает что-то горячее и совершенно незнакомое. Ревность? Она? Сыроварка Майра Крофт, у которой никогда не было времени на такие глупости?

— Что? — спросил он, заметив её напряжённое лицо.

— Ничего, — буркнула она, но руку из его ладони не убрала, наоборот — сжала крепче.

Он проследил за её взглядом и вдруг тихо рассмеялся — довольно, по-мужски.

— Ревнуешь?

— С чего бы? — фыркнула она. — Иди, развлекайся. Вон те красотки уже строят тебе глазки.

— Майра, — он остановился и развернул её к себе. В его глазах плясали смешинки. — Единственная женщина, на которую я смотрю здесь — это ты. Остальных я даже не замечаю.

— Врёшь, — выдохнула она, но от его слов по спине пробежали приятные мурашки.

— Хочешь, докажу? — Он придвинулся ближе, и его голос стал ниже, интимнее. — Весь вечер буду смотреть только на тебя. И если хоть одна девка подойдёт ко мне ближе, чем на шаг — я скажу ей, что мое сердце занято безумной сыроваркой, которая кидается в меня пересоленным сыром.

Она не выдержала и рассмеялась. Напряжение отпустило.

Кэл и его люди были тут же. Они не скрывались. Стояли группой у стены таверны, выпивали кружки эля и наблюдали. Сержант что-то говорил Кэлу на ухо, тот кивал, не спуская глаз с сестры. Майра почувствовала, как Игнис слегка напрягся, но внешне он лишь вежливо поклонился в их сторону, словно приветствуя соседей.

Праздник закрутил их в свою воронку. Альма тут же вручила Майре кружку тёплого сидра и утащила представлять местным хозяйкам. Староста Борн похлопал Игниса по плечу, начав длинный разговор о преимуществах осеннего выпаса. Майра то и дело оборачивалась, выискивая его глазами в толпе. И каждый раз встречала его взгляд — внимательный, тёплый, чуть насмешливый. Он сдерживал обещание: смотрел только на неё, даже когда говорил с Борном о сене и навозе.

Казалось, всё идёт хорошо. Слишком хорошо.

А потом начался танец. Простой, весёлый хоровод, где пары кружились, перехватываясь руками.

— Майра! — Кто-то из молодых парней, кажется, сын кузнеца, схватил её за руку. — Пошли плясать! Чего сидеть!

Она засмеялась, бросила взгляд на Игниса — он стоял в стороне с кружкой, и в его глазах было что-то тёмное, нечитаемое. Но он чуть заметно кивнул: иди.

Она пошла танцевать.

Сначала было весело. Ветер в волосах, быстрые шаги, смех, вихрь огней и лиц. Парень — здоровенный рыжий детина по имени Яков — кружил её так, что мир летел кувырком. Но потом его руки стали задерживаться на её талии чуть дольше нужного, а взгляд — слишком откровенным.

— Майра, а я и не знал, что ты такая… — начал он, наклоняясь ближе.

— Руки убрал, — раздался низкий, спокойный голос прямо над ухом.

Яков дёрнулся и чуть не выпустил Майру из рук. Рядом стоял Игнис. Он не кричал, не угрожал. Просто стоял, и от его взгляда у здоровенного кузнеца, похоже, подкосились колени.

— Я… это… мы просто танцевали, — залепетал Яков, пятясь.

— Танцевали, — согласился Игнис. — А теперь танец закончился.

Он протянул Майре руку. Она, всё ещё тяжело дыша после танца, вложила в неё свою ладонь. Его пальцы сжались, горячие и надёжные.

— Пойдём, — сказал он, и в его голосе звучало что-то, от чего у неё по коже побежали мурашки.

Он не спрашивал, куда. Он просто увлёк её за собой, прочь от костров, от музыки, от толпы. К краю деревни, туда, где стояли тёмные хозяйственные постройки.

— Гарри… — начала она, но он остановился в тени большого стога сена, резко развернул её к себе и впился в губы поцелуем.

Это был не нежный поцелуй. Это был собственнический, жадный, голодный поцелуй. Его язык вторгся в её рот, требуя, забирая. Она застонала, вцепляясь в его рубашку, отвечая с той же страстью. Его руки сжали её талию, приподнимая, прижимая к себе так, что она почувствовала его возбуждение — твёрдое, требовательное.

— Я смотрел, как этот придурок лапает тебя, — выдохнул он ей в губы, — и хотел убить его на месте.

— А я смотрела, как на тебя пялились те девицы, — ответила она, задыхаясь, — и хотела выцарапать им глаза.

Он усмехнулся — коротко, довольно.

— Мы оба сумасшедшие.

— Да. — Она потянулась за новым поцелуем. — Но мне это нравится.

Они целовались, прижавшись друг к другу в тени стога, забыв обо всём на свете. Его руки уже задирали подол её платья, когда вдалеке раздался голос:

— Майра! Майра, ты где?

Кэл.

Они замерли. Игнис выругался сквозь зубы. Майра прижалась лбом к его груди, пытаясь отдышаться.

— Идём, — шепнул он, беря её за руку. — Надо уходить.

— Куда?

Вместо ответа он потащил её дальше, в темноту между сараями. Голос Кэла звучал всё ближе, и Майра понимала: если брат найдёт их вот так, растрёпанных, с покрасневшими губами, подозрения только усилятся.

— Сюда, — Игнис толкнул какую-то дверь, и они оказались внутри небольшого сарая.

В этот момент с неба упала первая тяжёлая капля. Потом вторая. И вдруг дождь хлынул стеной — тёплый, осенний, внезапный ливень, который вмиг превратил праздник в хаотичное бегство. Люди с визгом и смехом бросились врассыпную, прячась под навесы, в дома, в таверну.

Рука Игниса вдруг обхватила Майру за локоть.

— Бежим, — коротко сказал он, и потянул её не к таверне, где уже толпились люди, а в сторону, к краю деревни, где стояли хозяйственные постройки.

Они промчались по мокрой, темнеющей улице, спотыкаясь о разбросанные в панике скамейки. Дождь хлестал по лицу, мгновенно промочив одежду насквозь. Он не отпускал её руку ни на секунду, и даже сквозь холодный ливень его ладонь была горячей. Игнис распахнул дверь первого попавшегося небольшого сарая — видимо, дровяного или сенного — и втолкнул её внутрь, а сам нырнул следом, захлопнув дверь.

Они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу в темноте. Снаружи шумел дождь, а здесь, в этой тесной, пахнущей деревом и пылью клетушке, было слышно только их дыхание и бешеный стук сердец.

— Ты как? — спросил он, проводя ладонью по её мокрой щеке.

Вместо ответа она привстала на цыпочки и сама впилась в его губы.

Тишина. Гул дождя по крыше был приглушённым, утробным. Внутри пахло старым деревом, пылью, сушёной мятой и мышами. Через щели в стенах и под крышей пробивались лучики света от далёких фонарей праздника, выхватывая из темноты грубо сколоченные полки, старые бочки и клубы пыли, танцующие в воздухе.

Они стояли, тяжело дыша, вода с них стекала на земляной пол. Майра откинула с лица мокрые пряди и расхохоталась — от нелепости, от адреналина, от того, что они промокли как мыши.

— Боже, мы…

Она не закончила. Потому что он притянул её к себе и прижал губы к её губам.

Это не был нежный поцелуй. Это была жадная, отчаянная потребность — та самая, что копилась все эти дни напряжения и страха и особенно сегодня, когда он наблюдал за ней в танце с другим, а она ловила взгляды чужих женщин. Она вырвалась наружу вместе с дождём, вместе с адреналином погони, вместе с осознанием, что они живы, что они здесь, что этот миг — их.

Майра ответила с той же яростью. Её пальцы вцепились в его мокрые волосы, притягивая ближе, глубже. Она кусала его губы, и он отвечал тем же — не больно, а жадно, будто пробуя её на вкус впервые и не мог насытиться. Их языки сплелись в мокром, горячем танце, и Майра почувствовала, как подкашиваются колени.

— Я чуть не убил того парня, — прошептал он, отрываясь от её губ на секунду. — Когда он к тебе прикоснулся.

— Я видела, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи. — Мне понравилось.

— Ревнивая?

— Безумно.

Его рука мгновенно обхватила её талию, прижимая к себе, не давая упасть. Через мокрую ткань она чувствовала жар его тела — нечеловеческий, обжигающий, как печка. Он пульсировал под её пальцами, и это напоминание о том, кто он, только сильнее разжигало огонь.

Он оторвался от её губ, чтобы впиться поцелуями в шею — туда, где билась жилка, где кожа была особенно чувствительной. Майра запрокинула голову, вцепившись в его плечи, и застонала. Звук вышел громким, почти неприличным в тишине сарая, но ей было всё равно. Его губы находили новые места — за ухом, вдоль ключицы, ниже, туда, где мокрый воротник платья открывал ложбинку между грудей.

— Гарри… — выдохнула она, и это имя сейчас звучало как молитва.

Он поднял голову, и в полумраке его глаза горели тем самым золотом — не агрессивным, а глубоким, тёмным, полным желания.

— Я здесь, — прошептал он хрипло. — Я весь здесь. Для тебя.

Его пальцы взялись за шнуровку её платья на спине. Мокрая ткань сопротивлялась, узлы затянулись, и он зарычал от нетерпения — низко, почти по-звериному. Майра рассмеялась сквозь прерывистое дыхание и развернулась, подставляя ему спину.

— Режь, если надо, — выдохнула она. — К чёрту платье.

Она услышала, как он выдохнул — то ли смешок, то ли стон. Потом раздался треск ткани — он не стал резать, просто рванул шнуровку с силой, от которой у любой другой женщины остановилось бы сердце. Платье упало к её ногам мокрой тряпкой, и она осталась в одной мокрой, почти прозрачной сорочке.

Он развернул её обратно, и его взгляд… боги, этот взгляд стоил того, чтобы рисковать жизнью. Он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в этой тьме. Благоговейно и жадно одновременно.

— Ты прекрасна, — выдохнул он.

Она не ответила. Вместо этого она рванула его рубаху, пуговицы разлетелись по сараю с тихим стуком. Под ней была грудь — не рельефная, как у каменных статуй, но сильная, гладкая, с твёрдыми мышцами, перекатывающимися под кожей. И шрамы. Старые, длинные, белые полосы — память о битвах, о которых он никогда не рассказывал.

Она провела по ним пальцами, и он вздрогнул, будто её прикосновение было острее любого клинка.

— Потом, — прошептал он, перехватывая её руку. — Всё потом. Сейчас…

Он не договорил. Он просто подхватил её под ягодицы и приподнял, заставляя обхватить его бёдра ногами. Она вскрикнула от неожиданности и вцепилась в его плечи. Он прижал её спиной к стене сарая — грубой, деревянной, пахнущей смолой, — и впился в её губы новым поцелуем.

Его бёдра прижимались к ней, и она чувствовала его возбуждение — твёрдое, пульсирующее даже сквозь мокрую ткань штанов. Это сводило с ума. Она дёрнула завязки на его штанах, и они упали.

Когда его пальцы коснулись её самой сокровенной плоти, Майра застонала ему прямо в губы.

— Ты готова, — выдохнул он, и в его голосе звучало не просто удовлетворение, а что-то глубже — удивление, благодарность. — Ты так готова…

— Не тяни, — прошептала она, впиваясь ногтями в его спину. — Пожалуйста…

Она не успела договорить. Он вошёл в неё одним мощным, плавным движением, и мир вокруг взорвался.

Майра закричала — громко, не сдерживаясь. Дождь за стеной заглушал всё, и это давало свободу. Она могла кричать, стонать, царапать его спину — и никто бы не услышал.

Он двигался внутри неё с ритмом, который был одновременно нежным и неумолимым. Каждый толчок отдавался в её теле волной удовольствия, нарастающей, как прилив. Его руки держали её за бёдра, прижимая к стене, не давая упасть, и эта сила, эта надёжность заставляла её терять рассудок.

— Гарри… — выдохнула она, запрокидывая голову. Стена царапала спину, но она не чувствовала боли — только огонь, растекающийся от самого центра.

— Я здесь, — ответил он хрипло, и его голос звучал низко, вибрирующе, почти нечеловечески. — Я с тобой.

Он изменил угол, чуть сместив бёдра, и Майра вскрикнула — новая точка, новое ощущение, от которого внутри всё сжалось в тугой узел.

— Вот так? — спросил он, и в его голосе послышалась улыбка.

— Да… да, чёрт возьми, не останавливайся…

Он не останавливался. Он ускорил ритм, и Майра чувствовала, как стена за её спиной дрожит в такт его движениям. Она обхватила его ногами сильнее, притягивая ближе, глубже, желая раствориться в нём полностью.

— Хочу видеть тебя, — вдруг выдохнул он и, не выходя из неё, опустил её на пол. Она пошатнулась, но он поддержал её, и через мгновение она уже стояла на коленях на груде старых мешков.

— Иди ко мне, — прошептал он, притягивая её за бёдра.

Она оперлась руками о мешки, чувствуя под пальцами грубую, пыльную ткань. Он вошёл в неё сзади, медленно, давая привыкнуть к новому углу, и Майра застонала, уткнувшись лицом в локоть. Это было глубже. Острее.

Его руки легли ей на талию, большие пальцы поглаживали кожу над бёдрами, пока он двигался — размеренно, мощно, заполняя её целиком. Майра кусала губы, чтобы не кричать слишком громко, но стоны всё равно вырывались наружу, смешиваясь с шумом дождя.

— Какая же ты… — прошептал он сзади, и его голос дрожал. — Такая горячая. Такая моя.

Он наклонился, прижимаясь грудью к её спине, и его губы нашли её плечо. Поцелуй — сначала нежный, потом жадный, с лёгким укусом, от которого по спине побежали мурашки.

Одна его рука скользнула вниз, туда, где их тела соединялись, и его пальцы нашли самый чувствительный бугорок. Майра вскрикнула и чуть не рухнула на мешки, но он поддержал её, не прекращая движений.

— Гарри, я… — она задыхалась, слова не слушались. — Я сейчас…

— Я знаю, — его голос звучал у самого уха, горячее дыханье обжигало кожу. — Я чувствую тебя. Всю. Не сдерживайся.